Его звали Феликс. Феликс Делицын. Женька познакомилась с ним на презентации какой-то исторической книжки, куда ее затащила Лялька попить чайку и поесть бутербродов. Затащила и упорхнула решать свои насущные проблемы. Женька жевала невкусные бутерброды рядом с сутулым и задумчивым молодым человеком. Это и был Феликс.
Женька одно время переводила разные дурацкие книжки. Феликс работал редактором в маленьком издательстве, как раз и занимавшемся иностранной литературой. У них нашлась пара-тройка общих знакомых, и они мило беседовали, пока не вернулась Лялька. Когда они расшаркивались на прощание, Феликс написал свой mail на маленьком треугольном клочке бумажки, который вырвал из записной книжки нервным, резким движением.
Где-то через неделю Женьке понадобилась одна справка, и она ему написала. В ответном письме ей было предложено встретиться. И она согласилась.
Из дневника Женьки:
04.06. Вчера ходила на свидание с Ф. Д. Проводил меня до самого подъезда и даже до руки не дотронулся. Забавно. Не думала, что такое случается в наше время. Он очень хороший и интересный. Хочет опять меня увидеть. И поскорее. Мне с ним легко и просто. Вот только как будет уменьшительное от Феликса? Феля, что ли?! Фелюнчик!
Они встречались у памятника Пушкину. Безалаберная Женька всегда опаздывала и, почти бегом поднимаясь по ступенькам подземного перехода, сразу же видела Феликса, ждавшего ее с терпеливым и упорным видом. Однажды она подошла с другой стороны и минут десять наблюдала, как Феликс, засунув руки в карманы, ходил взад и вперед и, не отрываясь, смотрел туда, откуда обычно она появлялась. Женька испытала минутное, но очень сильное искушение повернуться и уйти. И если бы она это сделала, то никакого романа бы не вышло. Поэтому кое-кому пришлось применить свою абсолютную авторскую власть, чтобы заставить Женьку подойти к Феликсу и дотронуться до рукава его клетчатой рубашки. Он обернулся и заулыбался. Лицо его словно просветлело. Женька тоже широко и радостно улыбнулась ему в ответ:
- Привет! Как дела?
- Все отлично! – отозвался он и протянул ей темно-красную махровую гвоздику на длинном гладком стебле.
- Спасибо. Куда пойдем?
- Куда хочешь.
- Тогда – туда, - Женька махнула рукой в направлении Тверского бульвара, и они отправились в путь.
Обычно они бродили по бульварам, иногда сворачивали в кривые и узкие переулки. Тополя роняли невесомый пух, хрустели под ногами тонкими веточками, воздух пах бензином, зелеными листьями и еще чем-то неуловимо приятным. Женька поедала тающее мороженое. Сладкие белые капли стекали по шершавому вафельному стаканчику. Феликс рассказывал про… Впрочем, какая разница? У каждого дееспособного мужчины есть набор хорошо затверженных баек, которыми полагается развлекать случайных спутников в поезде или девушку, сидящую рядом на скамейке и острым языком облизывающую мороженое. Так что Феликс нес обычную чепуху, а Женька, решившая играть по правилам, в нужных местах хихикала, а в нужных говорила: «Ну, надо же!» Она почему-то боялась испортить этот сюжет и во всем следовала сценарию Феликса. Только один раз она попробовала проявить инициативу, решительным жестом протянув ему на прощание свою узкую теплую ладошку. Феликс вздрогнул и чуть не отскочил, но потом все же пожал. Женька закрыла за собой тяжелую дверь подъезда и усмехнулась: «Интересно, чего он так испугался? Может, он думает, что я – ядовитая?!»
Из дневника Женьки:
11.06. У него холодные и слегка влажные пальцы. Я очарована, но все-таки чего-то не хватает. И в то же время мне нравится быть рядом с ним. Он тонкий и умный. Нам хорошо разговаривать (прямо по Ницше!), как будто мы уже когда-то знали друг друга. Я могу рядом с ним быть сама собой. Это довольно много. Редко с кем такое получается.
Ухаживание было долгим, неторопливым и, на вкус Женьки, слегка отдавало нафталином. Ей казалось, что она перенеслась на сто лет назад, во времена развевающихся подолов, узких вытянутых перчаток и сложных загадочных шляпок. Все было трогательно и сентиментально. Цветы, ежедневные звонки по телефону, приятные прогулки, умные интересные разговоры. Женька ставила цветы в зеленую стеклянную вазу и как-то насмешливо улыбалась, проходя мимо. «К этим цветам надо отрастить белокурые локоны, - думала она. – И еще стоит начать носить длинные юбки, чтобы соответствие было полным!» На самом деле юбок Женька вообще не носила, любила громкую музыку, тяжелые ботинки и, выходя с работы, тотчас же повязывала голову черным платком с изображением черепа и скрещенных костей. Если она смеялась, то на нее оборачивалась вся улица. И, конечно, ей и в страшном сне не могло присниться, что она будет вот так, держась на приличном расстоянии, рядом с мужчиной измерять шагами величину московских улиц и проспектов. Во всей этой истории была некоторая театральность, искусственность, вычурность долго культивировавшегося и потому слегка выцветшего жеста. Женьке словно предлагали сыграть роль в каком-то странном, неизвестно кем поставленном спектакле. Из любопытства она соглашалась. Ей было интересно на время выпасть из своей жизни и ухватить кусочек чужой, стать какой-то другой, совсем на себя не похожей.
Кроме того, в этой старомодности была проверенная временем надежность. Женька оказывалась неразличимым маленьким звеном в одном ряду с прабабками. И в этом, как ни удивительно, тоже было свое особое очарование. Хоть Женька и презрительно хмыкала, расправляя в зеленой вазе темно-желтые розы или растрепанные пионы, но на самом деле ждала звонков Феликса и радостно улыбалась, заслышав его голос в телефонной трубке. В конце концов, он ей просто нравился. У него были легкие движения, стриженые ежиком темно-русые волосы, острые скулы, тонкий нос с горбинкой, глаза, которые в зависимости от освещения и настроения казались то серыми, то зелеными, и узкие губы, временами складывавшиеся в длинную змеистую улыбку. Вежливый, внимательный, он производил впечатление образцового молодого человека и, вероятно, необыкновенно нравился дамам средних лет и сухим чопорным старушкам.
Однажды они сидели на скамейке в сквере у пересечения Борисоглебского переулка и улицы Поварской. Было уже темно, около одиннадцати часов. К вечеру похолодало. Феликс, находившийся на расстоянии полуметра от Женьки, рассказывал ей какие-то байки из своего джентльменского набора. Женька была в майке с короткими рукавами, дрожала от холода и потому его почти не слушала. Ее пальцы замерзли и посинели. Она приложила ладонь к ладони и стала дышать на них, пытаясь согреть.
- Холодно? – спросил Феликс.
- Дд-да.
Тогда он взял ее руки в свои и, чуть-чуть помолчав, продолжил рассказывать. На этот раз пальцы у него были мягкими и теплыми. Женька почти перестала дрожать.
- Ой! Моих рук на тебя не хватает!
- Ничего, мне уже теплее.
Они посидели на скамейке еще немного, потом встали и медленно пошли в сторону метро.
Из дневника Женьки:
18.06. Вчера опять долго гуляли. Теперь я на своей шкуре узнала значение слова «ухаживать». Уходить до полусмерти. Отношения развиваются. Вчера он впервые взял меня за руку. Вернее, за обе, чтобы согреть. А потом сам протянул мне руку при прощании. Прошло ровно две недели с нашего первого свидания. А мне немножко жаль этой неопределенности, балансирования на краю дружбы-приятельства. Хотя, если вспомнить Джека Лондона с его смеющимися богами, то понятно, что долго так продолжаться не могло. И не нужно, чтобы продолжалось. А вот, поди ж ты, все равно жаль. Как будто у нас было много дорог, а мы свернули на одну, утоптанную миллионами.
Потом Феликс уехал по делам в свою родную Рязань, где преподавал в университете историю критики и где жила его мама, большой специалист по Бунину. После его отъезда в Женькиной жизни осталась странная пустота. Нельзя сказать, чтобы она по нему скучала, и в то же время ее реальность уже не была прежней. Женька шла по улице и чувствовала, что какая-то невидимая стена отделила ее от окружающих. В мире не было прежней целостности и полноты, переживание перестало быть идентичным самому себе, у него появилась едва заметная серая тень. «Наверно, я влюблена, - думала Женька, стоя у окна и барабаня пальцами по узкому подоконнику. – Наверно, наверно, влюблена…» Через неделю Феликс вернулся, и они снова бродили по Москве. А когда в первом часу ночи стояли около ее подъезда и прощались, он притянул Женьку к себе, невнятно пробормотал что-то вроде того, что очень соскучился, и начал целовать жесткими узкими губами. Со дня их первой встречи прошло три с половиной недели.
Из дневника Женьки:
28.06. По-моему, я влюбляюсь в Ф. Мне в нем все нравится. Очень хочется до него дотронуться. Сначала – кончиками пальцев до теплой кожи, потом – губами прикоснуться к шее… В нем есть что-то родное и близкое. Я знаю, что обязательно его полюблю. Неужели это Wahlverwandschaft?!
Часто, сидя в кафе напротив Феликса, Женька смотрела в его дымчатые глаза, и ей казалось, что она нырнула в прохладную зеленоватую воду и медленно и неотвратимо погружается в мутную илистую мглу. Его восхищенный взгляд завораживал. Она даже записала в своем блокноте, когда Феликсу случилось пойти помыть руки: «Никогда не смотрите в глаза влюбленного в вас человека…» Женьке, которая по жизни всегда плыла против течения, теперь впервые хотелось расслабиться и позволить реке вынести себя на уютную лужайку. Особенно трудно противостоять этому искушению стало после того, как они сходили на «Догвиль». Всю вторую половину сеанса Женька просидела, вцепившись в руку Феликса. И только тепло этой руки не давало ей забыть о том, что на экране – вымысел, страшная сказка, придуманная Ларсом фон Триером. Если бы не эта рука, ходить бы ей после фильма больной дня два, не меньше.
Было еще светло, когда они вышли из кинотеатра и пошли по набережной в сторону Большого Москворецкого моста. На той стороне темнел окнами «Балчуг», по мосту проносились машины, в воздухе висела легкая желтоватая дымка. Солнце садилось в серо-голубые облака, чуть подкрашивая их нежно-розовым. Феликс и Женька, взявшись за руки, шли по тротуару.
- Хороший фильм, добрый, - сказал Феликс.
- Да, забирает, - откликнулась подавленная Женька. – Особенно последняя сцена.
- Оживающая собака – впечатляющий прием.
- Нет, я про «надо же что-то делать и самой».
- А! Ну, в чем-то Том, может быть, и прав. Вот ты, например, опасна. Куда мне позвонить?
«Это было комплиментом или предостережением?» - часто потом думала Женька, вспоминая этот вечер. И все-таки после «Догвиля» в ней что-то повернулось. И ранее совершенно невероятное - светлая и ясная дорога, заканчивающаяся двумя растущими из одного корня деревьями, перешла из области в фантастики в относительно возможную реальность.
Из дневника Женьки:
30.06. Вчера чудно погуляли. Долго сидели в обнимку на скамейке в парке около ЦДХ. И когда он целовал меня на прощание, то губы были уже не жесткими, а мягкими. Он – теплый, мне хорошо рядом с ним, я рада, что увижу его завтра. Но влюблена ли я? Мне все время кажется, что нужно соблюсти некую меру, чтобы ситуация не переменилась. Следи за собой, будь осторожен…
Феликс часто читал Женьке стихи. Сам он стихов не писал, но зато помнил много чужих. Женьке нравилось его чтение. Оно было чуть-чуть монотонным и необыкновенно подходило к неторопливо сгущающимся летним сумеркам. Обычно они сидели на скамейке в парке. Взгляд Феликса становился каким-то отсутствующим, словно блуждал в неизвестных краях, рука лежала на Женькином плече, и она чувствовала тепло его длинного тела. Феликс был рядом и в то же время где-то очень далеко, так что они были вместе и не вместе одновременно. Женьке очень нравилось это ощущение. У нее, в отличие от Феликса, случалось иногда, что слова сами собой начинали складываться в рифмованные строчки. В основном бывало это с похмелья, в состоянии крайнего благодушия или же предельного раздражения. Однажды, вернувшись домой после свидания с Феликсом, она сидела на кухне, курила и записывала на форзаце любимой книжки Plumed Serpent:
А на его губах
следы чужих стихов,
похожие на страх
несбывшихся желаний.
Он, кажется, влюблен,
и боль воспоминаний
меж нами как стена,
скрывающая сон
от моего безжалостного взгляда,
что видит сквозь туман,
сквозь призрачную мглу,
что нам не надо так,
ах, милый мой, не надо…
Все было хорошо, даже слишком хорошо на непритязательный Женькин вкус. И все-таки ее не оставляло едва уловимое тревожное чувство, чем-то напоминавшее забавный случай из Женькиного детства. Однажды ее повели в поликлинику рвать зуб как раз тогда, когда туда пришли на практику студенты мединститута. Женьку посадили в кресло и велели открыть рот. Но она не открыла. Студенты окружили кресло и стали ласково заговаривать с Женькой, отвлекая внимание от стальных щипцов, спрятанных за спиной у приятно улыбавшейся долговязой врачихи. «Дураки они, что ли? – с недоумением и превосходством подумал упрямый ребенок. – Я ведь вижу, что за спиной они прячут щипцы!» Вот и теперь, хотя ухаживание было образцовым и на редкость благопристойным, по коже пробегал знакомый холодок, когда Женька думала о Феликсе. Однажды она пожаловалась своей подруге Ляльке: «Его поведение безупречно. Он слишком правильный? В этом есть что-то неестественное». «Не парься, Женька! – захохотала Лялька. – Мужчин без недостатков не бывает. Погоди немного – вылезут!»
Впрочем, и Феликс, надо признаться, свою роль выдерживал далеко не всегда. Вот зачем, спрашивается, было ему нужно на первом же свидании дарить Женьке открытку с вороной и лисицей, сидящими на толстой ветке то ли сосны, то ли какого-то другого, не менее основательного растения? Ту самую, на которой лисица устало обнимает растрепанную удивленную ворону. В верхнем правом углу там еще была надпись: «Ты пойми – даже вопрос так не стоит: отдавать сыр или нет…» А вот сыра на открытке не было. То ли его уже съели, то ли так обозначалась некая метафизическая сущность, с которой вороне (Женьке) в любом случае придется расстаться.
В то же время Феликс демонстрировал все признаки влюбленного молодого человека. Он звонил Женьке каждый день, интересовался всеми подробностями ее жизни, настаивал на встречах и страшно огорчался, если она по каким-то причинам отказывалась. Они ходили по Москве, держась за руки, и во всех укромных уголках целовались или долго стояли обнявшись. Женька слушала частые глухие удары его сердца и думала о том, что, по идее, должна быть счастлива. Не может не быть счастлива. Тем не менее, происходящее казалось ей не совсем правдоподобным, как будто не она, а какая-то другая призрачная девушка подставляла Феликсу щеку для поцелуя у памятника Пушкину. Это раздвоение Женьке не нравилось. Оно делало более отчетливой ту тонкую серую тень, которую с некоторого времени приобрели окружающие ее предметы.
Женька встречалась с Феликсом примерно через день. Они гуляли по бульварам, сидели на скамейках под деревьями, равнодушно шелестевшими глянцевой июньской листвой. Феликс смотрел на Женьку нежно и печально, как будто боялся, что она исчезнет, и Женьке было слегка неловко под этим ласковым влюбленным взглядом. Ей все чудилось, что она Феликса невольно обманывает, что он смотрит на нее, но видит кого-то другого. Женька даже записала в своем дневнике: «Не следует мешать влюбленному выдумывать тебя такой, какой ему хочется…». По всему выходило, что в это время существовало как минимум три Женьки: во-первых, та, которой она была наедине с собой, во-вторых, та, которой она себя чувствовала рядом с Феликсом, в-третьих, та, которую этот Феликс выдумал. И не всегда было возможно вот так с ходу взять и определить, какая из них настоящая.
Кроме того, у Женьки иногда появлялось почти не заметное, но очень настойчивое ощущение того, что Феликс дает это представление вовсе не для нее, даже не для той полупрозрачной особы, которую создал в своем воображении. Главным героем шоу был он сам. Это для себя он рассказывал забавные истории и анекдоты из своего прошлого, это ради себя он терпеливо ждал ее у памятника Пушкину, это с самим собой он вел долгие глубокомысленные беседы в кривых московских переулках. Он восхищенно смотрел на Женьку, но любовался не ею, а своим отражением в ее глазах, словно упиваясь абсолютным совершенством преподносимого ей образа. А она была зеркалом. Всего лишь хорошим зеркалом, с блеском отражавшим предъявляемое ей великолепие. От Женьки требовалось вовремя улыбаться, подавать нужные реплики и заинтересованно смотреть Феликсу в глаза. Все остальное не было востребовано, оставалось где-то там, за скобками этого ухаживания. И было непонятно, что же делать с этими лишними, но ведь все равно принадлежащими Женьке частями. «Бороду-то я сбрею, а вот умище куда девать?» - иногда с усмешкой вспоминала она анекдот про Карла Маркса и школьного сторожа.
Впрочем, эти смутные подозрения не были ни чувством, ни даже пред-чувствием, разве что оттенком, возможностью предчувствия. Так, легкий привкус горечи в бокале со сладким любовным напитком. И не заведи Феликс однажды разговора о Френсисе Макомбере, вряд ли бы Женька задумалась обо всем этом серьезно. Разговор случился в самом конце июня. Они шли по Спиридоньевскому переулку. Было около семи часов. Навстречу им попадались усталые люди, которые спешили домой, к телевизору и холодильнику, урчащему белым глянцевым боком. Феликс рассказывал о том, как он сказал одной даме, преподающей у них в университете зарубежную литературу, что у Хемингуэя в «Недолгом счастье Френсиса Макомбера» сказано все о женщинах, и как его за это обвинили в сексизме. «Все о женщинах? – переспросила Женька. – Жаль, что я не читала этого рассказа».
На следующий день, покопавшись в интернете, она выяснила, что Феликсу невольно соврала. Рассказ этот она читала, но ничего похожего из него не вывела. Речь там шла не о женщинах, а о власти. Женька сидела перед своим компьютером и, машинально двигая по столу раскрытый ежедневник, думала о том, что очень глупо сводить все разнообразие женских характеров к миссис Макомбер. И если в рассказе, действительно, все о женщинах, то тогда получается, что отношения мужчин и женщин - это постоянная борьба, в которой счастливого исхода не может быть никогда. Нельзя сказать, что Женька была помешана на идее счастья, но борьбы ей в жизни хватало и без Феликса. Она немного встревожилась и решила этим же вечером попросить у него разъяснений. «Свободные люди никому не нужны», - сказал Феликс, посмотрев на нее сверху вниз и загадочно улыбнувшись.
Из дневника Женьки:
01.07. По-моему, Ф. ошибается. Хотя, конечно, каждый волен интерпретировать Хэма по-своему. Но мне кажется, что смысл рассказа не в этом. Френсис Макомбер не становится свободным. Оба они – и он, и его жена – несвободны, потому что свободы нет ни внизу, ни вверху. Просто он всегда был слабым и подавляемым, а стал сильным и готовым подавлять. А чтобы стать свободным, нужно за рамки системы этой выйти. И единственный человек, который в этом рассказе действительно свободен, – это проводник. Что ж, если все дело в свободе, то мне это нравится. Чем-чем, а уж свободой меня не испугаешь. Я ее люблю.
Далеко не каждое свидание с Феликсом оказывалось удачным. Если в один день Женька возвращалась домой, полная нежных чувств и сладких воспоминаний, то на другой совсем наоборот – она ругалась, плевалась и думала: «Зачем, зачем мне это нужно?! Ведь он мне даже не нравится!» Соотношение удачных и неудачных встреч было абсолютно четким: ровно один к одному. И, может быть, именно эта двойственность и заставляла Женьку, обычно избегавшую всего идеального, продолжать эти образцовые отношения. Ведь, несмотря на весь романтический антураж, иногда у Феликса случались провалы в иную, темную и совершенно непонятную Женьке реальность. Чаще всего это происходило после долгих страстных поцелуев. Феликс словно забывал о своей роли и начинал говорить странные вещи. В таких случаях внутри у Женьки сразу щелкал неизвестно кем поставленный предохранитель. Она мгновенно трезвела, вспоминала о том, где находится, и начинала смотреть на Феликса с легкой усмешкой. Карточный домик идеальной любви разваливался прямо на глазах, и карты бесформенной кучей оставались лежать на столе.
Из дневника Женьки:
03.07 Странно, мы хорошо и легко общаемся, пока телесный контакт минимален (Ф. может на ходу обнять меня и поцеловать), но стоит нам начать целоваться по-настоящему, как все сразу идет вкривь и вкось. Ф. тут же забывает о том, что он – всеобщий любимец, и становится достаточно неприятным типом. Зачем-то начинает говорить о своем богатом прошлом, как будто я настолько идиотка, что могу решить, будто он дожил до своего возраста девственником!!! Да, наши отношения так или иначе закончатся, но зачем вспоминать об этом, когда они еще и не начались? Ведь могут и не начаться…
Однажды они договорились пойти погулять в Коломенском. Выбранный день был чудесным – теплым, но не слишком жарким. Феликс и Женька встретились у выхода со станции метро и, взявшись за руки, вынырнули на поверхность. Весело смеясь, дошли до парка, пробежались по дорожкам и спустились к Москве-реке, где долго стояли обнявшись. Феликс целовал Женьку и, казалось, никак не мог оторваться. Проплывали катера, летали комары, мимо шли люди с собаками, он выпускал ее на мгновение и снова, как в трансе, тянулся к ее покрасневшим и пересохшим соленым губам. Женька устала, ее кусали какие-то мошки, кто-то насмешливый в ее голове мерно отсчитывал продолжительность каждого поцелуя, и все-таки, словно завороженная, она никак не могла взять и произнести простые слова: «Хватит, пойдем». Под конец поцелуи стали больше походить на укусы, сделались почти формальными, из них исчезли всякая сладость и упоение. «Пойдем, - сказала Женька. – Пойдем! Нам пора, а то совсем стемнеет. И есть уже очень хочется».
Они шли по парку и говорили о еде. Женька созналась в своей полной неспособности изготовить что-либо съедобное и вспомнила о необыкновенно вкусных котлетах своей мамы.
- Хотя мама раньше тоже, - добавила она напоследок, - не очень хорошо готовила. Теперь у нее получается намного лучше!
- Ну вот, и ты в шестьдесят будешь хорошо готовить. Обязательно позови меня на свой день рождения!
И вот тут с Женькой произошла одна штука, не случавшаяся с ней уже очень давно. Все окружающее вдруг отодвинулось на миллионы парсеков, и она оказалась в безвоздушном пространстве, в абсолютном, полном одиночестве. Они по-прежнему шли по парку. Феликс продолжал что-то рассказывать, она механически улыбалась, кивала головой и поддакивала. Он был рядом, но на самом деле где-то очень далеко, где-то на границе этой холодной бездушной вселенной. Женьку окружала плотная космическая тьма, у нее даже не было сил закричать, хотелось только упасть на недавно скошенную траву, закрыть лицо руками и постараться ничего не слышать и не чувствовать.
Потом они сидели в кафе, Женька смотрела в окно на темноту, сияющую огнями реклам, на фары пролетающих мимо машин, на посетителей, жующих и глотающих с таким видом, как будто они заняты главным делом своей жизни. Лицо Феликса, сидевшего напротив и продолжавшего говорить, было чужим и даже враждебным. Острые скулы, крючковатый нос, извилистая линия узких надменных губ. «Черт побери! – думала Женька. – Черт побери, какие там шестьдесят лет! Я не собираюсь всю жизнь смотреть на это лицо».
Когда они вышли из кафе в теплую летнюю ночь, и Женька вдохнула запахи бензина и остывающего асфальта, услышала вкрадчивый шорох шин и далекие паровозные гудки, тогда эта странная, отделившая ее от мира пленка внезапно порвалась, и все вернулось. Все, кроме Феликса, оставшегося где-то там, в мегапарсеках отсюда, на самом краю безмолвной Женькиной вселенной. Они дошли до метро, спустились вниз, минуты две подождали поезда, зашли в полупустой вагон и сели на жесткое коричневое сиденье. Феликс хотел взять Женьку за руку, но она мягко убрала свою ладонь, как бы не заметив этого движения. И рука Феликса так и осталась лежать на ее черной сумке жалким и никому не нужным обломком прошедшего вечера. Из дневника Женьки:
05.07. Ну вот, я почти влюбилась, но тут вмешались иные силы. Наверно, все случилось из-за того, что мы слишком долго стояли на берегу реки. А это не то место, где можно стоять слишком долго. Такой милый, но скучноватый, полупромышленный пейзаж. Вероятно, таких вещей Ф. не чувствует. Ему было хорошо, он меня обнимал и не хотел отпускать, как будто решил остаться в этом мгновении навсегда. Вероятно, ему неизвестно, что никакого навсегда нет и счастья тоже нет, есть лишь короткая остановка на нашем бесцельном пути. Еще Ф. сказал, чтобы я позвала его в гости на свое шестидесятилетие. Конечно, он шутил, но здесь все равно есть что-то по Фрейду. Нам не по шестьдесят, мы идем по парку, летние сумерки, огромное облачное небо и впереди еще – целый роман. В чем же дело? В том, что этот роман подчеркивает то преходящее, которое скоро будет утрачено. Может и не скоро, но в любом случае раньше шестидесяти. Да и сама жизнь – всего лишь временное явление. Я подумала об этом, и мне стало так плохо, так страшно! Почти как тогда в детстве, когда я проснулась ночью и подумала, что умру...
Так и продолжалась эта история, бросавшая Женьку то в одну сторону, то в другую. Несмотря на все сомнения и несовпадения, она продолжала встречаться с Феликсом. Разумеется, Женька считала, что в любой момент может встать и уйти, прекратить эти странные отношения. Но это была неправда. На самом деле характер Феликса был загадкой, которую Женьке страшно хотелось разгадать, ее притягивали его сложность и неоднозначность. Ну и, кроме того, если вспомнить конец истории со щипцами, у нее просто не было другого выхода. Тогда в поликлинике, посидев немного с закрытым ртом и понаблюдав за взрослыми, упорно старавшимися ее обмануть, Женька сообразила, что придется сделать вид, будто она им поддалась. Потому что никаким иным способом из этого кресла ей было не выбраться.
Что ж, теперь самое время познакомиться поближе с нашей героиней, девицей вздорной, упрямой и раздражительной, угодить на которую невозможно. Вот же, например, встретился ей чудесный молодой человек, волею случая никому не принадлежащий и очень, по всей видимости, от того страдающий. Надо ведь хватать, пока не поздно, брать его под белы рученьки и вести к себе, в свой домашний рай, кормить котлетками и картофельным пюре, поить упоительным компотиком, чтобы расслабился, распустил ремень и пожелал невольно в раю этом остаться навсегда, навеки. Так нет же! Глупая девица будет вертеть носом, принюхиваться, выискивать и названивать своей подруге Ляльке: «Он слишком хорош. Что-то здесь не так!» Как будто зовут ее не Евгения Станиславовна, а Станиславский К.С., собственной персоной, дрыгая ножкой, кричит в темноте театрального зала: «Не верю!»
Впрочем, никакого домашнего рая у Женьки не было. Была съемная хрущоба в Марьиной роще, все вещи в которой рассыпались от простого прикосновения. Было их в квартире немного: шкаф с перекошенными дверками, старая тахта, хромоногий письменный стол и низкое пыльное кресло с деревянными подлокотниками, один из которых был наполовину отломан. Раньше на стене еще висел ковер с тиграми, морды у которых почему-то были квадратными. Но Женька решила, что тигры – это уж слишком, и, как только въехала, содрала ковер со стены и затолкала под тахту. На стене осталось большое желтое пятно, напоминавшее ей почему-то о бескрайних просторах пустыни Гоби. Женькино присутствие выражалось только стоящим на столе компьютером и горой книг на полу, достававшей ей примерно до середины бедра.
Любая квартира несет на себе отпечаток души и характера своего владельца, и потому нет ничего пустее и безнадежнее съемного жилища, в котором эти отпечатки наслаиваются один на другой до полного стирания и обезличивания. Вся окружавшая Женьку обстановка подчеркивала непрочность, временность ее пребывания в этом месте. В любой момент хозяева могли передумать и попросить ее съехать. Женька чувствовала себя живущей на станции и ничуть не тяготилась присутствием чужого хлама. И она, и вещи существовали параллельно, каждый в своем собственном мире.
Дом, где она жила, был похож на положенную на бок, покосившуюся букву Г. Женькина квартира была на третьем этаже. В подъезде пахло чем-то затхлым, то ли старой краской, то ли застоявшейся, давно заплесневевшей жизнью. Женькины окна выходили во двор на недавно отремонтированную и сияющую всеми цветами радуги детскую площадку, вокруг которой росли два чахлых тополя и роскошный раскидистый клен. Под кленом стояли две зеленые скамейки, на которых целыми днями сидели и вели глубокомысленные беседы местные старушки.
Образ жизни у Женьки был самый беспорядочный. Постоянной работы у нее, как правило, не было. Иногда она нанималась переводить на переговорах, иногда бралась за письменные переводы, иногда давала уроки. Если же она все-таки устраивалась на полный рабочий день, то обычно долго не выдерживала. Месяца через два-три Женьку охватывало необъяснимое отвращение к работе, к другим сотрудникам и даже к самой себе, сидящей в офисе как собака на привязи. Еще ее крайне угнетала необходимость рано вставать и в одно и то же время являться на работу. Конечно, было очень приятно иметь постоянный доход и получать в начале каждого месяца пухлый белый конверт, но еще приятнее было просыпаться по утрам тогда, когда захочется, и самой решать, что и как она будет делать. Поэтому Женькино финансовое положение было достаточно шатким, и часто ей приходилось изворачиваться, чтобы наскрести денег хотя бы на квартиру.
Как раз этой весной Женьке в очередной раз надоело ходить по друзьям и просить в долг, и она устроилась на работу в фирму, занимавшуюся перевозками ценных грузов. Работа была не слишком интересной, было ее к тому же не очень много, так что Женька начала уже откровенно скучать и ко времени знакомства с Феликсом успела изучить строение потолочных плит в своей комнате и расположение царапин, полученных ее рабочим столом за время долгой и беспорочной службы.
Все это, разумеется, никак не объясняет, почему Женька упорно не доверяла своему поклоннику и вместо того, чтобы наслаждаться его вниманием, выискивала в безупречном поведении Феликса разные подвохи и несоответствия. Может быть, просто потому, что она не любила сладкого? Действительно, от сентиментальных сцен ее тошнило, а в тех местах романтических фильмов, где нормальные девушки замирали и роняли слезу, Женька начинала противно хихикать и трястись вместе с креслом, вызывая справедливое негодование соседей по ряду. Если душещипательная сцена случалась в жизни, то Женька терялась, не зная, что нужно делать и о чем говорить. Однажды она и Феликс стояли обнявшись около Женькиного подъезда. Было уже довольно поздно, и у Феликса оставалось не так много времени, минут пятнадцать, если он хотел успеть на метро. И вот, изо всех сил прижимая Женьку к себе, Феликс произнес: «Ах! Как хотелось бы стоять так всю жизнь!» «Не верю!» - тут же, не успев даже подумать, ответила Женька. Феликс нервно засмеялся и сказал: «И правильно делаешь!» И романтическое настроение, к ее большому удовольствию, было испорчено.
А, может быть, все дело было в песне Ирины Богушевской, которую Женька постоянно слушала в это самое время. Называлась она «Шарманка-осень». В ней говорилось о любви как о надоевшей, давно знакомой игре, в которой предсказуем каждый шаг и каждое движение. Именно затверженную раз и навсегда, фальшивую мелодию шарманки и напоминало Женьке идеальное ухаживание Феликса. Песня пророчила ей неизбежное расставание, после чего кто-нибудь другой снова заведет эту старую шарманку. Она привычно улыбнется, выронит перчатку и будет ждать осени, которая сыграет ей всю ту же мелодию прощания.
Осень, осень, детская шарманка.
Нелепый и фальшивый звук.
Он меня целует. Зонтик и перчатки
Неловко падают из рук.
… … …
Осень. Осень. Глупая игрушка.
Где ты, мой друг, и ты, мой друг?
Вновь меня целуют в губы и послушно
Перчатка падает из рук.
Женька пускала эту песню много раз подряд и думала о том, что дым в глазах героини намекает на то, что ее настоящая любовь осталась в прошлом. И, наверно, именно поэтому ей так скучны эти постоянные повторения. Ведь все равно нет и никогда не будет того единственного, который ей на самом деле нужен. А вот у нее, Женьки, не было даже сожалений, если не считать сожаления об их отсутствии. Так что, какой там дым, даже пепел был давно развеян по ветру! Из этого можно заключить, что Женькино сердце было вполне свободно, и никакие остатки былой привязанности влюбиться в Феликса ей не мешали.
Но, может быть, проблема действительно была в том, что Феликс был слишком уж хорош? Его безукоризненное поведение весьма раздражало Женьку, записавшую в своем дневнике: «Он ведет себя почти безупречно. И если бы не это “почти” с ним было бы скучно». Вообще Феликс уделял много внимания впечатлению, которое он производил на окружающих. Он часто говорил о своем умении находить общий язык со всеми, рассказывал о том, как хорошо все к нему относятся, как все его любят. «Ну да, все, – думала Женька. – А я?! Нет, он ошибается. Хорошего человека любить невозможно. У него ведь нет недостатков!»
Впрочем, достаточно рано она начала подозревать, что попытки Феликса быть приятным абсолютно всем не более, чем вежливая маска, тепленькая, ни к чему не обязывающая любезность. Женька сама на своей работе проделывала нечто подобное. Главное было мило улыбаться и делать вид, что искренне увлечена тем, что тебе рассказывают. Никого не интересовало, что она думала и как на самом деле относилась к собеседнику. Хватало простого знака, намека на подобающее уважение. Женька пользовалась этим в полной мере, так что не всегда даже вечером помнила, о чем днем ей говорили коллеги. Вот и Феликс, думала она, не желая или просто боясь вступать с миром в полноценный контакт, спрятался за маску человека, приятного всем во всех отношениях. А на самом деле между тем, что он являл, и тем, чем являлся, существовала большая разница. Но эта привлекательная, рассчитанная на внешний успех вывеска никогда не могла бы понравиться Женьке. Она не любила штампов и очевидных, лежащих на поверхности выводов.
Вечерами, расставшись с Феликсом, она подолгу сидела на своей кухне, курила и думала о том, что впервые в ее жизни все идет так гладко. Так основательно ухаживают только тогда, когда собираются где-нибудь через полгода предложить руку, сердце и кучу немытой посуды. А ей это надо? Женька родилась в провинциальном городе, почти все ее одноклассницы и однокурсницы давно уже были солидными замужними дамами, и добросердечные родственники не упускали ни одной возможности напомнить ей о том, что женщина должна быть замужем и что дети нужны для того, чтобы в старости было на кого обижаться. Мнение на этот счет самой Женьки было довольно расплывчатым. С одной стороны, оно вроде бы и надо, а с другой, ей и своей грязной посуды хватало вполне. На упреки же родных и близких, на горькие их слезы и стенания нахальная девица всегда отвечала одной и той же фразой: «А не за кого!» И вот теперь, представьте ее ужас, вдруг появляется достойный экземпляр мужского пола, по виду готовый немедленно предложить ей, Женьке, стать неотъемлемой частью своего домашнего хозяйства!
«Надо устроить ему экскурсию, - прикидывала Женька, - привести сюда, пусть посмотрит, как я живу». Кухня производила удручающее впечатление. Обшарпанные стены, пожелтевший потолок, черный квадрат окна, на котором даже не было занавески. Лучшие да, пожалуй, и худшие времена мебели давно прошли. Плита, которую Женька несколько раз честно пыталась отчистить, стала от этого только еще ржавее. Два колченогих деревянных стула, стол, покрытый синей клетчатой клеенкой, посередине которого стояли зеленая стеклянная ваза с цветами, ребристая пепельница и тарелка с засохшей корочкой белого хлеба. Единственное, что нравилось Женьке на этой кухне – старый пузатый холодильник «Юрюзань», у которого была длинная металлическая ручка, щелкавшая зловеще каждый раз, когда Женька открывала дверцу.
Из дневника Женьки:
07.07. Совершенно не представляю, куда могут зайти наши с Ф. отношения. Вернее, умом понимаю, что могут зайти далеко. А вот предчувствий - нет. Как-то он сказал обо мне: «Ждал свою девушку». Меня это покоробило. Наверно, оттого, что я не чувствую себя его девушкой. Да и вообще, моя склонность ответная. И если исчезнет причина, закончится и следствие. Вчера мне пришла в голову такая фраза: «Она знала, что если он попросит, то она ответит ”да”, и временами его за это ненавидела». Все дело в том, что нет никаких разумных причин ему отказывать. Никаких, кроме моего собственного абсолютно неразумного упрямства!
Вот такая сложная и противоречивая девочка-Женечка попалась на пути нашего замечательного героя. Период ухаживания, когда они ходили вокруг да около и присматривались друг к другу, с неотвратимой неизбежностью приближался к своему завершению. Однажды Женька по своему обыкновению сидела на кухне, ждала звонка Феликса, курила, рассматривала висевший на стене позапрошлогодний календарь и размышляла о том, что основные сближающие события случались через определенные промежутки времени. Первое свидание состоялось третьего июня. 17 июня, ровно через две недели, Феликс впервые взял ее за руку. 27 июня произошел трогательный первый поцелуй. «Наверно, в этом есть своя закономерность. Может быть, построить график?» - лениво думала она. По ее подсчетам, решающий шаг должен был случиться где-то недельки через две, в двадцатых числах июля. После чего, как она надеялась, начнется наконец их настоящее сближение.
Несколько лет назад Женьке случилось посетить спектакль «Месяц в деревне» театра-студии Петра Фоменко. Чудесный спектакль, да и сам по себе театр очень хороший, а особенно – актриса Галина Тюнина, которой, пользуясь случаем, мы выражаем свой глубочайший респект. Что касается Женьки, то она под впечатлением от спектакля взялась даже перечитывать Тургенева. Впрочем, пьеса ее разочаровала: в ней не было главного – страсти. Тургеневская Наталья Петровна – это неудовлетворенная истеричка, жадно цепляющаяся за жизнь. Совсем иной получилась она у Галины Тюниной. Ее Наталья Петровна – это женщина, захваченная страстью, вихрем, несущим разрушение абсолютно всем - и ей самой, и ее семье. Она бы и рада остановиться, но ничего не может с собой поделать. Противостоять этому вихрю невозможно, так что не только мальчик-учитель, но и весь зал влюбился в Галину Тюнину. Женька долго не могла забыть последний крик Натальи Петровны: «Вы все, все хорошие люди!» - и надломленный жест ее вскинутой вверх и бессильно падающей руки. Так вот, рядом с этим вихрем ходит и всех наставляет тоже влюбленный, но очень благоразумный герой-резонер. И зовут его – Ракитин.
Из дневника Женьки:
11.07. Нет ничего смешнее влюбленного интеллектуала. Такое ощущение, что они не понимают, зачем им тело. Дано мне тело, что мне делать с ним… Глаза – чтобы читать книгу, пальцы – держать ручку или нажимать на клавиши компьютера, ноги – носить рукописи в редакцию.
Внешне Феликс был ей довольно симпатичен. Он был худым и легким, одевался в джинсы и широкие футболки, при ходьбе чуть-чуть раскачивался из стороны в сторону и в разговоре слегка наклонял голову к своему собеседнику. Но при всем при этом у Женьки оставалось от него впечатление не-вполне-присутствия. Он словно бы выпадал из реальности, то ли не умея по-настоящему за нее зацепиться, то ли просто не помещаясь в предложенных рамках. Как-то Женька долго разглядывала его фотографии. Альбома у Феликса не было, небольшая кучка фотографий хранилась в ящике его письменного стола в надорванном белом конверте. Так вот, везде – и среди серьезных черно-белых однокурсниц, и в веселой общажной компании, и на чьей-то, уже цветной, свадьбе – Феликс и присутствовал, и не присутствовал одновременно. Он был с ними, с людьми на фотографиях, и в то же время – отдельно, как будто продолжал находиться в каком-то своем, недоступном для всех остальных мире.
Эта же отделенность оборачивалась неуверенностью и некоторой нелепостью движений. Если Феликс садился на стул, то было видно, что сидеть ему неудобно. Если разваливался в кресле, то очень осторожно, так, чтобы можно было в любой момент вскочить. На мягком диване он лежал как будто на голой земле, подобравшись, в напряженной и скованной позе. Ни разу при Женьке он не сделал свободного полноценного жеста. Его рука начинала описывать круг и останавливалась где-то на полпути. Он брал предметы так, как будто боялся, что они его укусят. И предметам, в свою очередь, тоже было крайне неудобно лежать в его неловкой медленной руке, напоминавшей Женьке лапку небольшого пугливого животного. Пожалуй, только книги он листал спокойно и уверенно, брал их за корешок и, ласково оглаживая, перебирал пальцами тонкие страницы.
«Его тело какое-то неживое», - думала Женька, сидя рядом с Феликсом на лавочке в парке. Он ее обнимал, но в то же время сидел, от нее отодвинувшись, так что из них получилось подобие треугольника. Женька, лишившись опоры, почти повисла в воздухе и изо всех сил старалась не упасть. И так было всегда. Если Феликс обнимал ее на ходу, то ей в бок непременно впивалась выступающая острая кость или пластмассовая застежка его черного рюкзака. Если начинал целовать, то у Женьки тут же затекала неловко запрокинутая шея. Его тело все время оказывалось там, где его не должно было быть, принимало в пространстве такие положения, что сохранить равновесие рядом с ним было практически невозможно.
Из дневника Женьки:
14.07. Вся идеальность Ф., как я и подозревала, не без подводных камней. Это идеальность именно в духе Ракитина. Ф. идет рассуждать, сидеть перед компьютером, бродить по улицам, смотреть на небо, читать и думать, но только не трахаться. Тело здесь почти лишнее.
Феликс любил целоваться и утверждал, что делает это хорошо. Так ему, по его словам, говорили многие девушки. Женька не спорила, хотя ее ощущения не были однозначными. Да, ей нравились его поцелуи. Когда Феликс ее целовал, глаза его затуманивались и становились отсутствующими, губы краснели, делались широкими, влажными, чуть-чуть вывернутыми наружу. Но он никогда не мог вовремя остановиться, словно забывал обо всем, проваливался в какую-то иную реальность, из которой, казалось Женьке, ему не было выхода. И в этой реальности не было места ни ей, ни ее желаниям. При всем самозабвении ему не хватало настоящей страсти, потому что страсть нельзя испытывать в одиночку. Женька оставалась вне рамок его мира – он ее просто не чувствовал. Она снова оказывалась статисткой в представлении, даваемом им исключительно для своего удовольствия.
Из дневника Женьки:
17.07. Ф., по-моему, как всякий интеллектуал – человек исключительно рациональный. В нем слишком мало тела. Он не может просто взять и поплыть по течению. Он страстный, но эта страсть как бы дискретна. Такое ощущение, что разум пытается контролировать физиологию, но не получается или не совсем получается. А на самом деле нужно просто отпустить свое тело на волю, все равно оно долго не прогуляет – соскучится!
Феликс жил в пяти минутах ходьбы от метро «Октябрьское поле», в квадратном девятиэтажном доме, построенном в начале семидесятых. Его угловая квартира находилась на втором этаже. Окна выходили во двор на детские качели, мусорные контейнеры и на маленький скверик перед точно таким же соседним домом. Очевидно, что задумывалась эта квартира как однокомнатная, но потом в голову архитектора пришла гениальная мысль перегородкой разделить единственную комнату на две части. Феликс говорил, что это очень удобно – к нему часто приезжают друзья, и он может их не беспокоить, когда работает по ночам. Наверно, это было правильно, но Женьке, не любившей низких потолков и узких помещений, всегда казалось, что в квартире не хватает воздуха.
Феликс в основном работал дома. Он редактировал переводы художественной литературы и писал разные статьи для газет и журналов. Эти занятия не приносили много денег, но на жизнь хватало, так как Феликс в отличие от Женьки проживал в своей квартире. Еще он занимался акмеизмом и все свободное время просиживал в архиве и в Исторической библиотеке. Женька видела его научные статьи, они были сделаны на высоком уровне и написаны хорошим языком.
Ей нравилось с ним разговаривать. Он прочел массу умных книг, помнил наизусть множество стихов и с легкостью определял, откуда автор взял ту или иную цитату. По роду своей деятельности Феликс хорошо разбирался в современной литературе и исправно снабжал Женьку последними сплетнями из жизни писателей и литературных критиков. Женька же была ленива и всегда читала не то, что нужно, а то, что ей нравилось. А так как нравилось ей не так уж много, то образование ее страдало существенными недостатками. В этом отношении Феликс был для нее недосягаемым образцом. Однако в том, что касалось живой жизни, Феликс проигрывал ей сразу, еще на старте, так как жизнь он изучал исключительно по книгам. Главным же и любимым занятием Женьки было наблюдение и размышление об увиденном. Она обожала решать психологические задачки, и это ее неуемное и жадное любопытство уже не раз послужило причиной самых разных безобразий и неприятностей. Женька умела получать удовольствие от простейших вещей и, если чем-нибудь увлекалась, то напрочь забывала обо всем остальном. Феликс же постоянно твердил о том, что самое важное – это чувство меры. Он считал себя человеком золотой середины. Именно поэтому, по его мнению, ему удавалось так хорошо со всеми ладить. «Мое главное разногласие с Библией, - сказал он Женьке однажды утром, - это пренебрежение теплым. Почему я должен быть обязательно холоден или горяч?!»
Из дневника Женьки:
20.07. Ф. прекрасно чувствует форму, но содержание от него ускользает. Вероятно, это потому, что содержание в первую очередь обращено к собственному опыту и должно быть соотнесено с собственными наблюдениями над жизнью. Такие, как он, хорошо умеют думать, а жить не умеют. Перекос в сторону структуры. Если воспользоваться терминологией Серебряного века, то я – стихийна, а Ф. – вполне аполлоничен. Он умный, а у всех умных бывает горе от ума. Читайте же, е-мое, Грибоедова внимательнее!
После того, как 23 июля Женька впервые осталась ночевать у Феликса, она стала проводить в его квартире довольно много времени. Атмосфера в ней была какой-то нежилой и напоминала Женьке ее собственную съемную хрущобу. На всем лежал отпечаток гостиничной пустоты и безличия. Большая часть мебели досталась Феликсу от прежних хозяев. Он только купил себе письменный стол, раскладушку и перевез из Рязани часть книг вместе с книжными полками. В маленькой комнате, которую Женька тут же обозвала про себя «гробиком», стояли узкая кровать, старый кухонный стол с дырой вместо ящика, на котором лежала гора книг и журналов, шкаф и поставленные одна на другую книжные полки. В комнате побольше находились большой письменный стол с компьютером, книжные полки, телевизор, деревянное кресло, на котором нельзя было сидеть, и раскладушка, на которой сидеть и даже лежать было можно. Что Феликс и проделывал каждый раз, когда Женька оставалась у него ночевать. Он говорил, что не может спать рядом с женщиной. Впрочем, этого не позволяла и его односпальная кровать, на которой даже такие худые существа, как Женька и Феликс, могли лежать, только вытянувшись по швам.
Самая первая ночь была ужасна. Феликс отправился на раскладушку, а Женька осталась в «гробике». Она не могла заснуть, поворачивалась с боку на бок, пыталась думать о чем-нибудь приятном, но все напрасно – сон не приходил. Казалось, что стены сдвигаются и давят, было холодно даже под одеялом. Она ругала себя за то, что не поехала домой на такси, с нежностью вспоминала свою продавленную тахту и желтое пятно на стене. Постепенно светало. Мгла серела и становилась все прозрачнее, но чужая комната от этого лучше не делалась. Женька высчитывала, сколько времени осталось до открытия метро. Наконец, она все-таки задремала, будто провалилась в липкую теплую субстанцию.
Разбудила ее мусорная машина, приехавшая опорожнять стоявшие под окном контейнеры. Женька подскочила и села на кровати. Она чувствовала себя необыкновенно усталой, как будто не спала ни минуты. На часах – полшестого. В комнате было уже светло. Женька собрала свою одежду, осторожно прокралась мимо Феликса, свернувшегося калачиком и нежно сопевшего в подушку, в ванной умылась и оделась. Еще вечером она заметила, что Феликс оставил ключ торчать в замке. Остальное было делом двух минут. Когда замок щелкнул в последний раз, Феликс заворочался, заскрипел раскладушкой, поднял голову и сказал: «Ну?!» Женька хлопнула дверью и поскакала вниз по лестнице, чувствуя себя заключенным, удравшим из тюрьмы. Промчавшись мимо каких-то людей, грузивших в машину у подъезда коробки и сумки, она выбежала на улицу и понеслась в сторону метро. Остановилась она только там, где уже не было видно дома Феликса. Постояла немного, отдышалась и закурила. Ей было хорошо. Наконец-то она была одна. Наконец-то она была свободна.
«Люди никогда не бывают дальше друг от друга, чем во время так называемой “близости”», - записала Женька в своем дневнике после первой ночи с Феликсом. Глубокочтимый читатель, вероятно, уже догадался, что сей чудный молодой человек не слишком рвался совершать постельные подвиги, потому что не мог блеснуть на этом поприще ничем сверхъестественным. Но Женька, считавшая себя очень умной, пребывала в приятном неведении до самого последнего момента. И даже потом еще некоторое время думала, что все может наладиться, когда они немного привыкнут друг к другу.
Не было ничего удивительного в том, что манера заниматься сексом напоминала его манеру целоваться. Точно так же он не мог правильно распорядиться своим длинным нескладным телом, и Женька то и дело натыкалась на его острые локти и вездесущие коленки. Точно так же он стремился сохранить дистанцию, не разрешая Женьке до себя дотрагиваться, преодолевал расстояние между ними, как будто, зажмурившись, прыгал в холодную воду. И только в самый последний момент Феликса словно отпускало, и несколько секунд он все делал так, как надо. Только несколько секунд было у Женьки, чтобы забыть обо всем, отключиться от реальности и почувствовать себя с ним по-настоящему вместе. Потому что потом Феликс сразу же от нее отодвигался, оставляя Женьку опустошенной, неудовлетворенной и крайне недовольной происходящим. Проявления инициативы с ее стороны по-прежнему не приветствовались. Все должно было происходить исключительно в соответствии с его представлениями.
Из дневника Женьки:
06.08. К несчастью, у Ф. появился один явный недостаток, который мешает мне погрузиться в море нежности. I did not get my satisfaction. Я похожа на человека, перед которым взад и вперед носят вкусное блюдо и иногда отщипывают ма-а-ленький кусочек. А как следует пожрать не дают. Если честно, то эта не-вполне-удовлетворенность намного хуже – мучительней – полного воздержания. Я решила дать Ф. испытательный срок, может быть, ему удастся убедить меня ограничиться им одним.
Настоящего сближения, на которое она так надеялась, не получалось. Феликс продолжал пребывать в своем собственном отдельном мире. Единственным результатом было увеличение его присутствия в Женькиной жизни. Она начинала узнавать его привычки, ежедневные мелкие, заученные до автоматизма движения. Все это, милое и приятное в любимом человеке, но скучное и раздражающее в нелюбимом, безжалостно вторгалось в Женькино сознание. Она против своей воли погружалась в мир Феликса и начинала жить его жизнью. Вечерами Женька сидела на его кухне и с тоской думала о своих книгах и своем письменном столе. Желание уйти меньше не стало, оно просто отошло на задний план и существовало теперь в виде подтекста, второго слоя всех ее мыслей и ощущений.
Из дневника Женьки:
11.08. Позавчера рассказала Ф. про то, что я сомневалась встречаться мне с ним или нет, пока он не взял меня за руку. Его это немного комически возмутило. Он долго ходил и фыркал: «Нет, ну надо же! Думала она. А?! Думала!» Знал бы бедняжка, что я до сих пор продолжаю думать об этом. Хотя в жизни, как и в книге, сюжет должен быть исчерпан, а не оборван на полуслове. У этой истории нет точки. А пока ее нет, я вынуждена все время к нему возвращаться. Забавно, с Ф. у меня все начинается с того момента, на котором с другими заканчивалось. С симпатии и теплого дружеского отношения. Мое одиночество остается при мне. А вот с ним, думаю, я рассталась бы гораздо легче, чем со своей свободой.
Обыкновенно, потратив 15-20 минут на горизонтальные упражнения, Феликс вытягивался рядом с Женькой и начинал рассуждать о любви. В их первую ночь он сообщил, что ему, как и Зинаиде Гиппиус, нужно то, чего нет на свете. Его влечет только недоступное и неизведанное. «Это характерная мужская черта, - сказал Феликс, - вечная неудовлетворенность тем, что есть, и стремление к тому, чего нет. Как там у Бродского: “Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы”». «Черт побери! – ответила Женька, которую от возмущения уже начинало трясти противной мелкой дрожью. – Вечная погоня за несбывшимся - это нормальная человеческая черта! Никто никогда не бывает доволен тем, что у него есть». Феликс недоверчиво хмыкнул и повернулся к ней спиной. В другой раз Феликс сказал ей, что он совершенно не ревнив. И вообще, по его мнению, ревность – глупое чувство. Но Женька была уверена, что это не совсем так. Когда Феликс на что-нибудь сердился, никаких видимых изменений не происходило, но обычные для их разговоров легкие беззлобные покалывания становились вдруг ядовитыми и весьма болезненными. «Это хорошо, что он так говорит, - думала Женька, лежа рядом с ним. – Я это запомню!» Что касается отмеченного в дневниковой записи от 6 августа намерения найти Феликсу помощника, то выполнила его Женька или нет – неизвестно. Никаких достоверных сведений на этот счет отыскать не удалось. Разве только одно – как раз в это время у Женьки появился дорогой мобильный телефон, внятно объяснить происхождение которого она так и не смогла.
Из дневника Женьки:
12.08. Вчера ночью вспомнила фразу Ницше, и Ф. сказал: «Да, с тобой и поговорить можно». Очень характерно это «и». Для него весь мой ум, мое остроумие и то, что англичане зовут quickness, – все это приправа к некоему главному блюду. На самом деле во мне очень мало от женщины. А Ф. видит во мне, прежде всего, женщину. И влюблен он в эту призрачную женщину, обладать которой невозможно. А ему, конечно же, хотелось бы иметь меня полностью, чтобы оставить и отправиться за следующей добычей. Увы, ничем не могу ему помочь. Ту Женьку, что живет в его голове, можно желать бесконечно. А вот он для меня, прежде всего, ум и только потом – тело. Наверно, если бы мне с ним не было хорошо разговаривать, я не стала бы с ним встречаться.
Женьке казалось большой глупостью лежать вот так ночью в постели и говорить о чувствах, вместо того, чтобы заниматься сексом или, на худой конец, мирно спать. От этих бесед исчезали даже те небольшие крупицы нежности, которые появлялись у нее от прикосновений к его теплой и гладкой коже. Чего стоил один только разговор о сущности любви, случившийся однажды ночью около половины третьего, когда все нормальные граждане видели уже девятый или десятый добропорядочный сон. Началось все с вопроса Феликса о том, верит ли Женька в любовь.
- А какой смысл ты вкладываешь в это слово? - ответила она вопросом на вопрос.
- Ну, любовь бывает разная, - сказал он задумчиво и стал рассказывать Женьке про свою большую любовь, случившуюся во время учебы в университете.
- Почему же ничего не вышло?
- Молодой был, глупый. Казалось, что за каждым углом – новая женщина.
- М-да.
- Но теперь я изменился. Теперь мне другого хочется – семьи, детей, постоянства.
- А-а.
- У меня произошла переоценка ценностей.
- Бывает, - сказала Женька, широко и сладко зевнув.
Феликс, между тем, стал вспоминать разные забавные случаи из своей обширной донжуанской практики. Вот, например, он долго размышлял, соблазнять или нет девушку одного своего приятеля. Когда она, наконец, пришла к нему в гости, у него в магнитофоне как раз крутилась песня Виктора Цоя «Уходи». И Феликс передумал, угостил ее чаем с пирожными и отправил домой. «Девушка была очень удивлена», - смеясь, говорил он Женьке. Или вот, была у него другая девушка, глупая, но очень симпатичная. Шел он однажды с ней по улице и встретил свою старую знакомую, которая отозвала его в сторонку и сказала: «Ну, ты даешь, я от тебя такого не ожидала!» «И я понял, что девушка портит мою репутацию, - вздохнул Феликс. – Пришлось с ней расстаться». Сон у Женьки прошел, голова была тяжелой, а тело подозрительно легким. Она лежала на узкой кровати, отодвинувшись от Феликса как можно дальше, и чувствовала правым боком холод бетонной стены.
Феликс перешел к истории о том, как он кормил пельменями друга своей девушки.
- Как это – друга? – не поняла Женька.
- Ну, там была сложная история. Они то сходились, то расходились.
- А почему твоя девушка?
- Потому что она была моя девушка. Я сам их познакомил.
- Зачем?!
- Она хотела выйти за меня замуж. Дело зашло слишком далеко, пришлось даже в Москву переехать.
- Почему же ты на ней не женился?
- Глупая она была, ревнивая и какая-то излишне романтичная. Ужин при свечах и так далее. И вообще, я тебя ждал!
- Да?!
- Да! Так вот, приехала она ко мне в Москву, а он…
Когда Феликс кончил рассказывать, Женька встала и, аккуратно перешагнув через него, слезла с кровати.
- Ты куда?
- Сегодня спать в «гробике» будешь ты!
Женька долго ворочалась на раскладушке, не в силах заснуть. Ровное нежное дыхание Феликса доносилось из маленькой комнаты через неплотно притворенную дверь. Женька перебирала свои воспоминания, пытаясь найти определение тому невесомому чувству, которое люди называют любовью. У нее было большое подозрение, что этим словом они с Феликсом обозначали совершенно разные вещи. Заснула она уже под утро, когда комнату заполнил мягкий сумеречный свет.
Из дневника Женьки:
16.08. Ф. сказал мне, что никогда не чувствовал непреодолимой страсти, всегда в той или иной степени мог контролировать разумом свои чувства (если не соврал, конечно). Вообще из его рассказов можно заключить, что кроме физической потребности (контролируемой разумом!) в отношениях с женщинами для него большую роль играло чувство престижа и некого мужского соревнования. Судя по его словам, девушек у него было много, и никакого труда затащить понравившуюся особь в постель ему не стоило. Тем не менее, он не похож на человека, который не может обходиться без секса. То есть на первом месте, скорее всего, стоял вопрос именно престижа. Меня это ужасно разозлило. Очень уж потребительски говорил Ф. о своих бывших подругах. Думаю, к собакам люди и то лучше относятся.
Они почти перестали гулять по вечерам. У Феликса было много работы, он сидел перед компьютером и стучал по клавишам одним пальцем. Звук получался глухим и резким, совсем непохожим на мягкое вкрадчивое шуршание, к которому привыкла Женька, печатавшая десятью пальцами. Ей по-прежнему было холодно и неуютно в его квартире. Она слонялась из комнаты в кухню, трогала корешки книг, лежавших кучей на столе или стоявших на полках, иногда вытаскивала одну из них, небрежно листала и ставила обратно. Включала на кухне чайник, слушала, как он шумит, закипая, и ждала, когда с жестким щелчком выключится плоская синяя кнопка. Когда на улице шел дождь, Женька открывала окно, забиралась с ногами на подоконник, задвигала за собой плотную светло-коричневую штору и сидела так долго-долго, пока не приходил Феликс и не вытаскивал ее из этого мнимого уединения. Капли дождя стучали по желтеющим листьям, в лужах отражался свет фонарей, изредка по дороге проезжала машина, мимо, прикрываясь зонтиком, пробегал человек. Женька чувствовала себя птичкой, которую поймали и посадили в клетку. Мир был рядом, казалось, нужно только просунуть руку сквозь прутья решетки – и вот он. Женька вытягивала руку и упиралась в черное безвоздушное пространство, где не было ни одной звезды.
И все-таки глупо было бы предполагать, что Женькины ощущения были исключительно отрицательными. Во-первых, был момент при одном определенном сочетании небритости и лохматости, когда Феликс становился для Женьки почти красивым, и ее взгляд не скользил равнодушно мимо, а останавливался на нем с удовольствием. Во-вторых, были те несколько мгновений, когда их тела начинали двигаться в одном ритме, и Женька забывала, кто она и где находится. В-третьих, у Феликса была милая привычка отрываться от работы, подходить к Женьке, обыкновенно сидевшей на кухне и мрачно изучавшей рисунок обоев, становиться на колени, обнимать ее и говорить: «Малыш, мне так хорошо с тобой!» Женька вздыхала, гладила его по голове и думала: «Даже если любовь – это в первую очередь эгоизм, все равно устоять невозможно».
Из дневника Женьки:
19.08. «Самка хомяка пожирает самца – все, как у людей», - сказал Ф. И вечный бой, покой нам только снится… Но я-то воевать не хочу! Потому что победить его мне не нужно и не интересно, но и проиграть я себе позволить не могу. Остается только воскликнуть – get out of my cloud! Хотя вчера в мою глупую голову пришла странная мысль: а, может быть, это я с ним борюсь? А не он со мной?! Может быть, это я подсознательно изобретаю разные предлоги, чтобы избежать настоящего сближения? А еще мне иногда кажется, что сквозь эту борьбу ко мне тянется бедное одинокое существо. Он смотрит на меня своими дымчатыми глазами, и кажется, что воевать ему вовсе не хочется, а хочется, чтобы его погладили по голове и сказали, что все будет хорошо.
Однажды в субботу в конце августа они отправились погулять к Донскому монастырю. Идти на кладбище Женька не захотела, поэтому сначала они просто пошли вдоль монастырской стены, а потом вышли к скверу на Серпуховском валу. Они шли, обнявшись, под деревьями, уже начавшими ронять редкие желтые листья. Феликс читал стихи Димы Быкова, Женька думала о приближающейся осени. Было то самое время, когда днем еще тепло, но вечером уже холодно, воздух обретает особую осеннюю прозрачность и уже начинает пахнуть увяданием. Вечер был тихим и довольно пустынным, как всегда бывает летом в Москве по субботам. Навстречу им попались старушка с серьезной лохматой собачкой и мужчина средних лет в синем спортивном костюме, убегавший трусцой от инфаркта.
Они дошли до Даниловского монастыря. Мимо, звеня и грохоча, прополз полупустой трамвай. На тротуаре мальчик лет девяти учился кататься на роликах. Его движения были старательно неловкими. Рядом с ним шла его мать, на лице которой ясно читалось сознание хорошо выполняемого долга. Феликс обнимал Женьку, и ей было тепло, спокойно и ничуть не жаль уходящего лета. Потом они ехали в метро, их бледные тени отражались в захлопывавшихся со зверским стуком автоматических дверях и за ними быстро мелькали редкие подземные огни. Это был один из тех немногих вечеров, когда Женьке с Феликсом было хорошо. Так что она даже пожалела о том, что взяла отпуск и должна была через неделю ехать на родину, в губернский город Т. Впрочем, Феликс тоже уезжал. В начале сентября он должен был прочесть несколько лекций в своем университете.
Все это, конечно, довольно мило, однако для продолжения отношений, как и для нашего романа этих маленьких радостей и больших странностей явно недостаточно. И потому, пока Женьке, а вместе с ней и читателю, не стало с Феликсом смертельно скучно, попробуем повествование усложнить и введем в него дополнительную интригу. Итак, в тот же субботний вечер Феликс, сидевший по обыкновению за своим компьютером, подозвал к себе Женьку и сказал, обняв ее за талию: «Смотри, вот твое первое письмо! Кто бы мог подумать, что из этого выйдет?!» Женька взглянула на свой безличный вежливый текст и пожала плечами. Никаких ностальгических чувств она пока что не испытывала. Но, разглядывая свое письмо, она обратила внимание на то, что Феликс всю свою обширную переписку хранит в Outlook’e. «Интересно было бы там покопаться», - подумала она и усмехнулась. На следующее утро, как только за Феликсом, отправившимся по своим делам, закрылась дверь, Женька включила его компьютер и щелкнула два раза по маленькому белому конверту с двумя голубыми стрелками.
И вот тут, в этот ключевой момент, когда Женька сидит перед компьютером Феликса и нетерпеливо стучит по столу неисправной мышкой, самое время выйти на сцену тому, кого в принципе нет и быть не может, кого давно уже отменили и запретили. Застенчиво пятясь и униженно кланяясь, из-за кулис появляется автор. До сих пор он поглядывал за действием одним глазком и, будучи по природе скромным и стыдливым, вряд ли бы решился на такую вольность, если бы не некоторые опасения того же рода, что и терзавшие дражайшего Александра Сергеевича лет эдак сто восемьдесят назад. Приведем дословно:
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет…
Да-да, глубокоуважаемый читатель, вся эта история к жизни автора никакого отношения не имеет. Ничего не было – ни разговора о Френсисе Макомбере, ни поцелуев в Коломенском, ни трогательного обращения «Малыш». Не было ни Женьки, ни Феликса. Более того, не было (и нет!) и самого автора. То есть, следуя неудержимому творческому порыву, ограниченному, однако, правоверным постмодернизмом, автор начал свой труд с того, что выдумал сам себя. Ну а затем этот призрак, умеющий, как оно призракам и положено, проникать сквозь стены и подслушивать чужие мысли, собрал по кусочкам из чужих писем, обмолвок и оговорок, из праха и тлена слепил и вдунул жизнь в Феликса и Женьку, этих современных Адама и Еву. Ну а ежели кому-то будет угодно узнать себя в Феликсе и счесть прототипом этого во всех отношениях приятного молодого человека, то мы – призрак автора – отвечаем на это громким, неудержимым и ужасно мерзким хихиканьем.
Читать чужие письма нехорошо. Это всем известно. И у нашей героини, особы, и так не сильно отличающейся высокой моральностью, есть только одно оправдание – эта простая мысль была подсказана ей самим Феликсом, не раз и не два упоминавшим в своих рассказах, как он любит читать чужие письма и как это иногда оказывается полезным. А позаимствовать чужую идею в наше постмодернистское время – не позор, а наивысшая доблесть!
Теперь глубокоуважаемому читателю понятно, чему усмехалась Женька, обнаружившая, где Феликс хранит свою переписку. Она решила, что ей выпала редкая возможность восстановить справедливость. Ведь тот, кто сует нос в чужие письма, должен быть готов к тому, что и его собственный архив станет когда-нибудь общественным достоянием. И вот теперь она сидела перед компьютером Феликса и старалась подвести курсор к нужному значку. Дело в том, что и клавиатура, и мышь у него были неисправны. Мышка почти не двигалась, а на клавиатуре западали некоторые клавиши. Сам Феликс к этим неисправностям уже привык и как-то приспособился. А Женька, однажды вечером пытавшаяся закончить у Феликса какую-то срочную работу, долго мучалась с мышкой и, наконец, плюнула и поехала к себе домой.
Что ж, пока она борется с техникой, давайте подкрадемся на цыпочках и попробуем ее рассмотреть. Вот она сидит на стуле, поджав под себя ноги, и напряженно смотрит в экран. Нацепила на себя белую футболку Феликса и полосатые носки, правой рукой трясет мышь, а левой чешет в затылке. Женька любила носки экстремальных расцветок. Обычно она носила джинсы и короткие разноцветные майки, но на работу, к ее большой досаде, приходилось надевать что-нибудь приличное. Женька входила утром в офис, вежливо со всеми здоровалась, садилась в свое вертящееся кресло, поддергивала штанину, а там – оранжевое, зеленое или ядовито-фиолетовое сияние.
Лицо у нее было вполне обыкновенное: прямой нос, внимательные темно-серые глаза, упрямые губы, из которых нижняя была припухшей и слегка оттопыренной, и подбородок с ямочкой. Росту в ней было примерно метр семьдесят, весу – около пятидесяти килограмм. «Ровно пятьдесят два килограмма вредности и ехидства», - как любила говорить она сама. Свои волосы Женька стригла очень коротко и красила в рыжий цвет. С этим рыжим вышла забавная история. Феликс почему-то решил, что это ее натуральный оттенок, и все время им восхищался, цитируя Диму Быкова:
Теперь, когда, скорее всего,
Господь уже не пошлет
Рыжеволосое существо,
Заглядывающее в рот
Мне, читающему стихи,
Которые напишу,
И отпускающее грехи,
Прежде чем согрешу.
Женька давно уже хотела перекраситься во что-нибудь другое, более радикальное, но теперь, чтобы не портить литературную ассоциацию, приходилось сохранять верность именно этому, порядком ей уже надоевшему цвету.
Не стоит думать, что читать чужие письма – это удовольствие. Это тяжелый труд, о чем прекрасно знают те, кто работает в архивах. Женька тоже убедилась в этом в первые же полчаса своих разысканий. Переписка Феликса была очень обширна, и сначала Женьке пришлось просматривать все подряд, чтобы выделить основных корреспондентов. Ее интересовали в первую очередь женские письма, потом – от тех друзей, имена которых Феликс часто упоминал. Но, странное дело, оказалось, что своим друзьям мужского пола он личных писем практически не писал. Послания к женщинам были двух видов. Признания и многозначительные рассуждения на тему отношений между полами содержались в письмах к женщинам, с которыми, как Женька знала из рассказов Феликса, его всегда связывали только дружеские отношения. Были еще письма с легким, необязательным трепом, точно такие, какие Феликс писал и самой Женьке. Она, кстати, сразу же опознала некоторые куски, видимо, кочевавшие целиком из одного письма в другое. Из всей массы таких писем Женька выделила двоих корреспонденток – Олю Иванову и Олю Племянникову, письма к которым заканчивались одинаково: «Целую, скучаю. Феликс».
Оля Племянникова жила в Рязани и, судя по всему, как раз и была той самой девушкой, друга которой Феликс кормил пельменями. Женька также знала из его слов, что познакомились они в университете. Научный руководитель Феликса передал ему двух дипломниц, сказав при этом: «Феликс, я отобрал Вам тех, которые посимпатичнее, но, извините, забыл, кто Вам больше нравится – блондинки или брюнетки». Феликс больше любил брюнеток, но, тем не менее, колебался, какую из двоих выбрать, пока Оленька Племянникова не сообщила ему по секрету, что блондинка очень страшна без раскраски. Оля писала Феликсу довольно милые письма, звала его в Рязань, спрашивала совета в том, что ей читать. Он ей терпеливо отвечал, иногда намекая на то, что не стоит ждать его слишком упорно. Идиллия кончилась отчаянным посланием девушки, обнаружившей где-то в каком-то столе компрометирующие Феликса бумаги. «М-да, тема прочитанных писем преследует нас, как в плохом французском романе», - подумала Женька, дойдя до этого места. Феликс попытался то ли слабо оправдаться, то ли лениво отмахнуться, и переписка прервалась примерно на полгода. После чего возобновилась, но уже безо всяких «целую» и «скучаю».
Про Олю Иванову Феликс не рассказывал Женьке почти ничего, если не считать упоминания о большой и светлой любви в том памятном ночном разговоре. Да еще, показывая Женьке свои университетские фотографии, он небрежно ткнул пальцем в какую-то фигурку и сообщил, что эта девушка вышла замуж и теперь живет в Женеве. Как выяснилось из писем, Оля Иванова была его первой любовью. Это от нее он ушел, потому что был молодой и глупый и верил в то, что за каждым углом ждет новая женщина. Потом на третьем курсе они снова начали встречаться и даже собирались пожениться. И опять ничего не вышло. Феликс сбежал, то ли влюбившись в какую-то другую девушку, то ли испугавшись ответственности.
Письма к Оле Ивановой сначала не представляли собой ничего особенного. А потом Женька наткнулась на письмо Феликса к одной его приятельнице, тоже работавшей в Рязанском университете. И в этом жестком и вполне рациональном послании Феликс сообщал, что решил жениться и спрашивал, стоит ли овчинка выделки. Жениться он собрался не на Оленьке Племянниковой, только и ждавшей его предложения, а на Оле Ивановой, которая к этому времени давно уже жила в Германии. Прошло около восьми лет с тех пор, как они расстались. У нее за границей была хорошая работа, новые друзья и молодой человек, за которого она собиралась замуж. Женьку сильно позабавили рассуждения Феликса на тему, не чувство ли соперничества заставило его принять такое решение. В согласии он не сомневался и радовался тому, что ее контракт продлится еще как минимум полгода, так что у них будет время проверить свои чувства. Дело происходило ровно год назад. В конце августа Оля Иванова приехала на пару дней в Москву. Феликс сделал ей предложение. Она очень сильно удивилась и после недолгих раздумий ему отказала.
Вот так вот, дорогой читатель, мы вышли из трудного положения. Теперь Женьке, уже неоднократно намеревавшейся незаметно свалить в кусты, так просто из романа не выскочить! Во-первых, она страшно заинтересована таким оборотом событий, во-вторых, польщена тем, что ее подозрения оказались верными, в-третьих, несколько уязвлена тем, что Феликс, казавшийся столь всепоглощающе влюбленным, на самом деле все-таки притворялся. Что ж, пока Женька бегает на кухню и ставит чайник, потому что ей внезапно стало очень холодно, заглянем-ка и мы в те прелюбопытнейшие письма, в которых Феликс уговаривает Олю Иванову передумать и согласиться на его предложение.
Начал он с того, что объявил их созданными друг для друга. После Оли в душе Феликса осталась пустота, заполнить которую не сможет никто. Только рядом с ней ему по-настоящему было хорошо, потому что они идеально подходят друг другу. Он называет ее своей половинкой и хочет, чтобы у них была одна жизнь на двоих, хочет разделять с ней все свои мысли и поступки. Он просит Олю избавить его от пустоты и взамен обещает ей самое настоящее счастье. По его мнению, любовь тесно связана с ощущением слабости и беззащитности, с чувством полной зависимости от другого человека. Он старался избегать этого все десять лет, но теперь его оборона внезапно рухнула. И в этом же самом – в необходимости снятия обороны – он убеждает и Олю, очевидно, полагая, что она отказала ему исключительно из осторожности.
Женька, завернувшись в одеяло, неподвижно сидела перед экраном компьютера. «Черт побери! – думала она. – Вот так номер! Интересно, при чем тут я? Какого хера он таскается за мной? Да еще смеет после этого смотреть на меня влюбленными глазами?!» Ей казалось, что письма почти дословно повторяют речи Уилоби из «Эгоиста» Мередита, который не уставал твердить своей невесте Кларе, что счастье всей ее жизни – смотреть на него, слушать то, что он говорит, и восхищаться тем, что он делает. «Нет, после таких слов либо вешаются, либо начинают новую жизнь. А ведь в нем ничего не изменилось. Ничего! Как был холодный человек, который притворяется теплым, так и остался». Женьку тошнило от сознания того, что она тоже часть этой истории. Самое же противное было то, что ко всем своим женщинам Феликс обращался совершенно одинаково: «Малыш». Было в этих письмах еще кое-что, чего разнервничавшаяся Женька не заметила. Речь в них шла исключительно о Феликсе, о его потерях, о его утраченном счастье. Ни слова об Оле, как будто она была даже не объектом, а всего лишь средством для получения этого самого счастья, все тем же качественным зеркалом, в котором он продолжал любоваться самим собой.
Из дневника Женьки:
25.08. Поется на мотив песни «НАУ»:
Я не хочу быть с тобой
Я не хочу быть с тобой
Я ТАК не хочу быть с тобой
Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ
И не буду с тобой!
Да, не буду. Рано или поздно. Но – НЕ БУДУ. Как бы все ни сложилось.
Как ни странно, эти письма на Олю Иванову не подействовали. Видимо, ее не слишком обрадовала перспектива всю жизнь восторженно следить за каждым жестом и каждым взглядом Феликса. Она не поддалась на его уговоры, и тогда впервые в письмах стало проглядывать нечто подлинное. Феликс начал усиленно жалеть себя. И вместе с собой Олю, проецируя на прошлое свои нынешние душевные муки. Параллельно в письмах к своей приятельнице он отзывался обо всей этой истории достаточно иронически. И в то же время никак не мог остановиться, прекратить этот поток бесполезных жалоб и трагических признаний. Хотя, может быть, он все еще надеялся, что Олино сопротивление можно преодолеть слезными воплями и рациональными аргументами. Наконец, Феликс решил съездить в Германию, предполагая, что, увидев его, Оля поймет, от чего отказывается и не сможет устоять. Но она смогла. Феликс вернулся в Рязань к маме и к небольшому теплому кружку сочувствующих, всегда готовых его утешить женщин.
В переписке нашлись следы еще нескольких романов, но Женька не стала ими заниматься подробно. Ей вполне хватило того, что она уже прочла. Напоследок она поискала отзывы о самой себе и была слегка разочарована. Да, Феликс несколько раз упомянул о ней в письмах к своей приятельнице, но контекст этих упоминаний скорее был ироническим, чем лирическим. Один раз, правда, он написал о том, что она не типична и не похожа на тех девушек, с которыми он обычно встречается.
Женька стояла на кухне у открытого окна и щелкала зажигалкой. Руки дрожали, так что прикурить никак не удавалось. «Дурак! – думала она. – Что ты знаешь о любви?! Любовь – это дар! Это преображение! Это, блин, и есть счастье!» Феликс рассказывал ей про тяжелую депрессию, случившуюся у него перед тридцатым днем рождения. Он тогда почти полностью утратил интерес к жизни, даже перестал ходить в библиотеку, потому что все на свете стало казаться ему абсолютно бессмысленным. И вот теперь Женька гадала, что же было первично – депрессия или девушка. Сделал ли он предложение Оле Ивановой под влиянием депрессии или же впал в депрессию в результате ее отказа?
Из дневника Женьки:
31.08. Такое ощущение, что времени для Ф. не существует. Похоже, что все эти восемь лет разлуки он был уверен в том, что может вернуться в любой момент. И ему даже в голову не пришло, что человек меняется, что нельзя два раза войти в одну и ту же воду. Уходя, уходи и никогда не возвращайся! Ведь из старой любви вырастаешь, как в детстве из ботинок. И когда на пороге вдруг возникает давно прошедшее прошлое, то кажется, будто тебе под нос суют кожу, сброшенную тобою много лет назад. А зачем она тебе?!
Автора неоднократно упрекали в склонности к морализированию, в неутомимом желании указывать всякому встречному и поперечному, что нужно делать и как должно жить. Да это так! Автор знает, как надо, и ничуть этого не стесняется. Обращайтесь к нему в любое время, он выдаст кучу полезных и совершенно бесплатных советов. А вот сейчас своей абсолютной авторской властью он возьмет и накажет Женьку за ее неуместное и неприличное любопытство. Нечего ей безнаказанно лазить по чужим архивам! Вот что случилось через два дня после того, как она прочитала письма Феликса.
В среду, дождавшись, когда коллеги уйдут на обед, Женька позвонила подруге Ляльке:
- Привет! Слушай, тут, блин, такое происходит!
- Какое – такое?!
- Потом расскажу. Я себя ужасно чувствую. Меня все время тошнит.
- Тошнит?!
- Ну да. И есть не могу. Еду увижу и сразу выворачивает.
- И это все?
- Нет, не все. Еще сердце колотится так, что не могу заснуть. Лежу, как дура, часов до четырех. А утром встаю усталая, как будто мешки с песком таскала.
- Может…
- Да, и еще мне все время холодно. Сижу тут в свитере, а все равно трясет.
- А-а! Поздравляю! Это у тебя началась неврастения. Давно пора. Вот я недавно…
- Хватит издеваться! Что делать-то?
- Отдыхать, чего еще. И валерьянку пить. Если не поможет, попробуй ново-пассит. Ты вроде в отпуск собиралась?
- Ну да, на две недели. Ирка предлагала на ее даче пожить. Думаешь, стоит?
- Отличная идея! Там рядом есть деревня? Попей свеженького молочка. И постарайся не волноваться.
- Это значит – никаких мужиков! Помнишь, ты однажды в аптеке сказала: «Валерьянки и презервативов»?!
- А?! Ну да, ха-ха, было дело.
- Очень, очень точно это у тебя сказалось!
- Что стряслось-то?
- Потом расскажу. Приеду – расскажу. Ну, пока, Лялька.
- Пока! Буду ждать!
В пятницу вечером на Ленинградском вокзале толпа внесла бледную измученную Женьку в вагон электрички. Знакомые, случись им оказаться там же, могли бы ее и не узнать. Лицо зеленоватого оттенка, темные круги под глазами, ввалившиеся щеки и почти белые бесформенные губы – все это никак не напоминало ту яркую и жизнерадостную девицу, какой она была всего лишь пару недель назад. Женька стояла у окна и смотрела сквозь грязное стекло на железнодорожные окрестности. Она даже не смогла как следует обрадоваться, когда поезд проехал МКАД и, стуча колесами, стал уносить ее все дальше и дальше от этой истории.
Эта глава представляет собой собрание беспорядочных Женькиных заметок, которые она, сидя на даче, записывала для своей подруги Ляльки в обыкновенную бледно-зеленую ученическую тетрадку производства фабрики «Восход». Глава не имеет никакой ценности и значения для развития сюжета. Автор приводит Женькины заметки исключительно в целях увеличения объема своего скромного сочинения.
Нет ничего приятнее сознания того, что расстояние между тобой и беспокоящим тебя объектом все увеличивается. Стучат колеса, ты сидишь и смотришь на пробегающие мимо поля и перелески, и с каждым километром на сердце становится все легче и легче. Время как бы останавливается. А если нет времени, то нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Ничего, кроме размеренного стука колес, которое хоть и раз-мерено, но не от-мерено, монотонно и бесконечно. И потому успокаивает.
Наказание за нескромность или о том, как вредно читать чужие письма
Ты, конечно же, понимаешь, что я не обременяю себя соображениями морального порядка. И, тем не менее, чтение этой переписки сыграло свою роковую роль. Нет, разумеется, в этого демонического персонажа я не влюбилась. Все-таки у нас не Франция XVIII века, а Россия XXI-го. Но пресветлый образ моего поклонника наконец-то получил какие-то живые объемные черты.
Знаешь, мне до сих пор наша история казалась не совсем настоящей. Вроде вот он – умный, внимательный и для кого-то даже красивый, а у меня такое чувство, что его нет. Он был плоским, двумерным. Потому что ковриком прикидывался! Так и сказал мне однажды: я, мол, простой как пять копеек и прозрачный как талая вода. На что я, уже умудренная небезынтересным чтением, заметила, что в талой воде обычно плавает собачье дерьмо. Тогда он поправился: прозрачный как горный хрусталь. Не мужчина, а совершенство! А ты сама понимаешь, что мне с моим мерзким характером рядом с совершенством делать нечего. Он плохой актер, и этот искусственный образ получился у него достаточно безжизненным, что и придало нашим отношениям оттенок нереальности. Надо было добавить немного негатива – тогда бы я ни в жизнь не догадалась!
Как-то раз я ему прямо так и сказала: «Ты почти идеален. Если бы не было этого “почти”, я бы не стала с тобой встречаться. Боюсь всего идеального». «Почему почти?!» - обиделся мой ПК (=Провинциальный Казанова). Потому что идеальное – оно ведь неживое. Нельзя сочувствовать совершенству. Только тогда, когда я поняла, что есть маска и что под ней скрывается нечто совсем другое, я начала испытывать к нему нечто похожее на интерес. Правда, то, что маска надевается специально для меня, в голову мне не пришло. Все-таки мне вовсе не свойственно изначально подозревать такое низкое коварство!
Так вот, Лялька, в чем вред от чтения чужих писем. Мне наконец-то стало интересно! Все эти люди со своими страстями ужасно глубоко в меня впечатались. Я как будто сама стала участником этой истории, причем не кем-то одним, а всеми ими сразу. Я вжилась в них почти как в героев романа Льва Толстого. И вот это обилие противоречивых страстей (а через письма ПК прочитывались и былые страдания его девушки) очень плохо подействовало на мою нервную систему. Ну, ты видела мое состояние. По словам Ирки, приехав, я сильно напоминала привидение. Ну и самый главный вред – пережив чувства ПК, я с ним определенным образом сроднилась. Он перестал быть мне чужим человеком. Раньше я чувствовала нежность и жалость. Теперь жалость исчезла, а нежность приобрела какое-то иное экзистенциальное качество. Ну, короче, почти как в фильме «Убить дракона». Я побывала в его шкуре, стала им на некоторое время и теперь уже нельзя от него так просто отмахнуться. Вот такая выходит петрушка.
Вчера встретила нашу старую знакомую С., и она сказала мне, что, по ее мнению, я веду себя так, как девушка вести себя не должна. Во-первых, отношусь к мужчинам слишком критически, во-вторых, крайне независима, в-третьих, расхаживаю в мятой рубашке и без малейшего следа макияжа на лице. В-четвертых, все время посматриваю налево. Поставь к этим минусам вертикальную палочку и ты получишь образ настоящей женщины. Она всегда хорошо выглядит, всегда аккуратно одета, она не орет дурным голосом и не скачет по комнате. Она имеет вид слабый и беззащитный. Она смотрит на мужчин снизу вверх. Она ждет одной большой любви, которой будет хранить абсолютную верность в любых обстоятельствах. Ну как, тебя еще не затошнило?
С ними очень интересно. В них есть свое особое очарование. Ими можно даже увлечься. Но их невозможно любить. Потому что вместо сердца у них – орфографический словарь.
В квартире ПК холодно и неуютно. Туда хорошо приходить в гости, но там нельзя жить.
Чудная фраза, я взяла ее себе на вооружение: «Я очень любил женщин, но свободу я любил еще больше». Но что такое свобода в понимании Казановы? Возможность в любой момент встретить новую женщину. Отсутствие обязанностей. Но разве он свободен от своих страстей? От социальных условностей? От владеющих им стереотипов мышления? Нет. Он – человек своего времени, ни на йоту не вышедший из очерченных ему рамок.
Итак, Казанова. Человек, уверенный в том, что за углом его ждет новая женщина. То, чего у него нет, всегда более ценно, чем то, что есть. В принципе это нормально, если не переходит некую грань, отделяющую легкость от легкомыслия. По-моему, эта постоянная неудовлетворенность происходит от недостатка ума и незнания себя. Казанове не хватает умения отделять реальное от мнимого. Ему на его пути встретилось несколько стоящих женщин, а он поставил их в один ряд с остальными и тем обесценил. Фортуна этого не прощает. Для Казановы каждая женщина – это новая игрушка, которую этот капризный ребенок откладывает в сторону, немного ею поиграв. Да и вся жизнь – это череда забавных приключений, сменяющих одна другую картинок калейдоскопа. И в то же время Казанова хорош тем, что он честен. Он никого не обманывает. Это мужчина, рядом с которым можно провести неделю и отправиться дальше своей дорогой.
Но во всей этой милой истории есть один подводный камень, о который вдребезги разбивается корабль казановского благополучия. Это возраст. Мужчина в возрасте может соблазнить женщину, если ему есть, чем ее увлечь. А у Казановы нет ничего, кроме мужской силы. Убывает сила, уходит притягательность для женщин и вместе с ней – удача Казановы. Он ничего не строил, а только брал, жил исключительно для своего удовольствия. И когда у других поля, которые они засеяли, начинают приносить плоды, на его поле только камни и дикая трава. У Казановы ничего нет, он пуст. Жалкий и всеми покинутый он прозябает в замке Вальдштейн. Бедный старый ребенок, у которого отняли все игрушки и выставили на мороз из теплого уютного дома. Памятник эгоизму. В нем есть свое особое величие, права Марина Ивановна.
Слабый человек – это капкан, разложенный в лесу на дорожке, по которой никто не ходит. Но если все-таки туда забредет случайный путник, капкан тут же захлопнется со сладострастным чмоком. Если кому-нибудь случится полюбить скромное и слабое создание, то вот тут-то все и начинается. Получив власть, а любовь – это почти всегда власть абсолютная, они отрываются за все годы скромности и слабости, за все свое смирение, за все пережитые унижения. Хорошо еще, если измятому и изжеванному бедняге в конце концов удастся уйти.
Долгое время я рассматривала ПК через фразу, сказанную им по поводу рассказа «Недолгое счастье Френсиса Макомбера». Отношения полов – это борьба, в которой либо ты давишь, либо тебя давят. Третьего не дано. Сначала я скорее сочувствовала. Что это был за опыт у бедного мальчика, если ему все время приходится бороться за свою свободу?! Даже повесила на двери лозунг: «Свободу Френсису Макомберу». Подразумевая под этим не столько победу, сколько выход за рамки этих отношений власти/подчинения. Перед отъездом плакатик пришлось сорвать. Устарел. Вовсе не эта борьба за свободу движет моим ПК. А, скорее, воля к власти. Но тут он уже не Френсис получается, а его благоверная. Ха-ха! Себя я ассоциирую с проводником, которому все пофигу. Или почти все.
Есть нечто странное в современных интеллектуалах, в том, как они воспринимают свой пол. Он у них в голове, а не там, где положено по законам анатомии. Пережитки патриархального сознания накладываются на рациональное мышление. Отсюда – бешеное честолюбие, отсюда же, наверно, и безжалостность в обращении с женщинами. Знаешь, Лялька, в письмах ПК меня особенно взбесила его удивленная фраза о том, что Оля Иванова пережила их разрыв гораздо легче, чем другие его девушки. Ты права, это и есть «экзистенциальная жестокость интеллектуалов». А потом они в своих текстах страдают, что, мол, любви нет, что их никто не любит, что они никому не нужны. Прочти <НРЗБ>, там все об этом: имеется верная любящая жена, какие-то женщины и платонический идеал, о котором герой мечтает всю жизнь. Любви нет, а нет ее потому, что он сам не умеет любить.
Мой ПК всеми способами добивается любви. Но стоит только его полюбить, как он тут же бросает обожающий его объект, который с горя немедленно выходит замуж. Потом они мирятся, и ПК продолжает поддерживать с бывшей подругой дружеские отношения, чтобы она не вздумала забыть о том, что потеряла в его лице.
Холодно. Холодно мне и страшно, Лялька. Здесь не только Казанова – вечный ребенок, отбрасывающий надоевшую игрушку. Здесь присутствует ребенок зловредный, которому эту игрушку нужно обязательно еще и поломать. А иногда – и потоптаться на обломках.
«Поиметь» - вовсе не значит переспать. Если с человеком только трахаться, ни фига о нем не узнаешь. Ведь человек – не только тело. Для меня «поиметь» человека значит – понять его, понять, как устроена его голова и по каким принципам работает его психика. Как только мужчина становится понятен, интерес к нему сразу пропадает. С этой точки зрения вряд ли мужчины «имеют» женщин, потому что они не обращают на них внимания, вообще о них не думают. Оттого-то и происходят всякие страдания и трагедии.
Некий интеллектуал Чацкий приезжает из дальних краев к покинутой им девушке и очень удивляется, застав ее в разгаре романа с другим. Немедленно оказывается, что он всегда любил только Софью, что без нее ему жизнь не в жизнь. Но я уверена, что если бы она встретила его с распростертыми объятьями, он бы тут же удрал от нее снова. Более того, Чацкий ведь тоже планировал жениться на Софье! М-да, действительно, все уже было и про все уже написано.
Итак, кто он, мой ПК? Прежде всего, избалованный мальчик. Сама понимаешь, поздний ребенок, родительское внимание, постоянное чтение и т.п., и т.д. В школе был большим хулиганом, так что десятилетку заканчивал в вечерке. Причина, скорее всего, в том, что, привыкнув дома к абсолютному вниманию, он начал любыми средствами добиваться такого же внимания в школе у своих сверстников. Потом это чудо попадает на провинциальный филфак, то есть в заповедник непуганых идиотов. Умный мальчик, красивые девочки. Много красивых девочек. А что такое любовь? Это власть. Особенно, когда твое собственное сердце в игре не участвует. А это еще вопрос, есть ли вообще сердце у интеллектуала. Так что наш герой находится в очень комфортной ситуации. Не затрачивая особых усилий, он получает и любовь, и внимание, и поклонение, и обожание. Меняет свою медь на чистое золото. Горе побежденным! Напрасно жертва кричит, что ее ограбили. Ведь это исконное право мужчины – забрать, ничего не давая взамен. Конечно, так бывает не только с мужчинами. Но только интеллектуал подводит подо все это теоретическую базу («борьба с женщинами») и делает это правилом. Потому что он слаб и он боится. И вымещает свой страх и свою слабость на тех, кто слабее его. Настоящий Казанова ни слаб, ни силен, он – пуст, это ветер, а не человек. На него невозможно обижаться, ведь он никого не ломает. А наш Провинциальный Казанова смотрит с необыкновенным удовольствием, как корчится его жертва.
Такую вещь, как пофигизм, подделать невозможно. Нечего и пытаться. Его надо чувствовать. Потому что в ином случае начинаешь бороться с собственными скрытыми желаниями, а эта борьба изначально обречена на поражение.
Как жаль, что я не могу жить в твоем городе. Как жаль, что мы так поздно и так нелепо встретились. Как жаль, что оба обременены иными связями и обязанностями. Как жаль…
Впрочем, все это полная ерунда. Жаль вовсе не этого. А того, что никакое чувство не может длиться вечно. И что любить можно только урывками, время от времени. Любить на грани невозможного. Только тогда, когда все так неустойчиво, нелепо, неверно, ненадежно…
Безусловная модель поведения – то, что твое, не нужно, то, что вдруг оказывается не-твоим, снова необходимо.
О люди! все похожи вы
На прародительницу Еву:
Что вам дано, то не влечет;
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу:
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.
Увы, Лялька, и мне это тоже свойственно!
Знаешь, в чем разница между просто поцелуем и поцелуем человека, в которого влюблена?! Пусть немножко, но действительно влюблена?! От такого поцелуя все вокруг меняется, и мир становится качественно иным. С Феликсом такого чуда не случалось никогда.
Вопрос, волновавший Тонио Крегера и D. H. Lawrence, – жить или думать – ключевой вопрос начала ХХ века. Наши современники его таковым не считают. Но от этого проблема не меняется. Большинство интеллектуалов предпочитает думать, а не жить. Отчего? Из страха. Из слабости. Потому что на самом деле в жизни нет ничего страшного. Как нам с тобой, Лялька, это прекрасно известно. Страха чего? Позволю высказать предположение: страха оказаться меньше своего представления о себе. Страха проиграть в этом глупом мужском соревновании. Это и есть слабость. А мы с тобой вышли в мир с открытым забралом. Потом, правда, его пришлось опустить. Но все равно – мы сражаемся, Лялька. То побеждаем, то терпим поражение. Ибо только в этом – жизнь. В преодолении себя. И в этой битве самое действенное оружие – это гармония с самим собой. Иначе силы, прежде всего, уходят на преодоление своего собственного внутреннего разлада.
Противна мне двусмысленность - не терплю щипцов, спрятанных за спиной. Не нужно мне объяснений и признаний, которые ничего не стоят. Потому что говорились другим теми же словами. Противно слушать всякие нежности и знать, что стоит мне отвернуться, как это общественное животное поскачет налево. Ситуация предписывает мне малопочетную роль обманутой женщины. Зачем же мне рядом с ним оставаться?
Впрочем, пока что он мне ничего плохого не сделал. Он – не злодей. И одной своей частью, несомненно, хочет по-хорошему. Но в нем слишком глубоко сидит избалованный ребенок со своим стремлением изломать и выбросить. Он хочет по-другому, а получится как всегда. Ведь менять надо не намерения (в это желание я верю), а свое отношение. На практике он лучше, чем в теории. Но как для всякого рационалиста именно теория для него главное и именно она восторжествует.
Очень важно дать явлению правильное имя. И вот мой вывод, Лялька: это не любовь. И не только с моей стороны, но также и с его.
1. Кто виноват?
Столкновение с этим миром интеллектуальных лже-мужчин неизбежно. Почему «лже»? А какие социальные функции они выполняют? Разве истинное назначение мужчины – довести женщину до отчаяния? (Одна из проговорок моего ПК. Я спросила что-то насчет отношений с девушками из его группы. «Где живут – не гадят», - ответил он мне). Они слабые и неуверенные в себе, Лялька. Им постоянно нужно доказывать, что они мужчины. Они – слабые, как все герои Тургенева. А ты сама знаешь, как страшен слабый человек, когда он получает власть. Так что на вопрос «Кто виноват?» можно ответить: «Никто». Таково наше международное положение. Я не могла с ними не столкнуться. Я - полная, они - пустые. Я - сильная, они - слабые. Я - женщина, они – мужчины. Представляешь, как сладко поломать игрушку, которая при этом еще и сопротивляется?!
2. Что делать?
Я могу бежать, но только потом все равно в это же дерьмо вляпаешься. Не этот, так другой. Не в этом виде любовника, так в каком-нибудь ином, но обязательно перебежит мою дорожку. Ответ на вопрос «Что делать?» - принять бой. Ведь отступление очень похоже на поражение. Очень.
3. Где мои очки?
Очки, и розовые, и всякие прочие, остались далеко в юности, и с тех пор приходится смотреть в жизнь прямо, не прибегая к защите стекол.
Ах, Лялька, ты не представляешь, как здесь хорошо! Я сплю до двенадцати, потом встаю, топлю печку, завтракаю и иду гулять по сосновому лесу. Дачников почти нет, только изредка прошаркают по кустам какие-нибудь любители грибов. В лесу очень красиво. Выцветающий зеленый смешивается с желтым и темно-красным. Я брожу по сырым дорожкам, дышу осенним воздухом, и в голове у меня нет ни одной мысли! Днем еще довольно тепло, а ночью уже холодно, поэтому я каждый вечер топлю маленькую чугунную печку. Сижу перед открытой дверцей, смотрю на огонь, и мне кажется, что в мире нет никого, кроме меня. Никакой Москвы, никакого Феликса.
В воскресенье, 14 сентября, около шести часов вечера на Ленинградский вокзал прибыла скоростная электричка. Двери открылись, и по платформе потекла толпа подкормившихся за выходные студентов и надышавшихся свежим воздухом дачников с рюкзаками, корзинами, тележками на колесах и букетами растрепанных махровых астр. Постепенно поток редел, и вот уже из вагона вышли последние, презирающие суету и давку пассажиры. Несколько мгновений пустой тишины, и вдруг раздается звон и лязг, слышный, наверное, даже на площади. Медленно ступая, бренча на каждом шагу ржавыми доспехами, в раскрытых дверях третьего вагона появился Дон-Кихот. Его загорелое лицо было покрыто бесчисленными морщинами, из-под сползшего на лоб таза торчали жесткие усы и бородка. Темные пальцы, державшие копье, были сухими и длинными. Осторожно попробовав обутой в железный башмак ногой пыльный асфальт, Дон-Кихот вывел из вагона тощего Россинанта и отправился вдоль перрона навстречу ветряным мельницам.
В данном случае читатель столкнулся ни с чем иным, как с развернутым сравнением. Конечно, никакого Дон-Кихота 14 сентября на Ленинградском вокзале не было и быть не могло. Как бы он вместе с конем смог поместиться в этой вечно переполненной воскресной электричке? Конечно, на самом деле это был не Дон-Кихот, а Женька, и вовсе не в шлеме и латах, а в джинсах и черной кожаной куртке, с темно-синим рюкзаком, перекинутым через левое плечо. Она досидела в вагоне до последнего и потом необыкновенно медленно, что называется, нога за ногу, побрела ко входу в метро. На станции «Комсомольская» в центре зала ее ждал соскучившийся Феликс.
Все две недели отпуска Женька провела на даче у подруги. Свой телефон она отключила, чтобы ничто не нарушало блаженства уединения. Более того, за все это время она ни разу не позвонила Феликсу, так ей хотелось забыть обо всем, что случилось в конце августа. И вот, когда она подъезжала к Клину и, сидя с книжкой в руке, мечтала о чашке крепкого чая, которую выпьет на своей ободранной кухне, Феликс до нее дозвонился сам. И не просто дозвонился, а проявил настойчивое желание ее встретить и помочь донести вещи.
Женька боялась упреков и занудных стенаний, но их не было. Феликс был почти такой же, как обычно. Разве только чуть-чуть более нервно улыбался и выглядел слегка помятым, да и то Женьке, которая от него отвыкла, это могло показаться. Он поцеловал ее в щеку, отобрал рюкзак и сказал с легкой небрежностью:
- Ну что, ко мне?
Женька вздохнула, немного помедлила и ответила:
- Да.
Скорый поезд их отношений свернул на прежнюю колею.
Из дневника Женьки:
15.09. У меня теперь главный принцип – принимать все, что приносит река. Принесла Ф. Не спихивать же его обратно?! Хотя иногда очень хочется.
У глубокочтимого читателя, вероятно, сложилось не слишком благоприятное мнение о сексуальных возможностях Феликса. И совершенно напрасно. Как известно, Феликс послужил предметом верной и безответной любви целой плеяде девушек как провинциального, так и столичного производства. Стали бы они по нему так убиваться, развлекай он их в постели исключительно разговорами?! Конечно, нет! В том-то и дело, что среднестатистической женщине, какой-нибудь флегматичной особе с клиторальным оргазмом, Феликс очень бы даже подошел. Проблема была в самой Женьке, к несчастью для себя и для Феликса обладавшей весьма бурным темпераментом.
Из всех своих многочисленных любовников Женька с неизменной нежностью вспоминала только об одном. Она встречалась с ним в незапамятные студенческие времена на квартире своей двоюродной тетки, временно переселившейся в деревню. Ночи у них были заняты, но отнюдь не разговорами о любви. По утрам Женька возвращалась домой, чувствуя приятную, прямо-таки неземную легкость, как будто каждая косточка и каждый мускул в ее худом и ловком теле выпевали свою отдельную волшебную мелодию. Медленно светлело, между серыми и желтыми пятиэтажными домами висела голубоватая дымка, в лужах ломался тонкий ледок и чем-то очень тонким и нежным пах этот холодный утренний воздух.
Они были молоды, глупы, представляли себе счастье в виде бесконечного оргазма и собирались пожениться, как только оба закончат университет. Увы, Женьке удалось получить диплом, а ее другу – нет. Его отвлекло пристрастие к водке, в конечном итоге, как это часто бывает, пересилившее даже любовь. Женька сначала пыталась бороться, отнимала у него бутылки, вытаскивала из пьяных компаний, но все напрасно. В конце концов, она плюнула и уехала работать в Москву, а ее любимый мужчина продолжил свой путь вниз, туда, где его ждали приятели-бомжи и грязные бутылки из-под пива, не без некоторого изящества разбросанные по городскому саду.
Что ж, дорогой читатель, любовь прошла, завяли помидоры. Ничего не поделаешь, такова суровая действительность. Так что вытираем невольную слезу и прислушиваемся к телефонному разговору, который состоялся между Лялькой и Женькой через пять дней после возвращения последней в Москву:
- Привет! Слушай, Лялька, мне тут Феликс рассказал, студентки в Рязани зовут его Деличка. Он случайно подслушал. По-моему, ему очень подходит. Как ты думаешь?
- Деличка? От чего это?
- От фамилии. Он же Делицын.
- Аа-а… Понятно. Да, прочла я твои заметки.
- Ну и как?
- Нормально. Живенько и вполне убедительно. Только чего ты на бедных интеллектуалов так набросилась? Они ж, как и все люди, разные бывают, и вообще…
- Да я…
- И вообще, интеллектуальные дамы ничуть не лучше.
- А как…
- Да, ничуть! Знала я одну, когда в музее работала. С виду – прямо копия твоего кренделя. Такое же неживое тело, неловкие руки, заторможенные движения. Дамочка – божий одуванчик. Всегда тщательно одета и аккуратно раскрашена, слова грубого от нее не услышишь, даже если шкаф металлический ей на ногу уронишь.
- Эй! Лялька…
- Погоди. Случилось мне как-то по делу домой к ней зайти. Между прочим, ее квартира очень похожа на то, что ты про жилище Феликса рассказывала. Вроде все на месте, а расслабиться невозможно. Какой-то экзистенциальный неуют, понимаешь?!
- Да чего тут понимать, послушай…
- Сковорода!
- Что?!
- Я увидела ее сковородку и сразу все поняла! Там был слой многолетнего перегоревшего жира. Женька, она воняла! Такое даже у мужиков не часто встретишь.
- Ну и что?
- Это все фикция! Показуха и видимость! Головная женственность, как у твоего Делички головная мужественность. Вот сидит она напротив меня, губки бантиком, глазки в книжку, ну такая, блин, интеллектуальная, просто пробу ставить некуда.
- Лялька, успокойся, ты ведь с ней больше не работаешь.
- Ты не представляешь, как она меня напрягала, пока до меня не дошла одна простая мысль. А именно то, что моя интеллектуалка – просто дура набитая! И твой Деличка – тоже дурак.
- Нет, Лялька, это ты слишком… Он умный. У него интересные мысли бывают.
- Тогда он то, что называется «умный дурак». И не спорь со мной! Я сегодня с похмелья и потому не в духе.
- А, понятно. Ладно, мне тут бежать надо, я тебе потом перезвоню. Давай, пока!
- Пока!
Итак, Женька продолжала встречаться с Феликсом. Каждый раз, подходя к его дому и нажимая на домофоне кнопки кода, Женька думала о том, зачем она сюда приходит. О том же самом она размышляла, сидя на раскладушке и разглядывая затылок Феликса, работавшего за компьютером. Внятного ответа на этот вопрос у нее по-прежнему не было. Собственно, этого ответа нет и у автора. Может, как полагает кое-кто из читателей, она в Феликса просто банальным образом влюбилась, может, как думают другие, ее все еще мучило неотступное любопытство, а может, как считала она сама, ей без хорошей битвы из этой истории все равно было не выбраться. Ну а вероятнее всего, в этом просматривается ничто иное, как зловредная воля автора, спихнувшего-таки Женьку, как она ни сопротивлялась, в бурлящий поток и наблюдающего теперь, потирая ручки, за ее судорожным барахтаньем.
Женька иногда представляла себе Феликса в виде айсберга. Сверху – холодная роскошь, блистающая в лучах солнца, внизу – километры холодного и грязного льда. Теперь, когда она знала о его прошлом довольно много, его прежние рассказы выглядели совсем по-другому. В его словах, казалось Женьке, всегда присутствовал какой-то дополнительный смысл. Она собирала его обмолвки, пытаясь нащупать двойное дно в каждой фразе. Прошлое Феликса было для Женьки предметом острого, почти болезненного любопытства. Это ощущение находящейся рядом бездны было странно притягивающим.
Как-то она вспомнила, что Феликс показывал ей Олю Иванову на общей фотографии, и однажды, когда он опять отлучился по делам, достала из стола белый конверт. Увы, Олю она найти не смогла, но зато наткнулась на серию трогательных снимков, собранных по принципу «я и девушки». В свое время, демонстрируя Женьке документальное подтверждение того, что у него действительно было прошлое, Феликс эту серию благоразумно исключил. И вот теперь с черно-белых и цветных фотографий задумчиво и нежно улыбались Женьке самые разные девушки. «Интересно, кого из них он любил по-настоящему?» - нервно подумала она. Но плотная фотографическая бумага, разумеется, не могла дать никакого ответа на этот вопрос. Из тех снимков, где рядом с девушкой появлялся Феликс, понять толком тоже нельзя было ничего. Он точно так же на них не присутствовал. Более того, не было ни одной фотографии, где бы Феликс обнимал свою подругу или смотрел бы на нее прямо и открыто, без примеси лукавого кокетства или плохо скрытого ехидства. Везде он сохранял некую дистанцию, продолжая пребывать в своем собственном отдельном мире.
Ощущения самой Женьки были двойственными. С одной стороны, она понимала, что существование этого второго дна представляет для нее какую-то непонятную угрозу, что Феликс, скрывая и утаивая эти подробности своей биографии, преследует свои цели, которые для нее, Женьки, приятными быть не могут. С другой стороны, она до сих пор так и не смогла поверить в реальность происходящего и казалась сама себе героиней какого-то плохо написанного романа, в котором автору, к тому же, не удалось справиться с характером главного героя. Разрыв между реальностью и тем непонятным пространством, в котором она находилась, становился все больше. Знакомые предметы обращались в свою противоположность, теряли запах, цвет и даже объем. Женька оказывалась среди теней и вывернутых наизнанку сущностей. И как ни пыталась она найти в этом хаосе хоть какую-нибудь точку опоры, уцепиться хоть за что-нибудь более-менее прочное, все было напрасно.
Из дневника Женьки:
19.09. Вся жизнь – театр. Театр одного актера. А хочется забиться в угол. Сидеть в темной комнате и смотреть на отблески фар проезжающих мимо машин.
Да-да, уважаемый читатель, еще немного и Женька догадалась бы о существовании автора! Можно только снять шляпу перед подобной проницательной чувствительностью. Что автор, всегда готовый признать чужие заслуги, и делает с большим удовольствием. Хотя в жизни, конечно, эта способность нередко приводит к весьма печальным последствиям. Женька, например, со временем вообще разучилась видеть в словах Феликса смысл простой и ясный и частенько подозревала то, чего в них на самом деле не было. Постоянное ожидание подвоха стало обращаться в настоящую манию. Нечто похожее происходит с литературоведами, когда они находят в разбираемом тексте то, чего там никогда не было, но что должно там быть непременно, по их искреннему и вполне бескорыстному убеждению. Как верно заметил Михаил Гаспаров, не стоит слишком пристально вглядываться в пустоту, при желании там всегда можно что-нибудь обнаружить.
В конце сентября у Феликса был день рождения. Он сначала не собирался его отмечать, недовольно заметив Женьке, что никогда не любил этого глупого праздника. Но потом позвонила его рязанская знакомая, которая давно уже жила с мужем в Москве, и сказала, что они придут к нему в воскресенье, 28 сентября. В этот день шеф неожиданно вызвал Женьку переводить на переговорах, так что на самое начало торжества она опоздала. Когда она приехала, вся компания уже сидела за столом. Из гостей были эта самая приятельница Света с мужем Лешей и Толя – давний знакомый Феликса, которого Женька до этого пару раз уже видела.
Света Кукушкина тоже закончила рязанский филфак. Когда-то она жила в общежитии по соседству с друзьями Феликса. «Если тебе интересно мое прошлое, - говорил он Женьке, - спроси у Светки – она помнит даже то, что сам я уже забыл». Света была девушкой очень симпатичной, с мягкими чертами лица, вкрадчивыми движениями и негромким нежным голосом. Женьке она чем-то напомнила Лису-Алису из фильма про Буратино. У женщин такого типа непременно имеется прелестный муж в придачу с прелестным шпицем. В Свете были определенная цельность и завершенность, что Женька, любившая все естественно-гармоничное, не могла не одобрить. Хотя, конечно, натягивать на потерявший форму зад модные той осенью полосатые брюки Свете все-таки не стоило. Этот рисунок не рекомендуется тем, кто пренебрегает утренней гимнастикой.
Потом, думая об этом вечере, Женька никак не могла вспомнить, о чем же они беседовали. Не о погоде же? Хотя, вполне возможно, что и о погоде. Разговор был вялым и время от времени вообще затихал. Феликс говорил со Светой томным голосом, растягивая гласные, и смотрел на нее теплым, чуть-чуть влажноватым взглядом. Так как Леша, ее муж, не обращал на это кокетство ровно никакого внимания, то Женька решила, что это у них обычная манера общения, представляющая собой род куртуазной игры. От скуки она стала расспрашивать Толю, своего соседа по столу, о футболе. На самом деле Женька футболом не интересовалась, а вот Феликс его очень любил. Он даже как-то похвастался ей, что ведет себя во время матчей очень несдержанно, почти буйно. Однако никакого особенного буйства Женька не заметила. В самых напряженных местах Феликс подскакивал на стуле и нежно вскрикивал: «Ах! Да что ж ты!» Хотя, быть может, ей не повезло, и в то время просто не было по-настоящему интересных матчей.
Гости просидели часов до десяти, а потом стали расходиться. Женька и Феликс провожали их, стоя в прихожей. И вот, когда Толя завязал шнурки и начал прощаться, Женьке вдруг страшно захотелось уйти вместе с ним. Ни ей до этого Толи, ни Толе до нее не было никакого дела. Но в нем, в отличие от Феликса, было что-то настоящее, по-человечески теплое. Женька хотела просто дойти с ним до метро, чтобы какое-то время побыть рядом с нормальным человеком. Но дверь за Толей захлопнулась, и она осталась наедине с Феликсом, тут же прижавшим ее к себе и ласково прошептавшим на ухо, что он очень-очень соскучился.
Феликс предпочитал в постели традиционную позу, но в эту ночь Женька оказалась сверху. Во дворе, качаясь на качелях, громко разговаривали какие-то подростки, свет фонаря полосой ложился на занавеску. Женька закинула руки за голову, потянулась и начала медленные движения. Феликс слабо застонал. Она чуть ускорила темп, и вдруг Феликс тоже стал двигаться в этом же ритме. И случилось чудо – Женька перестала слышать голоса во дворе, перестала видеть бледно-желтую полосу света. Ее закрутило волчком и унесло в другую реальность, где не было ни времени, ни пространства. Вокруг были только вспышки ярчайшего света, и сама Женька была такой вспышкой. Ее пальцы чувствовали гладкую мягкость его кожи, глаза были закрыты, она кричала, но крика своего не слышала. «Кажется, я понял, что чувствует женщина во время изнасилования», - сказал Феликс, когда все закончилось.
Французский писатель Шодерло де Лакло сочинил в XVIII веке одну весьма поучительную историю, откуда, дорогой читатель, мы и позаимствовали идею писем, которые читают все, кому не лень. Так вот, Феликс в своих разговорах с Женькой часто упоминал о том, что ему необыкновенно близок виконт де Вальмон – один из героев этой истории. Женька читала эту книгу давно, еще когда училась в университете, но хорошо помнила, что Вальмон показался ей тогда персонажем малосимпатичным. В его отношении к женщинам было что-то искусственное, механическое. Он каждый раз стремился не столько получить удовольствие, сколько решить тактическую задачу, и, даже испытывая какие-то чувства, всегда в первую очередь думал о том, какое он производит впечатление на окружающих. Гораздо интереснее были два женских образа – президентша де Турвель и маркиза де Мертей. По виду они кажутся противоположными, однако у них есть и нечто общее. Для Вальмона любовь – забавная игра, которая ему ничем не угрожает. Плохая репутация не только не вредит ему, но даже наоборот - притягивает новые жертвы. А обе эти женщины, в отличие от Вальмона, играют по-крупному и рискуют по-настоящему. И пусть маркиза де Мертей – редкая стерва, но она умна, у нее есть твердость характера и сила воли – качества, которые даже при очень большом желании у Вальмона обнаружить невозможно. Так что выбор виконта де Вальмона в качестве образца, как и та давняя история с Френсисом Макомбером должны были бы насторожить любую мало-мальски начитанную девушку. И если бы была у нас такая возможность, мы бы непременно позвонили Феликсу и сказали: «Голубчик! Ну, нельзя же так раскрываться! Пожалейте автора, ему же никто не поверит!»
Лялька как-то спросила у Женьки, почему она не переберется к Феликсу, разве у нее так много лишних денег, чтобы оплачивать отдельную хату? Женька сама не раз об этом задумывалась. Правда, Феликс прямо не предлагал ей к нему переехать, но иногда намекал, что такое развитие событий не будет для него совсем неприятным. Женька могла бы бросить работу и, наконец, исполнить свою давнюю мечту и перевести Plumed Serpent. И, тем не менее, что-то ее удерживало. Почему-то было жалко своей раздолбанной хрущобы, кухни с голым окном и пустыни Гоби на стене. Ну и, кроме того, отношения их по-прежнему были неровными. Если один вечер был удачным – тихим и мирным, то на следующий непременно случалась какая-нибудь неприятность. Это странное соотношение – 1:1 – так и продолжало сохраняться, как будто Феликс боялся, что Женьке жизнь покажется медом. Опытным путем она выяснила, что необходимо делать перерывы, и поэтому они встречались в неделю два-три раза.
Женька после работы садилась в метро на «ВДНХ», пересаживалась на «Китай-городе» на другую ветку и ехала до станции «Октябрьское поле». Двери открывались и со стуком захлопывались, люди входили и выходили, Женька смотрела на мелькание подземных огней и слушала оглушающий стук колес. После метро ранние осенние сумерки казались ей похожими на разлитые чернила. Женька, не торопясь, шла по улице, курила и думала о том, что ей к Феликсу вовсе не хочется, так зачем же она идет? У нее уже появились отработанные до автоматизма жесты. Каждый раз она бросала окурок в урну на углу около маленького продовольственного магазина, заглядывала в окно офиса, расположенного на первом этаже соседнего дома, и дотрагивалась до холодного железа кнопок домофона. Щелкала собачка, и Женька входила в затхлое, пахнущее пылью и старыми газетами тепло подъезда.
Из дневника Женьки:
07.10. Чем отличается одна часть жизни от другой? Тем, что там нет необходимости постоянно давать представление. Так, только изредка. К вящему восторгу благодарных зрителей.
Коридор на втором этаже был перекрыт стеклянной дверью, поэтому Женька видела, как открывается дверь квартиры, как оттуда боком, протискиваясь в щелочку, по частям выходит Феликс. Сначала высовывалась его голова, потом появлялась нога, одетая в растянутые домашние джинсы, и, наконец, туловище в темно-красной футболке, на которой большими белыми буквами было написано «LUCKY». Увидев Женьку, Феликс широко улыбался и, махая ей обеими руками, шел открывать стеклянную дверь.
В квартире Феликса ничем не пахло, разве только иногда Женьке удавалось уловить слабый оттенок запаха хорошего мужского одеколона. Она надевала разношенные тапочки, которые были на размер больше, чем нужно. Как-то она спросила Феликса, для кого он их покупал. Феликс почему-то сильно смутился и ничего ей не ответил. Каждый раз Женька думала о том, сколько девушек до нее носили эти тапки. «И сколько будут носить после!» - продолжал начатую фразу насмешливый внутренний голос.
Совесть неоднократно напоминала ей про то, что неплохо бы у Феликса убраться, ну и вообще, сделать чего-нибудь полезное по хозяйству. Но Женька к своей совести не прислушивалась. Феликс тоже как-то сказал, что ей надо побольше о нем заботиться. «Знаешь что, - ответила ему вредная девица, - если бы я, не дай Бог, конечно, жила здесь, то честно взяла бы на себя половину обязанностей. Но ведь я у тебя в гостях, а гостей работать не заставляют!» «Почему – не дай Бог?!» - закричал возмущенный Феликс. На это Женька не стала даже и отвечать.
Ей нравилось наблюдать, как он готовит. Если у Феликса было хорошее настроение, он начинал петь или, размахивая мешалкой, приплясывал около плиты. Однажды, очень мило грассируя, он исполнил «Полукровку» Вертинского. «Вы уходите... Ваше ничтожество. Полукровка... Ошибка опять», - закрыв глаза, выразительно выпевал Феликс, одну руку прижимая к груди, а другой опираясь о спинку стула. В другой раз, громко топоча ногами по плиткам пола, он изобразил тореадора, ловко увертывающегося от невидимого быка. Впрочем, эти припадки беспричинного детского веселья случались у него довольно редко. Обычно же он, тихо хихикая, рассказывал Женьке о том, кого продернул в своих критических статьях и как на это отреагировали в чате. Феликс очень трепетно относился к своей популярности. Как минимум три раза в день он выходил в интернет и задавал в поиск свою фамилию. И его очень огорчало, если там не появлялось ничего новенького.
Иногда они спорили. Как правило, начинала Женька, которой не давала покоя полученная нечестным путем информация. Она все пыталась докопаться до истины, даже и не подозревая о том, что рискует провалиться в пустоту. Именно тогда и возник докучный призрак виконта де Вальмона.
- Вот ты говоришь, что тебе нравится Вальмон, - как-то во время ужина сказала Женька. – А ведь у него довольно странное отношение к женщинам.
- Почему же странное? Нормальное отношение.
- Нет, Вальмон не умеет любить.
- Почему это не умеет, - обиделся Феликс. – Еще как умеет! Он ведь и гибнет из-за любви.
- Да?
- Да! Специально на дуэли дает себя заколоть.
- Что-то я такого не помню. В книге этого, по-моему, нет.
- А я книгу не читал, я фильм Милоша Формана смотрел, «Вальмон» называется. Еще есть «Опасные связи» Фрирза, так они намного хуже.
- Нет, все-таки Вальмон – не Ромео, это две разные, принципиально не совместимые модели поведения.
- Почему это разные? Почему, например, Вальмон не может быть обломанным или разочарованным Ромео?
- У Вальмона нет сердца, нечему разочаровываться.
- Как это – нет?! Вообще-то пространства для теплых и нежных чувств у Вальмона намного больше, чем у Ромео. Ромео - розовенький и простенький. Вальмон – сложнее и глубже.
- Нет, Феликс, Ромео – это готовность отдать жизнь за один поцелуй. Чего Вальмон не сделает никогда. Да и ты, я уверена, как бы ни был влюблен, никогда не забывал скушать свою котлетку или проводить взглядом зад какой-нибудь очаровательной брюнетки.
- Ну, не забывал, и что тут такого? И вообще, помнишь, у Шендеровича есть одна пьеска, «Египетские ночи» называется? – Феликс встал в позу и торжественно произнес:
- Клеопатра: «Скажите, кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?» Петр Иваныч Чижиков: «Ценою жизни?» Клеопатра: «Да!» Петр Иваныч Чижиков: «Одну ночь?» Клеопатра: «Ну, две...».
- Хи-хи, - сказала Женька. – Хи-хи-хи.
И на этом разговор закончился.
Из дневника Женьки:
11.10. Счастье – самая опасная иллюзия. Оно всегда длится секунды. И никогда – годы. Ни-ког-да.
Дня через три Женька снова попыталась поднять эту тему.
- Знаешь, Феликс, - сказала она, когда они вечером пили на кухне чай с вишневым пирогом. – Все-таки твое отношение к женщинам мне непонятно. Ты сочетаешь крайний прагматизм с каким-то безудержным романтизмом. Как будто пытаешься быть и Ромео, и Вальмоном одновременно.
- Ну, что Ромео из меня не вышло – это мы еще в прошлый раз выяснили. Да и Вальмона во мне не так уж много. Тем более, что в конце его убивают.
- Ладно, тогда объясни мне одну вещь. Вот ты часто говоришь о своем идеале совместной жизни. А что ты под этим понимаешь? Взаимопонимание? Должна же быть за формулой «жить долго и счастливо» какая-то картинка.
- Взаимопонимание, конечно, штука важная. Но есть вещь и поважнее. Вот, например, спрашивают тебя: «Как бы ты жила, если бы Коли не было?» А ты: «То есть как это?» Должно быть внутреннее ощущение, что это твое естественное состояние.
- Ощущения – штука ненадежная. Можно легко обмануться.
- Эти ощущения от человека не зависят. Можно сказать, что они даются свыше. Как говорит моя нынешняя завкафедрой: «Само придет и скажет – будь!» Что абсолютно верно, и в пререкания вступать абсолютно бессмысленно. «Как, Господи, вот эта?!» «Эта, эта. Ступай, не задерживай движение». «Но она же мне абсолютно не нра...» Ан, ты уже там. Помнишь, как у Ильфа: «Она была так некрасива, что на улице все оборачивались. Обернулся и он. Что за черт? Но было уже поздно».
- Ну, бывало, бывало у меня убеждение в том, что на небесах все решено. И, должна тебе честно признаться, нет ничего слаще, чем сказать этим самым небесам: «Отвалите!»
- Не забывай, что небеса всегда могут послать тебя в ответ. Неблагодарное это занятие – их посылать.
- В этом-то и вся сладость, - усмехнулась Женька. – И вообще, ты не учитываешь фактор времени и то, что человеку свойственно меняться.
- Пойми, если встреча случилась на небесах, то чувство настоящее. И тогда изменения тоже будут происходить в одном направлении.
- И еще самое главное - чтобы случилось такое чудо, человеку нужно поступиться своим эгоизмом. А это в наше время практически невозможно.
- Ничего ты не понимаешь, если есть чувство, эти вопросы решаются сами собой.
- Да?
- Конечно! Ведь именно в самоограничении тогда самый кайф и есть.
- Знаешь, формула «жить долго и счастливо» мне все-таки не нравится.
- Придумай другую.
- Эта формула хороша для ранней юности, человек с некоторым жизненным опытом мог бы сказать: «Конечно, в нашей жизни не все будет гладко. Мы – разные люди. Быть может, в конце концов мы разойдемся. Но ведь наверняка будет и что-то хорошее. Чем черт не шутит? А вдруг получится?!»
- Примерно это я и имел в виду. Только сказал по-другому. Я вовсе не путаю начальный период прыгучей влюбленности со всем процессом. Это привилегия юности. Мы-то знаем, что так или иначе, а дерьма будет по уши.
Они допили чай и доели пирог. И вроде даже пришли к общему мнению, но все равно у Женьки осталось ощущение недоговоренности и недопонимания. Как будто, употребляя одни и те же слова, они подразумевали под ними совершенно разные вещи. Не было ничего твердого и надежного. Значение каждого слова раздваивалось и медленно осыпалось в бесцветной пустоте пространства между синтагмами. Впрочем, это специфика нашего постмодернистского времени, когда означающее оторвалось от означаемого и свободно плавает по бурному морю общих мест и затертых ходячих суждений.
Из дневника Женьки:
15.10. Какая я настоящая? Даже не знаю. Много всего разного. Правда, с возрастом во мне все больше становится того существа, что сидит на камне на берегу моря и смотрит, как набегают на берег волны. Оно ни весело, ни печально. У него нет ни пола, ни возраста. И никаких эмоций, кроме вечной готовности к созерцанию. Оно равнодушно. Иногда я боюсь себя такой.
На письменном столе у Феликса стояло средних размеров зеркало в тоненькой белой пластмассовой рамке. Работая, он обязательно время от времени туда нежно и ласково поглядывал. Если же какое-нибудь предложение ему особенно удавалось, он улыбался и начинал постукивать своими мелкими частыми зубками. Еще ему почему-то очень нравилось ассоциировать себя с котом. «Котяра», - задумчиво и нежно говорил он о самом себе. «Мур-мур», - произносил он перед тем, как потереться своей жесткой щетинистой щекой о теплую Женькину щеку. «Кис-кис», - обычно отвечала ему она, но втайне недоумевала, откуда взялось это сравнение. Ведь кошки отличаются ловкостью и врожденным умением располагать свое тело в пространстве. Феликс же со своими нелепыми, болтающимися из стороны в сторону руками и длинными нескладными ногами больше всего напоминал шестимесячного щенка, не знающего, куда девать неожиданно отросшие лапы. Да и прыгал он вокруг нее совсем не по-кошачьи. Она однажды так и сказала ему:
- Ты – не кот. Не похож ты на кота. Ты - избалованный породистый щенок. Знаешь, бывают такие светло-коричневые доги с длинными некупированными ушами… И потом, коту никто не нужен, а тебе нужен. Очень нужен кто-то, кого ты всегда бы мог лизнуть в нос и подышать теплом в ухо.
- Уши-то хоть в крапинку? – засмеялся Феликс. - А лизнуть в нос и подышать в ушко - это очень точно! Хотя с догом меня еще никто не сравнивал, вот со спаниелем – да, было дело.
Что касается поведения Феликса в постели, то оно изменилось и изменилось к лучшему. Если раньше его отпускало только в последний момент, то теперь вся его напряженность и скованность исчезали, стоило ему дотронуться до Женьки. Иногда он даже тихо стонал, начиная ее целовать. Правда, в позицию сверху Феликс ее больше не допускал, но и в этом классическом варианте им удавалось теперь добиться многого. И хотя надолго его по-прежнему не хватало, но эти пятнадцать-двадцать минут были уже вполне достойны называться хорошим сексом. Женька даже подобрела, стала с некоторой надеждой смотреть в будущее и решила для себя, что если так пойдет и дальше, она обязательно вымоет у Феликса пол.
И вот, странное дело, несмотря на то, что она так много знала о его прошлом, и что в их отношениях не произошло никаких видимых изменений, у Женьки временами стало