Его звали Феликс. Феликс Делицын. Женька познакомилась с ним на презентации какой-то исторической книжки, куда ее затащила Лялька попить чайку и поесть бутербродов. Затащила и упорхнула решать свои насущные проблемы. Женька жевала невкусные бутерброды рядом с сутулым и задумчивым молодым человеком. Это и был Феликс.
Женька одно время переводила разные дурацкие книжки. Феликс работал редактором в маленьком издательстве, как раз и занимавшемся иностранной литературой. У них нашлась пара-тройка общих знакомых, и они мило беседовали, пока не вернулась Лялька. Когда они расшаркивались на прощание, Феликс написал свой mail на маленьком треугольном клочке бумажки, который вырвал из записной книжки нервным, резким движением.
Где-то через неделю Женьке понадобилась одна справка, и она ему написала. В ответном письме ей было предложено встретиться. И она согласилась.
Из дневника Женьки:
04.06. Вчера ходила на свидание с Ф. Д. Проводил меня до самого подъезда и даже до руки не дотронулся. Забавно. Не думала, что такое случается в наше время. Он очень хороший и интересный. Хочет опять меня увидеть. И поскорее. Мне с ним легко и просто. Вот только как будет уменьшительное от Феликса? Феля, что ли?! Фелюнчик!
Они встречались у памятника Пушкину. Безалаберная Женька всегда опаздывала и, почти бегом поднимаясь по ступенькам подземного перехода, сразу же видела Феликса, ждавшего ее с терпеливым и упорным видом. Однажды она подошла с другой стороны и минут десять наблюдала, как Феликс, засунув руки в карманы, ходил взад и вперед и, не отрываясь, смотрел туда, откуда обычно она появлялась. Женька испытала минутное, но очень сильное искушение повернуться и уйти. И если бы она это сделала, то никакого романа бы не вышло. Поэтому кое-кому пришлось применить свою абсолютную авторскую власть, чтобы заставить Женьку подойти к Феликсу и дотронуться до рукава его клетчатой рубашки. Он обернулся и заулыбался. Лицо его словно просветлело. Женька тоже широко и радостно улыбнулась ему в ответ:
- Привет! Как дела?
- Все отлично! – отозвался он и протянул ей темно-красную махровую гвоздику на длинном гладком стебле.
- Спасибо. Куда пойдем?
- Куда хочешь.
- Тогда – туда, - Женька махнула рукой в направлении Тверского бульвара, и они отправились в путь.
Обычно они бродили по бульварам, иногда сворачивали в кривые и узкие переулки. Тополя роняли невесомый пух, хрустели под ногами тонкими веточками, воздух пах бензином, зелеными листьями и еще чем-то неуловимо приятным. Женька поедала тающее мороженое. Сладкие белые капли стекали по шершавому вафельному стаканчику. Феликс рассказывал про… Впрочем, какая разница? У каждого дееспособного мужчины есть набор хорошо затверженных баек, которыми полагается развлекать случайных спутников в поезде или девушку, сидящую рядом на скамейке и острым языком облизывающую мороженое. Так что Феликс нес обычную чепуху, а Женька, решившая играть по правилам, в нужных местах хихикала, а в нужных говорила: «Ну, надо же!» Она почему-то боялась испортить этот сюжет и во всем следовала сценарию Феликса. Только один раз она попробовала проявить инициативу, решительным жестом протянув ему на прощание свою узкую теплую ладошку. Феликс вздрогнул и чуть не отскочил, но потом все же пожал. Женька закрыла за собой тяжелую дверь подъезда и усмехнулась: «Интересно, чего он так испугался? Может, он думает, что я – ядовитая?!»
Из дневника Женьки:
11.06. У него холодные и слегка влажные пальцы. Я очарована, но все-таки чего-то не хватает. И в то же время мне нравится быть рядом с ним. Он тонкий и умный. Нам хорошо разговаривать (прямо по Ницше!), как будто мы уже когда-то знали друг друга. Я могу рядом с ним быть сама собой. Это довольно много. Редко с кем такое получается.
Ухаживание было долгим, неторопливым и, на вкус Женьки, слегка отдавало нафталином. Ей казалось, что она перенеслась на сто лет назад, во времена развевающихся подолов, узких вытянутых перчаток и сложных загадочных шляпок. Все было трогательно и сентиментально. Цветы, ежедневные звонки по телефону, приятные прогулки, умные интересные разговоры. Женька ставила цветы в зеленую стеклянную вазу и как-то насмешливо улыбалась, проходя мимо. «К этим цветам надо отрастить белокурые локоны, - думала она. – И еще стоит начать носить длинные юбки, чтобы соответствие было полным!» На самом деле юбок Женька вообще не носила, любила громкую музыку, тяжелые ботинки и, выходя с работы, тотчас же повязывала голову черным платком с изображением черепа и скрещенных костей. Если она смеялась, то на нее оборачивалась вся улица. И, конечно, ей и в страшном сне не могло присниться, что она будет вот так, держась на приличном расстоянии, рядом с мужчиной измерять шагами величину московских улиц и проспектов. Во всей этой истории была некоторая театральность, искусственность, вычурность долго культивировавшегося и потому слегка выцветшего жеста. Женьке словно предлагали сыграть роль в каком-то странном, неизвестно кем поставленном спектакле. Из любопытства она соглашалась. Ей было интересно на время выпасть из своей жизни и ухватить кусочек чужой, стать какой-то другой, совсем на себя не похожей.
Кроме того, в этой старомодности была проверенная временем надежность. Женька оказывалась неразличимым маленьким звеном в одном ряду с прабабками. И в этом, как ни удивительно, тоже было свое особое очарование. Хоть Женька и презрительно хмыкала, расправляя в зеленой вазе темно-желтые розы или растрепанные пионы, но на самом деле ждала звонков Феликса и радостно улыбалась, заслышав его голос в телефонной трубке. В конце концов, он ей просто нравился. У него были легкие движения, стриженые ежиком темно-русые волосы, острые скулы, тонкий нос с горбинкой, глаза, которые в зависимости от освещения и настроения казались то серыми, то зелеными, и узкие губы, временами складывавшиеся в длинную змеистую улыбку. Вежливый, внимательный, он производил впечатление образцового молодого человека и, вероятно, необыкновенно нравился дамам средних лет и сухим чопорным старушкам.
Однажды они сидели на скамейке в сквере у пересечения Борисоглебского переулка и улицы Поварской. Было уже темно, около одиннадцати часов. К вечеру похолодало. Феликс, находившийся на расстоянии полуметра от Женьки, рассказывал ей какие-то байки из своего джентльменского набора. Женька была в майке с короткими рукавами, дрожала от холода и потому его почти не слушала. Ее пальцы замерзли и посинели. Она приложила ладонь к ладони и стала дышать на них, пытаясь согреть.
- Холодно? – спросил Феликс.
- Дд-да.
Тогда он взял ее руки в свои и, чуть-чуть помолчав, продолжил рассказывать. На этот раз пальцы у него были мягкими и теплыми. Женька почти перестала дрожать.
- Ой! Моих рук на тебя не хватает!
- Ничего, мне уже теплее.
Они посидели на скамейке еще немного, потом встали и медленно пошли в сторону метро.
Из дневника Женьки:
18.06. Вчера опять долго гуляли. Теперь я на своей шкуре узнала значение слова «ухаживать». Уходить до полусмерти. Отношения развиваются. Вчера он впервые взял меня за руку. Вернее, за обе, чтобы согреть. А потом сам протянул мне руку при прощании. Прошло ровно две недели с нашего первого свидания. А мне немножко жаль этой неопределенности, балансирования на краю дружбы-приятельства. Хотя, если вспомнить Джека Лондона с его смеющимися богами, то понятно, что долго так продолжаться не могло. И не нужно, чтобы продолжалось. А вот, поди ж ты, все равно жаль. Как будто у нас было много дорог, а мы свернули на одну, утоптанную миллионами.
Потом Феликс уехал по делам в свою родную Рязань, где преподавал в университете историю критики и где жила его мама, большой специалист по Бунину. После его отъезда в Женькиной жизни осталась странная пустота. Нельзя сказать, чтобы она по нему скучала, и в то же время ее реальность уже не была прежней. Женька шла по улице и чувствовала, что какая-то невидимая стена отделила ее от окружающих. В мире не было прежней целостности и полноты, переживание перестало быть идентичным самому себе, у него появилась едва заметная серая тень. «Наверно, я влюблена, - думала Женька, стоя у окна и барабаня пальцами по узкому подоконнику. – Наверно, наверно, влюблена…» Через неделю Феликс вернулся, и они снова бродили по Москве. А когда в первом часу ночи стояли около ее подъезда и прощались, он притянул Женьку к себе, невнятно пробормотал что-то вроде того, что очень соскучился, и начал целовать жесткими узкими губами. Со дня их первой встречи прошло три с половиной недели.
Из дневника Женьки:
28.06. По-моему, я влюбляюсь в Ф. Мне в нем все нравится. Очень хочется до него дотронуться. Сначала – кончиками пальцев до теплой кожи, потом – губами прикоснуться к шее… В нем есть что-то родное и близкое. Я знаю, что обязательно его полюблю. Неужели это Wahlverwandschaft?!
Часто, сидя в кафе напротив Феликса, Женька смотрела в его дымчатые глаза, и ей казалось, что она нырнула в прохладную зеленоватую воду и медленно и неотвратимо погружается в мутную илистую мглу. Его восхищенный взгляд завораживал. Она даже записала в своем блокноте, когда Феликсу случилось пойти помыть руки: «Никогда не смотрите в глаза влюбленного в вас человека…» Женьке, которая по жизни всегда плыла против течения, теперь впервые хотелось расслабиться и позволить реке вынести себя на уютную лужайку. Особенно трудно противостоять этому искушению стало после того, как они сходили на «Догвиль». Всю вторую половину сеанса Женька просидела, вцепившись в руку Феликса. И только тепло этой руки не давало ей забыть о том, что на экране – вымысел, страшная сказка, придуманная Ларсом фон Триером. Если бы не эта рука, ходить бы ей после фильма больной дня два, не меньше.
Было еще светло, когда они вышли из кинотеатра и пошли по набережной в сторону Большого Москворецкого моста. На той стороне темнел окнами «Балчуг», по мосту проносились машины, в воздухе висела легкая желтоватая дымка. Солнце садилось в серо-голубые облака, чуть подкрашивая их нежно-розовым. Феликс и Женька, взявшись за руки, шли по тротуару.
- Хороший фильм, добрый, - сказал Феликс.
- Да, забирает, - откликнулась подавленная Женька. – Особенно последняя сцена.
- Оживающая собака – впечатляющий прием.
- Нет, я про «надо же что-то делать и самой».
- А! Ну, в чем-то Том, может быть, и прав. Вот ты, например, опасна. Куда мне позвонить?
«Это было комплиментом или предостережением?» - часто потом думала Женька, вспоминая этот вечер. И все-таки после «Догвиля» в ней что-то повернулось. И ранее совершенно невероятное - светлая и ясная дорога, заканчивающаяся двумя растущими из одного корня деревьями, перешла из области в фантастики в относительно возможную реальность.
Из дневника Женьки:
30.06. Вчера чудно погуляли. Долго сидели в обнимку на скамейке в парке около ЦДХ. И когда он целовал меня на прощание, то губы были уже не жесткими, а мягкими. Он – теплый, мне хорошо рядом с ним, я рада, что увижу его завтра. Но влюблена ли я? Мне все время кажется, что нужно соблюсти некую меру, чтобы ситуация не переменилась. Следи за собой, будь осторожен…
Феликс часто читал Женьке стихи. Сам он стихов не писал, но зато помнил много чужих. Женьке нравилось его чтение. Оно было чуть-чуть монотонным и необыкновенно подходило к неторопливо сгущающимся летним сумеркам. Обычно они сидели на скамейке в парке. Взгляд Феликса становился каким-то отсутствующим, словно блуждал в неизвестных краях, рука лежала на Женькином плече, и она чувствовала тепло его длинного тела. Феликс был рядом и в то же время где-то очень далеко, так что они были вместе и не вместе одновременно. Женьке очень нравилось это ощущение. У нее, в отличие от Феликса, случалось иногда, что слова сами собой начинали складываться в рифмованные строчки. В основном бывало это с похмелья, в состоянии крайнего благодушия или же предельного раздражения. Однажды, вернувшись домой после свидания с Феликсом, она сидела на кухне, курила и записывала на форзаце любимой книжки Plumed Serpent:
А на его губах
следы чужих стихов,
похожие на страх
несбывшихся желаний.
Он, кажется, влюблен,
и боль воспоминаний
меж нами как стена,
скрывающая сон
от моего безжалостного взгляда,
что видит сквозь туман,
сквозь призрачную мглу,
что нам не надо так,
ах, милый мой, не надо…
Все было хорошо, даже слишком хорошо на непритязательный Женькин вкус. И все-таки ее не оставляло едва уловимое тревожное чувство, чем-то напоминавшее забавный случай из Женькиного детства. Однажды ее повели в поликлинику рвать зуб как раз тогда, когда туда пришли на практику студенты мединститута. Женьку посадили в кресло и велели открыть рот. Но она не открыла. Студенты окружили кресло и стали ласково заговаривать с Женькой, отвлекая внимание от стальных щипцов, спрятанных за спиной у приятно улыбавшейся долговязой врачихи. «Дураки они, что ли? – с недоумением и превосходством подумал упрямый ребенок. – Я ведь вижу, что за спиной они прячут щипцы!» Вот и теперь, хотя ухаживание было образцовым и на редкость благопристойным, по коже пробегал знакомый холодок, когда Женька думала о Феликсе. Однажды она пожаловалась своей подруге Ляльке: «Его поведение безупречно. Он слишком правильный? В этом есть что-то неестественное». «Не парься, Женька! – захохотала Лялька. – Мужчин без недостатков не бывает. Погоди немного – вылезут!»
Впрочем, и Феликс, надо признаться, свою роль выдерживал далеко не всегда. Вот зачем, спрашивается, было ему нужно на первом же свидании дарить Женьке открытку с вороной и лисицей, сидящими на толстой ветке то ли сосны, то ли какого-то другого, не менее основательного растения? Ту самую, на которой лисица устало обнимает растрепанную удивленную ворону. В верхнем правом углу там еще была надпись: «Ты пойми – даже вопрос так не стоит: отдавать сыр или нет…» А вот сыра на открытке не было. То ли его уже съели, то ли так обозначалась некая метафизическая сущность, с которой вороне (Женьке) в любом случае придется расстаться.
В то же время Феликс демонстрировал все признаки влюбленного молодого человека. Он звонил Женьке каждый день, интересовался всеми подробностями ее жизни, настаивал на встречах и страшно огорчался, если она по каким-то причинам отказывалась. Они ходили по Москве, держась за руки, и во всех укромных уголках целовались или долго стояли обнявшись. Женька слушала частые глухие удары его сердца и думала о том, что, по идее, должна быть счастлива. Не может не быть счастлива. Тем не менее, происходящее казалось ей не совсем правдоподобным, как будто не она, а какая-то другая призрачная девушка подставляла Феликсу щеку для поцелуя у памятника Пушкину. Это раздвоение Женьке не нравилось. Оно делало более отчетливой ту тонкую серую тень, которую с некоторого времени приобрели окружающие ее предметы.
Женька встречалась с Феликсом примерно через день. Они гуляли по бульварам, сидели на скамейках под деревьями, равнодушно шелестевшими глянцевой июньской листвой. Феликс смотрел на Женьку нежно и печально, как будто боялся, что она исчезнет, и Женьке было слегка неловко под этим ласковым влюбленным взглядом. Ей все чудилось, что она Феликса невольно обманывает, что он смотрит на нее, но видит кого-то другого. Женька даже записала в своем дневнике: «Не следует мешать влюбленному выдумывать тебя такой, какой ему хочется…». По всему выходило, что в это время существовало как минимум три Женьки: во-первых, та, которой она была наедине с собой, во-вторых, та, которой она себя чувствовала рядом с Феликсом, в-третьих, та, которую этот Феликс выдумал. И не всегда было возможно вот так с ходу взять и определить, какая из них настоящая.
Кроме того, у Женьки иногда появлялось почти не заметное, но очень настойчивое ощущение того, что Феликс дает это представление вовсе не для нее, даже не для той полупрозрачной особы, которую создал в своем воображении. Главным героем шоу был он сам. Это для себя он рассказывал забавные истории и анекдоты из своего прошлого, это ради себя он терпеливо ждал ее у памятника Пушкину, это с самим собой он вел долгие глубокомысленные беседы в кривых московских переулках. Он восхищенно смотрел на Женьку, но любовался не ею, а своим отражением в ее глазах, словно упиваясь абсолютным совершенством преподносимого ей образа. А она была зеркалом. Всего лишь хорошим зеркалом, с блеском отражавшим предъявляемое ей великолепие. От Женьки требовалось вовремя улыбаться, подавать нужные реплики и заинтересованно смотреть Феликсу в глаза. Все остальное не было востребовано, оставалось где-то там, за скобками этого ухаживания. И было непонятно, что же делать с этими лишними, но ведь все равно принадлежащими Женьке частями. «Бороду-то я сбрею, а вот умище куда девать?» - иногда с усмешкой вспоминала она анекдот про Карла Маркса и школьного сторожа.
Впрочем, эти смутные подозрения не были ни чувством, ни даже пред-чувствием, разве что оттенком, возможностью предчувствия. Так, легкий привкус горечи в бокале со сладким любовным напитком. И не заведи Феликс однажды разговора о Френсисе Макомбере, вряд ли бы Женька задумалась обо всем этом серьезно. Разговор случился в самом конце июня. Они шли по Спиридоньевскому переулку. Было около семи часов. Навстречу им попадались усталые люди, которые спешили домой, к телевизору и холодильнику, урчащему белым глянцевым боком. Феликс рассказывал о том, как он сказал одной даме, преподающей у них в университете зарубежную литературу, что у Хемингуэя в «Недолгом счастье Френсиса Макомбера» сказано все о женщинах, и как его за это обвинили в сексизме. «Все о женщинах? – переспросила Женька. – Жаль, что я не читала этого рассказа».
На следующий день, покопавшись в интернете, она выяснила, что Феликсу невольно соврала. Рассказ этот она читала, но ничего похожего из него не вывела. Речь там шла не о женщинах, а о власти. Женька сидела перед своим компьютером и, машинально двигая по столу раскрытый ежедневник, думала о том, что очень глупо сводить все разнообразие женских характеров к миссис Макомбер. И если в рассказе, действительно, все о женщинах, то тогда получается, что отношения мужчин и женщин - это постоянная борьба, в которой счастливого исхода не может быть никогда. Нельзя сказать, что Женька была помешана на идее счастья, но борьбы ей в жизни хватало и без Феликса. Она немного встревожилась и решила этим же вечером попросить у него разъяснений. «Свободные люди никому не нужны», - сказал Феликс, посмотрев на нее сверху вниз и загадочно улыбнувшись.
Из дневника Женьки:
01.07. По-моему, Ф. ошибается. Хотя, конечно, каждый волен интерпретировать Хэма по-своему. Но мне кажется, что смысл рассказа не в этом. Френсис Макомбер не становится свободным. Оба они – и он, и его жена – несвободны, потому что свободы нет ни внизу, ни вверху. Просто он всегда был слабым и подавляемым, а стал сильным и готовым подавлять. А чтобы стать свободным, нужно за рамки системы этой выйти. И единственный человек, который в этом рассказе действительно свободен, – это проводник. Что ж, если все дело в свободе, то мне это нравится. Чем-чем, а уж свободой меня не испугаешь. Я ее люблю.
Далеко не каждое свидание с Феликсом оказывалось удачным. Если в один день Женька возвращалась домой, полная нежных чувств и сладких воспоминаний, то на другой совсем наоборот – она ругалась, плевалась и думала: «Зачем, зачем мне это нужно?! Ведь он мне даже не нравится!» Соотношение удачных и неудачных встреч было абсолютно четким: ровно один к одному. И, может быть, именно эта двойственность и заставляла Женьку, обычно избегавшую всего идеального, продолжать эти образцовые отношения. Ведь, несмотря на весь романтический антураж, иногда у Феликса случались провалы в иную, темную и совершенно непонятную Женьке реальность. Чаще всего это происходило после долгих страстных поцелуев. Феликс словно забывал о своей роли и начинал говорить странные вещи. В таких случаях внутри у Женьки сразу щелкал неизвестно кем поставленный предохранитель. Она мгновенно трезвела, вспоминала о том, где находится, и начинала смотреть на Феликса с легкой усмешкой. Карточный домик идеальной любви разваливался прямо на глазах, и карты бесформенной кучей оставались лежать на столе.
Из дневника Женьки:
03.07 Странно, мы хорошо и легко общаемся, пока телесный контакт минимален (Ф. может на ходу обнять меня и поцеловать), но стоит нам начать целоваться по-настоящему, как все сразу идет вкривь и вкось. Ф. тут же забывает о том, что он – всеобщий любимец, и становится достаточно неприятным типом. Зачем-то начинает говорить о своем богатом прошлом, как будто я настолько идиотка, что могу решить, будто он дожил до своего возраста девственником!!! Да, наши отношения так или иначе закончатся, но зачем вспоминать об этом, когда они еще и не начались? Ведь могут и не начаться…
Однажды они договорились пойти погулять в Коломенском. Выбранный день был чудесным – теплым, но не слишком жарким. Феликс и Женька встретились у выхода со станции метро и, взявшись за руки, вынырнули на поверхность. Весело смеясь, дошли до парка, пробежались по дорожкам и спустились к Москве-реке, где долго стояли обнявшись. Феликс целовал Женьку и, казалось, никак не мог оторваться. Проплывали катера, летали комары, мимо шли люди с собаками, он выпускал ее на мгновение и снова, как в трансе, тянулся к ее покрасневшим и пересохшим соленым губам. Женька устала, ее кусали какие-то мошки, кто-то насмешливый в ее голове мерно отсчитывал продолжительность каждого поцелуя, и все-таки, словно завороженная, она никак не могла взять и произнести простые слова: «Хватит, пойдем». Под конец поцелуи стали больше походить на укусы, сделались почти формальными, из них исчезли всякая сладость и упоение. «Пойдем, - сказала Женька. – Пойдем! Нам пора, а то совсем стемнеет. И есть уже очень хочется».
Они шли по парку и говорили о еде. Женька созналась в своей полной неспособности изготовить что-либо съедобное и вспомнила о необыкновенно вкусных котлетах своей мамы.
- Хотя мама раньше тоже, - добавила она напоследок, - не очень хорошо готовила. Теперь у нее получается намного лучше!
- Ну вот, и ты в шестьдесят будешь хорошо готовить. Обязательно позови меня на свой день рождения!
И вот тут с Женькой произошла одна штука, не случавшаяся с ней уже очень давно. Все окружающее вдруг отодвинулось на миллионы парсеков, и она оказалась в безвоздушном пространстве, в абсолютном, полном одиночестве. Они по-прежнему шли по парку. Феликс продолжал что-то рассказывать, она механически улыбалась, кивала головой и поддакивала. Он был рядом, но на самом деле где-то очень далеко, где-то на границе этой холодной бездушной вселенной. Женьку окружала плотная космическая тьма, у нее даже не было сил закричать, хотелось только упасть на недавно скошенную траву, закрыть лицо руками и постараться ничего не слышать и не чувствовать.
Потом они сидели в кафе, Женька смотрела в окно на темноту, сияющую огнями реклам, на фары пролетающих мимо машин, на посетителей, жующих и глотающих с таким видом, как будто они заняты главным делом своей жизни. Лицо Феликса, сидевшего напротив и продолжавшего говорить, было чужим и даже враждебным. Острые скулы, крючковатый нос, извилистая линия узких надменных губ. «Черт побери! – думала Женька. – Черт побери, какие там шестьдесят лет! Я не собираюсь всю жизнь смотреть на это лицо».
Когда они вышли из кафе в теплую летнюю ночь, и Женька вдохнула запахи бензина и остывающего асфальта, услышала вкрадчивый шорох шин и далекие паровозные гудки, тогда эта странная, отделившая ее от мира пленка внезапно порвалась, и все вернулось. Все, кроме Феликса, оставшегося где-то там, в мегапарсеках отсюда, на самом краю безмолвной Женькиной вселенной. Они дошли до метро, спустились вниз, минуты две подождали поезда, зашли в полупустой вагон и сели на жесткое коричневое сиденье. Феликс хотел взять Женьку за руку, но она мягко убрала свою ладонь, как бы не заметив этого движения. И рука Феликса так и осталась лежать на ее черной сумке жалким и никому не нужным обломком прошедшего вечера. Из дневника Женьки:
05.07. Ну вот, я почти влюбилась, но тут вмешались иные силы. Наверно, все случилось из-за того, что мы слишком долго стояли на берегу реки. А это не то место, где можно стоять слишком долго. Такой милый, но скучноватый, полупромышленный пейзаж. Вероятно, таких вещей Ф. не чувствует. Ему было хорошо, он меня обнимал и не хотел отпускать, как будто решил остаться в этом мгновении навсегда. Вероятно, ему неизвестно, что никакого навсегда нет и счастья тоже нет, есть лишь короткая остановка на нашем бесцельном пути. Еще Ф. сказал, чтобы я позвала его в гости на свое шестидесятилетие. Конечно, он шутил, но здесь все равно есть что-то по Фрейду. Нам не по шестьдесят, мы идем по парку, летние сумерки, огромное облачное небо и впереди еще – целый роман. В чем же дело? В том, что этот роман подчеркивает то преходящее, которое скоро будет утрачено. Может и не скоро, но в любом случае раньше шестидесяти. Да и сама жизнь – всего лишь временное явление. Я подумала об этом, и мне стало так плохо, так страшно! Почти как тогда в детстве, когда я проснулась ночью и подумала, что умру...
Так и продолжалась эта история, бросавшая Женьку то в одну сторону, то в другую. Несмотря на все сомнения и несовпадения, она продолжала встречаться с Феликсом. Разумеется, Женька считала, что в любой момент может встать и уйти, прекратить эти странные отношения. Но это была неправда. На самом деле характер Феликса был загадкой, которую Женьке страшно хотелось разгадать, ее притягивали его сложность и неоднозначность. Ну и, кроме того, если вспомнить конец истории со щипцами, у нее просто не было другого выхода. Тогда в поликлинике, посидев немного с закрытым ртом и понаблюдав за взрослыми, упорно старавшимися ее обмануть, Женька сообразила, что придется сделать вид, будто она им поддалась. Потому что никаким иным способом из этого кресла ей было не выбраться.
Что ж, теперь самое время познакомиться поближе с нашей героиней, девицей вздорной, упрямой и раздражительной, угодить на которую невозможно. Вот же, например, встретился ей чудесный молодой человек, волею случая никому не принадлежащий и очень, по всей видимости, от того страдающий. Надо ведь хватать, пока не поздно, брать его под белы рученьки и вести к себе, в свой домашний рай, кормить котлетками и картофельным пюре, поить упоительным компотиком, чтобы расслабился, распустил ремень и пожелал невольно в раю этом остаться навсегда, навеки. Так нет же! Глупая девица будет вертеть носом, принюхиваться, выискивать и названивать своей подруге Ляльке: «Он слишком хорош. Что-то здесь не так!» Как будто зовут ее не Евгения Станиславовна, а Станиславский К.С., собственной персоной, дрыгая ножкой, кричит в темноте театрального зала: «Не верю!»
Впрочем, никакого домашнего рая у Женьки не было. Была съемная хрущоба в Марьиной роще, все вещи в которой рассыпались от простого прикосновения. Было их в квартире немного: шкаф с перекошенными дверками, старая тахта, хромоногий письменный стол и низкое пыльное кресло с деревянными подлокотниками, один из которых был наполовину отломан. Раньше на стене еще висел ковер с тиграми, морды у которых почему-то были квадратными. Но Женька решила, что тигры – это уж слишком, и, как только въехала, содрала ковер со стены и затолкала под тахту. На стене осталось большое желтое пятно, напоминавшее ей почему-то о бескрайних просторах пустыни Гоби. Женькино присутствие выражалось только стоящим на столе компьютером и горой книг на полу, достававшей ей примерно до середины бедра.
Любая квартира несет на себе отпечаток души и характера своего владельца, и потому нет ничего пустее и безнадежнее съемного жилища, в котором эти отпечатки наслаиваются один на другой до полного стирания и обезличивания. Вся окружавшая Женьку обстановка подчеркивала непрочность, временность ее пребывания в этом месте. В любой момент хозяева могли передумать и попросить ее съехать. Женька чувствовала себя живущей на станции и ничуть не тяготилась присутствием чужого хлама. И она, и вещи существовали параллельно, каждый в своем собственном мире.
Дом, где она жила, был похож на положенную на бок, покосившуюся букву Г. Женькина квартира была на третьем этаже. В подъезде пахло чем-то затхлым, то ли старой краской, то ли застоявшейся, давно заплесневевшей жизнью. Женькины окна выходили во двор на недавно отремонтированную и сияющую всеми цветами радуги детскую площадку, вокруг которой росли два чахлых тополя и роскошный раскидистый клен. Под кленом стояли две зеленые скамейки, на которых целыми днями сидели и вели глубокомысленные беседы местные старушки.
Образ жизни у Женьки был самый беспорядочный. Постоянной работы у нее, как правило, не было. Иногда она нанималась переводить на переговорах, иногда бралась за письменные переводы, иногда давала уроки. Если же она все-таки устраивалась на полный рабочий день, то обычно долго не выдерживала. Месяца через два-три Женьку охватывало необъяснимое отвращение к работе, к другим сотрудникам и даже к самой себе, сидящей в офисе как собака на привязи. Еще ее крайне угнетала необходимость рано вставать и в одно и то же время являться на работу. Конечно, было очень приятно иметь постоянный доход и получать в начале каждого месяца пухлый белый конверт, но еще приятнее было просыпаться по утрам тогда, когда захочется, и самой решать, что и как она будет делать. Поэтому Женькино финансовое положение было достаточно шатким, и часто ей приходилось изворачиваться, чтобы наскрести денег хотя бы на квартиру.
Как раз этой весной Женьке в очередной раз надоело ходить по друзьям и просить в долг, и она устроилась на работу в фирму, занимавшуюся перевозками ценных грузов. Работа была не слишком интересной, было ее к тому же не очень много, так что Женька начала уже откровенно скучать и ко времени знакомства с Феликсом успела изучить строение потолочных плит в своей комнате и расположение царапин, полученных ее рабочим столом за время долгой и беспорочной службы.
Все это, разумеется, никак не объясняет, почему Женька упорно не доверяла своему поклоннику и вместо того, чтобы наслаждаться его вниманием, выискивала в безупречном поведении Феликса разные подвохи и несоответствия. Может быть, просто потому, что она не любила сладкого? Действительно, от сентиментальных сцен ее тошнило, а в тех местах романтических фильмов, где нормальные девушки замирали и роняли слезу, Женька начинала противно хихикать и трястись вместе с креслом, вызывая справедливое негодование соседей по ряду. Если душещипательная сцена случалась в жизни, то Женька терялась, не зная, что нужно делать и о чем говорить. Однажды она и Феликс стояли обнявшись около Женькиного подъезда. Было уже довольно поздно, и у Феликса оставалось не так много времени, минут пятнадцать, если он хотел успеть на метро. И вот, изо всех сил прижимая Женьку к себе, Феликс произнес: «Ах! Как хотелось бы стоять так всю жизнь!» «Не верю!» - тут же, не успев даже подумать, ответила Женька. Феликс нервно засмеялся и сказал: «И правильно делаешь!» И романтическое настроение, к ее большому удовольствию, было испорчено.
А, может быть, все дело было в песне Ирины Богушевской, которую Женька постоянно слушала в это самое время. Называлась она «Шарманка-осень». В ней говорилось о любви как о надоевшей, давно знакомой игре, в которой предсказуем каждый шаг и каждое движение. Именно затверженную раз и навсегда, фальшивую мелодию шарманки и напоминало Женьке идеальное ухаживание Феликса. Песня пророчила ей неизбежное расставание, после чего кто-нибудь другой снова заведет эту старую шарманку. Она привычно улыбнется, выронит перчатку и будет ждать осени, которая сыграет ей всю ту же мелодию прощания.
Осень, осень, детская шарманка.
Нелепый и фальшивый звук.
Он меня целует. Зонтик и перчатки
Неловко падают из рук.
… … …
Осень. Осень. Глупая игрушка.
Где ты, мой друг, и ты, мой друг?
Вновь меня целуют в губы и послушно
Перчатка падает из рук.
Женька пускала эту песню много раз подряд и думала о том, что дым в глазах героини намекает на то, что ее настоящая любовь осталась в прошлом. И, наверно, именно поэтому ей так скучны эти постоянные повторения. Ведь все равно нет и никогда не будет того единственного, который ей на самом деле нужен. А вот у нее, Женьки, не было даже сожалений, если не считать сожаления об их отсутствии. Так что, какой там дым, даже пепел был давно развеян по ветру! Из этого можно заключить, что Женькино сердце было вполне свободно, и никакие остатки былой привязанности влюбиться в Феликса ей не мешали.
Но, может быть, проблема действительно была в том, что Феликс был слишком уж хорош? Его безукоризненное поведение весьма раздражало Женьку, записавшую в своем дневнике: «Он ведет себя почти безупречно. И если бы не это “почти” с ним было бы скучно». Вообще Феликс уделял много внимания впечатлению, которое он производил на окружающих. Он часто говорил о своем умении находить общий язык со всеми, рассказывал о том, как хорошо все к нему относятся, как все его любят. «Ну да, все, – думала Женька. – А я?! Нет, он ошибается. Хорошего человека любить невозможно. У него ведь нет недостатков!»
Впрочем, достаточно рано она начала подозревать, что попытки Феликса быть приятным абсолютно всем не более, чем вежливая маска, тепленькая, ни к чему не обязывающая любезность. Женька сама на своей работе проделывала нечто подобное. Главное было мило улыбаться и делать вид, что искренне увлечена тем, что тебе рассказывают. Никого не интересовало, что она думала и как на самом деле относилась к собеседнику. Хватало простого знака, намека на подобающее уважение. Женька пользовалась этим в полной мере, так что не всегда даже вечером помнила, о чем днем ей говорили коллеги. Вот и Феликс, думала она, не желая или просто боясь вступать с миром в полноценный контакт, спрятался за маску человека, приятного всем во всех отношениях. А на самом деле между тем, что он являл, и тем, чем являлся, существовала большая разница. Но эта привлекательная, рассчитанная на внешний успех вывеска никогда не могла бы понравиться Женьке. Она не любила штампов и очевидных, лежащих на поверхности выводов.
Вечерами, расставшись с Феликсом, она подолгу сидела на своей кухне, курила и думала о том, что впервые в ее жизни все идет так гладко. Так основательно ухаживают только тогда, когда собираются где-нибудь через полгода предложить руку, сердце и кучу немытой посуды. А ей это надо? Женька родилась в провинциальном городе, почти все ее одноклассницы и однокурсницы давно уже были солидными замужними дамами, и добросердечные родственники не упускали ни одной возможности напомнить ей о том, что женщина должна быть замужем и что дети нужны для того, чтобы в старости было на кого обижаться. Мнение на этот счет самой Женьки было довольно расплывчатым. С одной стороны, оно вроде бы и надо, а с другой, ей и своей грязной посуды хватало вполне. На упреки же родных и близких, на горькие их слезы и стенания нахальная девица всегда отвечала одной и той же фразой: «А не за кого!» И вот теперь, представьте ее ужас, вдруг появляется достойный экземпляр мужского пола, по виду готовый немедленно предложить ей, Женьке, стать неотъемлемой частью своего домашнего хозяйства!
«Надо устроить ему экскурсию, - прикидывала Женька, - привести сюда, пусть посмотрит, как я живу». Кухня производила удручающее впечатление. Обшарпанные стены, пожелтевший потолок, черный квадрат окна, на котором даже не было занавески. Лучшие да, пожалуй, и худшие времена мебели давно прошли. Плита, которую Женька несколько раз честно пыталась отчистить, стала от этого только еще ржавее. Два колченогих деревянных стула, стол, покрытый синей клетчатой клеенкой, посередине которого стояли зеленая стеклянная ваза с цветами, ребристая пепельница и тарелка с засохшей корочкой белого хлеба. Единственное, что нравилось Женьке на этой кухне – старый пузатый холодильник «Юрюзань», у которого была длинная металлическая ручка, щелкавшая зловеще каждый раз, когда Женька открывала дверцу.
Из дневника Женьки:
07.07. Совершенно не представляю, куда могут зайти наши с Ф. отношения. Вернее, умом понимаю, что могут зайти далеко. А вот предчувствий - нет. Как-то он сказал обо мне: «Ждал свою девушку». Меня это покоробило. Наверно, оттого, что я не чувствую себя его девушкой. Да и вообще, моя склонность ответная. И если исчезнет причина, закончится и следствие. Вчера мне пришла в голову такая фраза: «Она знала, что если он попросит, то она ответит ”да”, и временами его за это ненавидела». Все дело в том, что нет никаких разумных причин ему отказывать. Никаких, кроме моего собственного абсолютно неразумного упрямства!
Вот такая сложная и противоречивая девочка-Женечка попалась на пути нашего замечательного героя. Период ухаживания, когда они ходили вокруг да около и присматривались друг к другу, с неотвратимой неизбежностью приближался к своему завершению. Однажды Женька по своему обыкновению сидела на кухне, ждала звонка Феликса, курила, рассматривала висевший на стене позапрошлогодний календарь и размышляла о том, что основные сближающие события случались через определенные промежутки времени. Первое свидание состоялось третьего июня. 17 июня, ровно через две недели, Феликс впервые взял ее за руку. 27 июня произошел трогательный первый поцелуй. «Наверно, в этом есть своя закономерность. Может быть, построить график?» - лениво думала она. По ее подсчетам, решающий шаг должен был случиться где-то недельки через две, в двадцатых числах июля. После чего, как она надеялась, начнется наконец их настоящее сближение.
Несколько лет назад Женьке случилось посетить спектакль «Месяц в деревне» театра-студии Петра Фоменко. Чудесный спектакль, да и сам по себе театр очень хороший, а особенно – актриса Галина Тюнина, которой, пользуясь случаем, мы выражаем свой глубочайший респект. Что касается Женьки, то она под впечатлением от спектакля взялась даже перечитывать Тургенева. Впрочем, пьеса ее разочаровала: в ней не было главного – страсти. Тургеневская Наталья Петровна – это неудовлетворенная истеричка, жадно цепляющаяся за жизнь. Совсем иной получилась она у Галины Тюниной. Ее Наталья Петровна – это женщина, захваченная страстью, вихрем, несущим разрушение абсолютно всем - и ей самой, и ее семье. Она бы и рада остановиться, но ничего не может с собой поделать. Противостоять этому вихрю невозможно, так что не только мальчик-учитель, но и весь зал влюбился в Галину Тюнину. Женька долго не могла забыть последний крик Натальи Петровны: «Вы все, все хорошие люди!» - и надломленный жест ее вскинутой вверх и бессильно падающей руки. Так вот, рядом с этим вихрем ходит и всех наставляет тоже влюбленный, но очень благоразумный герой-резонер. И зовут его – Ракитин.
Из дневника Женьки:
11.07. Нет ничего смешнее влюбленного интеллектуала. Такое ощущение, что они не понимают, зачем им тело. Дано мне тело, что мне делать с ним… Глаза – чтобы читать книгу, пальцы – держать ручку или нажимать на клавиши компьютера, ноги – носить рукописи в редакцию.
Внешне Феликс был ей довольно симпатичен. Он был худым и легким, одевался в джинсы и широкие футболки, при ходьбе чуть-чуть раскачивался из стороны в сторону и в разговоре слегка наклонял голову к своему собеседнику. Но при всем при этом у Женьки оставалось от него впечатление не-вполне-присутствия. Он словно бы выпадал из реальности, то ли не умея по-настоящему за нее зацепиться, то ли просто не помещаясь в предложенных рамках. Как-то Женька долго разглядывала его фотографии. Альбома у Феликса не было, небольшая кучка фотографий хранилась в ящике его письменного стола в надорванном белом конверте. Так вот, везде – и среди серьезных черно-белых однокурсниц, и в веселой общажной компании, и на чьей-то, уже цветной, свадьбе – Феликс и присутствовал, и не присутствовал одновременно. Он был с ними, с людьми на фотографиях, и в то же время – отдельно, как будто продолжал находиться в каком-то своем, недоступном для всех остальных мире.
Эта же отделенность оборачивалась неуверенностью и некоторой нелепостью движений. Если Феликс садился на стул, то было видно, что сидеть ему неудобно. Если разваливался в кресле, то очень осторожно, так, чтобы можно было в любой момент вскочить. На мягком диване он лежал как будто на голой земле, подобравшись, в напряженной и скованной позе. Ни разу при Женьке он не сделал свободного полноценного жеста. Его рука начинала описывать круг и останавливалась где-то на полпути. Он брал предметы так, как будто боялся, что они его укусят. И предметам, в свою очередь, тоже было крайне неудобно лежать в его неловкой медленной руке, напоминавшей Женьке лапку небольшого пугливого животного. Пожалуй, только книги он листал спокойно и уверенно, брал их за корешок и, ласково оглаживая, перебирал пальцами тонкие страницы.
«Его тело какое-то неживое», - думала Женька, сидя рядом с Феликсом на лавочке в парке. Он ее обнимал, но в то же время сидел, от нее отодвинувшись, так что из них получилось подобие треугольника. Женька, лишившись опоры, почти повисла в воздухе и изо всех сил старалась не упасть. И так было всегда. Если Феликс обнимал ее на ходу, то ей в бок непременно впивалась выступающая острая кость или пластмассовая застежка его черного рюкзака. Если начинал целовать, то у Женьки тут же затекала неловко запрокинутая шея. Его тело все время оказывалось там, где его не должно было быть, принимало в пространстве такие положения, что сохранить равновесие рядом с ним было практически невозможно.
Из дневника Женьки:
14.07. Вся идеальность Ф., как я и подозревала, не без подводных камней. Это идеальность именно в духе Ракитина. Ф. идет рассуждать, сидеть перед компьютером, бродить по улицам, смотреть на небо, читать и думать, но только не трахаться. Тело здесь почти лишнее.
Феликс любил целоваться и утверждал, что делает это хорошо. Так ему, по его словам, говорили многие девушки. Женька не спорила, хотя ее ощущения не были однозначными. Да, ей нравились его поцелуи. Когда Феликс ее целовал, глаза его затуманивались и становились отсутствующими, губы краснели, делались широкими, влажными, чуть-чуть вывернутыми наружу. Но он никогда не мог вовремя остановиться, словно забывал обо всем, проваливался в какую-то иную реальность, из которой, казалось Женьке, ему не было выхода. И в этой реальности не было места ни ей, ни ее желаниям. При всем самозабвении ему не хватало настоящей страсти, потому что страсть нельзя испытывать в одиночку. Женька оставалась вне рамок его мира – он ее просто не чувствовал. Она снова оказывалась статисткой в представлении, даваемом им исключительно для своего удовольствия.
Из дневника Женьки:
17.07. Ф., по-моему, как всякий интеллектуал – человек исключительно рациональный. В нем слишком мало тела. Он не может просто взять и поплыть по течению. Он страстный, но эта страсть как бы дискретна. Такое ощущение, что разум пытается контролировать физиологию, но не получается или не совсем получается. А на самом деле нужно просто отпустить свое тело на волю, все равно оно долго не прогуляет – соскучится!
Феликс жил в пяти минутах ходьбы от метро «Октябрьское поле», в квадратном девятиэтажном доме, построенном в начале семидесятых. Его угловая квартира находилась на втором этаже. Окна выходили во двор на детские качели, мусорные контейнеры и на маленький скверик перед точно таким же соседним домом. Очевидно, что задумывалась эта квартира как однокомнатная, но потом в голову архитектора пришла гениальная мысль перегородкой разделить единственную комнату на две части. Феликс говорил, что это очень удобно – к нему часто приезжают друзья, и он может их не беспокоить, когда работает по ночам. Наверно, это было правильно, но Женьке, не любившей низких потолков и узких помещений, всегда казалось, что в квартире не хватает воздуха.
Феликс в основном работал дома. Он редактировал переводы художественной литературы и писал разные статьи для газет и журналов. Эти занятия не приносили много денег, но на жизнь хватало, так как Феликс в отличие от Женьки проживал в своей квартире. Еще он занимался акмеизмом и все свободное время просиживал в архиве и в Исторической библиотеке. Женька видела его научные статьи, они были сделаны на высоком уровне и написаны хорошим языком.
Ей нравилось с ним разговаривать. Он прочел массу умных книг, помнил наизусть множество стихов и с легкостью определял, откуда автор взял ту или иную цитату. По роду своей деятельности Феликс хорошо разбирался в современной литературе и исправно снабжал Женьку последними сплетнями из жизни писателей и литературных критиков. Женька же была ленива и всегда читала не то, что нужно, а то, что ей нравилось. А так как нравилось ей не так уж много, то образование ее страдало существенными недостатками. В этом отношении Феликс был для нее недосягаемым образцом. Однако в том, что касалось живой жизни, Феликс проигрывал ей сразу, еще на старте, так как жизнь он изучал исключительно по книгам. Главным же и любимым занятием Женьки было наблюдение и размышление об увиденном. Она обожала решать психологические задачки, и это ее неуемное и жадное любопытство уже не раз послужило причиной самых разных безобразий и неприятностей. Женька умела получать удовольствие от простейших вещей и, если чем-нибудь увлекалась, то напрочь забывала обо всем остальном. Феликс же постоянно твердил о том, что самое важное – это чувство меры. Он считал себя человеком золотой середины. Именно поэтому, по его мнению, ему удавалось так хорошо со всеми ладить. «Мое главное разногласие с Библией, - сказал он Женьке однажды утром, - это пренебрежение теплым. Почему я должен быть обязательно холоден или горяч?!»
Из дневника Женьки:
20.07. Ф. прекрасно чувствует форму, но содержание от него ускользает. Вероятно, это потому, что содержание в первую очередь обращено к собственному опыту и должно быть соотнесено с собственными наблюдениями над жизнью. Такие, как он, хорошо умеют думать, а жить не умеют. Перекос в сторону структуры. Если воспользоваться терминологией Серебряного века, то я – стихийна, а Ф. – вполне аполлоничен. Он умный, а у всех умных бывает горе от ума. Читайте же, е-мое, Грибоедова внимательнее!
После того, как 23 июля Женька впервые осталась ночевать у Феликса, она стала проводить в его квартире довольно много времени. Атмосфера в ней была какой-то нежилой и напоминала Женьке ее собственную съемную хрущобу. На всем лежал отпечаток гостиничной пустоты и безличия. Большая часть мебели досталась Феликсу от прежних хозяев. Он только купил себе письменный стол, раскладушку и перевез из Рязани часть книг вместе с книжными полками. В маленькой комнате, которую Женька тут же обозвала про себя «гробиком», стояли узкая кровать, старый кухонный стол с дырой вместо ящика, на котором лежала гора книг и журналов, шкаф и поставленные одна на другую книжные полки. В комнате побольше находились большой письменный стол с компьютером, книжные полки, телевизор, деревянное кресло, на котором нельзя было сидеть, и раскладушка, на которой сидеть и даже лежать было можно. Что Феликс и проделывал каждый раз, когда Женька оставалась у него ночевать. Он говорил, что не может спать рядом с женщиной. Впрочем, этого не позволяла и его односпальная кровать, на которой даже такие худые существа, как Женька и Феликс, могли лежать, только вытянувшись по швам.
Самая первая ночь была ужасна. Феликс отправился на раскладушку, а Женька осталась в «гробике». Она не могла заснуть, поворачивалась с боку на бок, пыталась думать о чем-нибудь приятном, но все напрасно – сон не приходил. Казалось, что стены сдвигаются и давят, было холодно даже под одеялом. Она ругала себя за то, что не поехала домой на такси, с нежностью вспоминала свою продавленную тахту и желтое пятно на стене. Постепенно светало. Мгла серела и становилась все прозрачнее, но чужая комната от этого лучше не делалась. Женька высчитывала, сколько времени осталось до открытия метро. Наконец, она все-таки задремала, будто провалилась в липкую теплую субстанцию.
Разбудила ее мусорная машина, приехавшая опорожнять стоявшие под окном контейнеры. Женька подскочила и села на кровати. Она чувствовала себя необыкновенно усталой, как будто не спала ни минуты. На часах – полшестого. В комнате было уже светло. Женька собрала свою одежду, осторожно прокралась мимо Феликса, свернувшегося калачиком и нежно сопевшего в подушку, в ванной умылась и оделась. Еще вечером она заметила, что Феликс оставил ключ торчать в замке. Остальное было делом двух минут. Когда замок щелкнул в последний раз, Феликс заворочался, заскрипел раскладушкой, поднял голову и сказал: «Ну?!» Женька хлопнула дверью и поскакала вниз по лестнице, чувствуя себя заключенным, удравшим из тюрьмы. Промчавшись мимо каких-то людей, грузивших в машину у подъезда коробки и сумки, она выбежала на улицу и понеслась в сторону метро. Остановилась она только там, где уже не было видно дома Феликса. Постояла немного, отдышалась и закурила. Ей было хорошо. Наконец-то она была одна. Наконец-то она была свободна.
«Люди никогда не бывают дальше друг от друга, чем во время так называемой “близости”», - записала Женька в своем дневнике после первой ночи с Феликсом. Глубокочтимый читатель, вероятно, уже догадался, что сей чудный молодой человек не слишком рвался совершать постельные подвиги, потому что не мог блеснуть на этом поприще ничем сверхъестественным. Но Женька, считавшая себя очень умной, пребывала в приятном неведении до самого последнего момента. И даже потом еще некоторое время думала, что все может наладиться, когда они немного привыкнут друг к другу.
Не было ничего удивительного в том, что манера заниматься сексом напоминала его манеру целоваться. Точно так же он не мог правильно распорядиться своим длинным нескладным телом, и Женька то и дело натыкалась на его острые локти и вездесущие коленки. Точно так же он стремился сохранить дистанцию, не разрешая Женьке до себя дотрагиваться, преодолевал расстояние между ними, как будто, зажмурившись, прыгал в холодную воду. И только в самый последний момент Феликса словно отпускало, и несколько секунд он все делал так, как надо. Только несколько секунд было у Женьки, чтобы забыть обо всем, отключиться от реальности и почувствовать себя с ним по-настоящему вместе. Потому что потом Феликс сразу же от нее отодвигался, оставляя Женьку опустошенной, неудовлетворенной и крайне недовольной происходящим. Проявления инициативы с ее стороны по-прежнему не приветствовались. Все должно было происходить исключительно в соответствии с его представлениями.
Из дневника Женьки:
06.08. К несчастью, у Ф. появился один явный недостаток, который мешает мне погрузиться в море нежности. I did not get my satisfaction. Я похожа на человека, перед которым взад и вперед носят вкусное блюдо и иногда отщипывают ма-а-ленький кусочек. А как следует пожрать не дают. Если честно, то эта не-вполне-удовлетворенность намного хуже – мучительней – полного воздержания. Я решила дать Ф. испытательный срок, может быть, ему удастся убедить меня ограничиться им одним.
Настоящего сближения, на которое она так надеялась, не получалось. Феликс продолжал пребывать в своем собственном отдельном мире. Единственным результатом было увеличение его присутствия в Женькиной жизни. Она начинала узнавать его привычки, ежедневные мелкие, заученные до автоматизма движения. Все это, милое и приятное в любимом человеке, но скучное и раздражающее в нелюбимом, безжалостно вторгалось в Женькино сознание. Она против своей воли погружалась в мир Феликса и начинала жить его жизнью. Вечерами Женька сидела на его кухне и с тоской думала о своих книгах и своем письменном столе. Желание уйти меньше не стало, оно просто отошло на задний план и существовало теперь в виде подтекста, второго слоя всех ее мыслей и ощущений.
Из дневника Женьки:
11.08. Позавчера рассказала Ф. про то, что я сомневалась встречаться мне с ним или нет, пока он не взял меня за руку. Его это немного комически возмутило. Он долго ходил и фыркал: «Нет, ну надо же! Думала она. А?! Думала!» Знал бы бедняжка, что я до сих пор продолжаю думать об этом. Хотя в жизни, как и в книге, сюжет должен быть исчерпан, а не оборван на полуслове. У этой истории нет точки. А пока ее нет, я вынуждена все время к нему возвращаться. Забавно, с Ф. у меня все начинается с того момента, на котором с другими заканчивалось. С симпатии и теплого дружеского отношения. Мое одиночество остается при мне. А вот с ним, думаю, я рассталась бы гораздо легче, чем со своей свободой.
Обыкновенно, потратив 15-20 минут на горизонтальные упражнения, Феликс вытягивался рядом с Женькой и начинал рассуждать о любви. В их первую ночь он сообщил, что ему, как и Зинаиде Гиппиус, нужно то, чего нет на свете. Его влечет только недоступное и неизведанное. «Это характерная мужская черта, - сказал Феликс, - вечная неудовлетворенность тем, что есть, и стремление к тому, чего нет. Как там у Бродского: “Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы”». «Черт побери! – ответила Женька, которую от возмущения уже начинало трясти противной мелкой дрожью. – Вечная погоня за несбывшимся - это нормальная человеческая черта! Никто никогда не бывает доволен тем, что у него есть». Феликс недоверчиво хмыкнул и повернулся к ней спиной. В другой раз Феликс сказал ей, что он совершенно не ревнив. И вообще, по его мнению, ревность – глупое чувство. Но Женька была уверена, что это не совсем так. Когда Феликс на что-нибудь сердился, никаких видимых изменений не происходило, но обычные для их разговоров легкие беззлобные покалывания становились вдруг ядовитыми и весьма болезненными. «Это хорошо, что он так говорит, - думала Женька, лежа рядом с ним. – Я это запомню!» Что касается отмеченного в дневниковой записи от 6 августа намерения найти Феликсу помощника, то выполнила его Женька или нет – неизвестно. Никаких достоверных сведений на этот счет отыскать не удалось. Разве только одно – как раз в это время у Женьки появился дорогой мобильный телефон, внятно объяснить происхождение которого она так и не смогла.
Из дневника Женьки:
12.08. Вчера ночью вспомнила фразу Ницше, и Ф. сказал: «Да, с тобой и поговорить можно». Очень характерно это «и». Для него весь мой ум, мое остроумие и то, что англичане зовут quickness, – все это приправа к некоему главному блюду. На самом деле во мне очень мало от женщины. А Ф. видит во мне, прежде всего, женщину. И влюблен он в эту призрачную женщину, обладать которой невозможно. А ему, конечно же, хотелось бы иметь меня полностью, чтобы оставить и отправиться за следующей добычей. Увы, ничем не могу ему помочь. Ту Женьку, что живет в его голове, можно желать бесконечно. А вот он для меня, прежде всего, ум и только потом – тело. Наверно, если бы мне с ним не было хорошо разговаривать, я не стала бы с ним встречаться.
Женьке казалось большой глупостью лежать вот так ночью в постели и говорить о чувствах, вместо того, чтобы заниматься сексом или, на худой конец, мирно спать. От этих бесед исчезали даже те небольшие крупицы нежности, которые появлялись у нее от прикосновений к его теплой и гладкой коже. Чего стоил один только разговор о сущности любви, случившийся однажды ночью около половины третьего, когда все нормальные граждане видели уже девятый или десятый добропорядочный сон. Началось все с вопроса Феликса о том, верит ли Женька в любовь.
- А какой смысл ты вкладываешь в это слово? - ответила она вопросом на вопрос.
- Ну, любовь бывает разная, - сказал он задумчиво и стал рассказывать Женьке про свою большую любовь, случившуюся во время учебы в университете.
- Почему же ничего не вышло?
- Молодой был, глупый. Казалось, что за каждым углом – новая женщина.
- М-да.
- Но теперь я изменился. Теперь мне другого хочется – семьи, детей, постоянства.
- А-а.
- У меня произошла переоценка ценностей.
- Бывает, - сказала Женька, широко и сладко зевнув.
Феликс, между тем, стал вспоминать разные забавные случаи из своей обширной донжуанской практики. Вот, например, он долго размышлял, соблазнять или нет девушку одного своего приятеля. Когда она, наконец, пришла к нему в гости, у него в магнитофоне как раз крутилась песня Виктора Цоя «Уходи». И Феликс передумал, угостил ее чаем с пирожными и отправил домой. «Девушка была очень удивлена», - смеясь, говорил он Женьке. Или вот, была у него другая девушка, глупая, но очень симпатичная. Шел он однажды с ней по улице и встретил свою старую знакомую, которая отозвала его в сторонку и сказала: «Ну, ты даешь, я от тебя такого не ожидала!» «И я понял, что девушка портит мою репутацию, - вздохнул Феликс. – Пришлось с ней расстаться». Сон у Женьки прошел, голова была тяжелой, а тело подозрительно легким. Она лежала на узкой кровати, отодвинувшись от Феликса как можно дальше, и чувствовала правым боком холод бетонной стены.
Феликс перешел к истории о том, как он кормил пельменями друга своей девушки.
- Как это – друга? – не поняла Женька.
- Ну, там была сложная история. Они то сходились, то расходились.
- А почему твоя девушка?
- Потому что она была моя девушка. Я сам их познакомил.
- Зачем?!
- Она хотела выйти за меня замуж. Дело зашло слишком далеко, пришлось даже в Москву переехать.
- Почему же ты на ней не женился?
- Глупая она была, ревнивая и какая-то излишне романтичная. Ужин при свечах и так далее. И вообще, я тебя ждал!
- Да?!
- Да! Так вот, приехала она ко мне в Москву, а он…
Когда Феликс кончил рассказывать, Женька встала и, аккуратно перешагнув через него, слезла с кровати.
- Ты куда?
- Сегодня спать в «гробике» будешь ты!
Женька долго ворочалась на раскладушке, не в силах заснуть. Ровное нежное дыхание Феликса доносилось из маленькой комнаты через неплотно притворенную дверь. Женька перебирала свои воспоминания, пытаясь найти определение тому невесомому чувству, которое люди называют любовью. У нее было большое подозрение, что этим словом они с Феликсом обозначали совершенно разные вещи. Заснула она уже под утро, когда комнату заполнил мягкий сумеречный свет.
Из дневника Женьки:
16.08. Ф. сказал мне, что никогда не чувствовал непреодолимой страсти, всегда в той или иной степени мог контролировать разумом свои чувства (если не соврал, конечно). Вообще из его рассказов можно заключить, что кроме физической потребности (контролируемой разумом!) в отношениях с женщинами для него большую роль играло чувство престижа и некого мужского соревнования. Судя по его словам, девушек у него было много, и никакого труда затащить понравившуюся особь в постель ему не стоило. Тем не менее, он не похож на человека, который не может обходиться без секса. То есть на первом месте, скорее всего, стоял вопрос именно престижа. Меня это ужасно разозлило. Очень уж потребительски говорил Ф. о своих бывших подругах. Думаю, к собакам люди и то лучше относятся.
Они почти перестали гулять по вечерам. У Феликса было много работы, он сидел перед компьютером и стучал по клавишам одним пальцем. Звук получался глухим и резким, совсем непохожим на мягкое вкрадчивое шуршание, к которому привыкла Женька, печатавшая десятью пальцами. Ей по-прежнему было холодно и неуютно в его квартире. Она слонялась из комнаты в кухню, трогала корешки книг, лежавших кучей на столе или стоявших на полках, иногда вытаскивала одну из них, небрежно листала и ставила обратно. Включала на кухне чайник, слушала, как он шумит, закипая, и ждала, когда с жестким щелчком выключится плоская синяя кнопка. Когда на улице шел дождь, Женька открывала окно, забиралась с ногами на подоконник, задвигала за собой плотную светло-коричневую штору и сидела так долго-долго, пока не приходил Феликс и не вытаскивал ее из этого мнимого уединения. Капли дождя стучали по желтеющим листьям, в лужах отражался свет фонарей, изредка по дороге проезжала машина, мимо, прикрываясь зонтиком, пробегал человек. Женька чувствовала себя птичкой, которую поймали и посадили в клетку. Мир был рядом, казалось, нужно только просунуть руку сквозь прутья решетки – и вот он. Женька вытягивала руку и упиралась в черное безвоздушное пространство, где не было ни одной звезды.
И все-таки глупо было бы предполагать, что Женькины ощущения были исключительно отрицательными. Во-первых, был момент при одном определенном сочетании небритости и лохматости, когда Феликс становился для Женьки почти красивым, и ее взгляд не скользил равнодушно мимо, а останавливался на нем с удовольствием. Во-вторых, были те несколько мгновений, когда их тела начинали двигаться в одном ритме, и Женька забывала, кто она и где находится. В-третьих, у Феликса была милая привычка отрываться от работы, подходить к Женьке, обыкновенно сидевшей на кухне и мрачно изучавшей рисунок обоев, становиться на колени, обнимать ее и говорить: «Малыш, мне так хорошо с тобой!» Женька вздыхала, гладила его по голове и думала: «Даже если любовь – это в первую очередь эгоизм, все равно устоять невозможно».
Из дневника Женьки:
19.08. «Самка хомяка пожирает самца – все, как у людей», - сказал Ф. И вечный бой, покой нам только снится… Но я-то воевать не хочу! Потому что победить его мне не нужно и не интересно, но и проиграть я себе позволить не могу. Остается только воскликнуть – get out of my cloud! Хотя вчера в мою глупую голову пришла странная мысль: а, может быть, это я с ним борюсь? А не он со мной?! Может быть, это я подсознательно изобретаю разные предлоги, чтобы избежать настоящего сближения? А еще мне иногда кажется, что сквозь эту борьбу ко мне тянется бедное одинокое существо. Он смотрит на меня своими дымчатыми глазами, и кажется, что воевать ему вовсе не хочется, а хочется, чтобы его погладили по голове и сказали, что все будет хорошо.
Однажды в субботу в конце августа они отправились погулять к Донскому монастырю. Идти на кладбище Женька не захотела, поэтому сначала они просто пошли вдоль монастырской стены, а потом вышли к скверу на Серпуховском валу. Они шли, обнявшись, под деревьями, уже начавшими ронять редкие желтые листья. Феликс читал стихи Димы Быкова, Женька думала о приближающейся осени. Было то самое время, когда днем еще тепло, но вечером уже холодно, воздух обретает особую осеннюю прозрачность и уже начинает пахнуть увяданием. Вечер был тихим и довольно пустынным, как всегда бывает летом в Москве по субботам. Навстречу им попались старушка с серьезной лохматой собачкой и мужчина средних лет в синем спортивном костюме, убегавший трусцой от инфаркта.
Они дошли до Даниловского монастыря. Мимо, звеня и грохоча, прополз полупустой трамвай. На тротуаре мальчик лет девяти учился кататься на роликах. Его движения были старательно неловкими. Рядом с ним шла его мать, на лице которой ясно читалось сознание хорошо выполняемого долга. Феликс обнимал Женьку, и ей было тепло, спокойно и ничуть не жаль уходящего лета. Потом они ехали в метро, их бледные тени отражались в захлопывавшихся со зверским стуком автоматических дверях и за ними быстро мелькали редкие подземные огни. Это был один из тех немногих вечеров, когда Женьке с Феликсом было хорошо. Так что она даже пожалела о том, что взяла отпуск и должна была через неделю ехать на родину, в губернский город Т. Впрочем, Феликс тоже уезжал. В начале сентября он должен был прочесть несколько лекций в своем университете.
Все это, конечно, довольно мило, однако для продолжения отношений, как и для нашего романа этих маленьких радостей и больших странностей явно недостаточно. И потому, пока Женьке, а вместе с ней и читателю, не стало с Феликсом смертельно скучно, попробуем повествование усложнить и введем в него дополнительную интригу. Итак, в тот же субботний вечер Феликс, сидевший по обыкновению за своим компьютером, подозвал к себе Женьку и сказал, обняв ее за талию: «Смотри, вот твое первое письмо! Кто бы мог подумать, что из этого выйдет?!» Женька взглянула на свой безличный вежливый текст и пожала плечами. Никаких ностальгических чувств она пока что не испытывала. Но, разглядывая свое письмо, она обратила внимание на то, что Феликс всю свою обширную переписку хранит в Outlook’e. «Интересно было бы там покопаться», - подумала она и усмехнулась. На следующее утро, как только за Феликсом, отправившимся по своим делам, закрылась дверь, Женька включила его компьютер и щелкнула два раза по маленькому белому конверту с двумя голубыми стрелками.
И вот тут, в этот ключевой момент, когда Женька сидит перед компьютером Феликса и нетерпеливо стучит по столу неисправной мышкой, самое время выйти на сцену тому, кого в принципе нет и быть не может, кого давно уже отменили и запретили. Застенчиво пятясь и униженно кланяясь, из-за кулис появляется автор. До сих пор он поглядывал за действием одним глазком и, будучи по природе скромным и стыдливым, вряд ли бы решился на такую вольность, если бы не некоторые опасения того же рода, что и терзавшие дражайшего Александра Сергеевича лет эдак сто восемьдесят назад. Приведем дословно:
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет…
Да-да, глубокоуважаемый читатель, вся эта история к жизни автора никакого отношения не имеет. Ничего не было – ни разговора о Френсисе Макомбере, ни поцелуев в Коломенском, ни трогательного обращения «Малыш». Не было ни Женьки, ни Феликса. Более того, не было (и нет!) и самого автора. То есть, следуя неудержимому творческому порыву, ограниченному, однако, правоверным постмодернизмом, автор начал свой труд с того, что выдумал сам себя. Ну а затем этот призрак, умеющий, как оно призракам и положено, проникать сквозь стены и подслушивать чужие мысли, собрал по кусочкам из чужих писем, обмолвок и оговорок, из праха и тлена слепил и вдунул жизнь в Феликса и Женьку, этих современных Адама и Еву. Ну а ежели кому-то будет угодно узнать себя в Феликсе и счесть прототипом этого во всех отношениях приятного молодого человека, то мы – призрак автора – отвечаем на это громким, неудержимым и ужасно мерзким хихиканьем.
Читать чужие письма нехорошо. Это всем известно. И у нашей героини, особы, и так не сильно отличающейся высокой моральностью, есть только одно оправдание – эта простая мысль была подсказана ей самим Феликсом, не раз и не два упоминавшим в своих рассказах, как он любит читать чужие письма и как это иногда оказывается полезным. А позаимствовать чужую идею в наше постмодернистское время – не позор, а наивысшая доблесть!
Теперь глубокоуважаемому читателю понятно, чему усмехалась Женька, обнаружившая, где Феликс хранит свою переписку. Она решила, что ей выпала редкая возможность восстановить справедливость. Ведь тот, кто сует нос в чужие письма, должен быть готов к тому, что и его собственный архив станет когда-нибудь общественным достоянием. И вот теперь она сидела перед компьютером Феликса и старалась подвести курсор к нужному значку. Дело в том, что и клавиатура, и мышь у него были неисправны. Мышка почти не двигалась, а на клавиатуре западали некоторые клавиши. Сам Феликс к этим неисправностям уже привык и как-то приспособился. А Женька, однажды вечером пытавшаяся закончить у Феликса какую-то срочную работу, долго мучалась с мышкой и, наконец, плюнула и поехала к себе домой.
Что ж, пока она борется с техникой, давайте подкрадемся на цыпочках и попробуем ее рассмотреть. Вот она сидит на стуле, поджав под себя ноги, и напряженно смотрит в экран. Нацепила на себя белую футболку Феликса и полосатые носки, правой рукой трясет мышь, а левой чешет в затылке. Женька любила носки экстремальных расцветок. Обычно она носила джинсы и короткие разноцветные майки, но на работу, к ее большой досаде, приходилось надевать что-нибудь приличное. Женька входила утром в офис, вежливо со всеми здоровалась, садилась в свое вертящееся кресло, поддергивала штанину, а там – оранжевое, зеленое или ядовито-фиолетовое сияние.
Лицо у нее было вполне обыкновенное: прямой нос, внимательные темно-серые глаза, упрямые губы, из которых нижняя была припухшей и слегка оттопыренной, и подбородок с ямочкой. Росту в ней было примерно метр семьдесят, весу – около пятидесяти килограмм. «Ровно пятьдесят два килограмма вредности и ехидства», - как любила говорить она сама. Свои волосы Женька стригла очень коротко и красила в рыжий цвет. С этим рыжим вышла забавная история. Феликс почему-то решил, что это ее натуральный оттенок, и все время им восхищался, цитируя Диму Быкова:
Теперь, когда, скорее всего,
Господь уже не пошлет
Рыжеволосое существо,
Заглядывающее в рот
Мне, читающему стихи,
Которые напишу,
И отпускающее грехи,
Прежде чем согрешу.
Женька давно уже хотела перекраситься во что-нибудь другое, более радикальное, но теперь, чтобы не портить литературную ассоциацию, приходилось сохранять верность именно этому, порядком ей уже надоевшему цвету.
Не стоит думать, что читать чужие письма – это удовольствие. Это тяжелый труд, о чем прекрасно знают те, кто работает в архивах. Женька тоже убедилась в этом в первые же полчаса своих разысканий. Переписка Феликса была очень обширна, и сначала Женьке пришлось просматривать все подряд, чтобы выделить основных корреспондентов. Ее интересовали в первую очередь женские письма, потом – от тех друзей, имена которых Феликс часто упоминал. Но, странное дело, оказалось, что своим друзьям мужского пола он личных писем практически не писал. Послания к женщинам были двух видов. Признания и многозначительные рассуждения на тему отношений между полами содержались в письмах к женщинам, с которыми, как Женька знала из рассказов Феликса, его всегда связывали только дружеские отношения. Были еще письма с легким, необязательным трепом, точно такие, какие Феликс писал и самой Женьке. Она, кстати, сразу же опознала некоторые куски, видимо, кочевавшие целиком из одного письма в другое. Из всей массы таких писем Женька выделила двоих корреспонденток – Олю Иванову и Олю Племянникову, письма к которым заканчивались одинаково: «Целую, скучаю. Феликс».
Оля Племянникова жила в Рязани и, судя по всему, как раз и была той самой девушкой, друга которой Феликс кормил пельменями. Женька также знала из его слов, что познакомились они в университете. Научный руководитель Феликса передал ему двух дипломниц, сказав при этом: «Феликс, я отобрал Вам тех, которые посимпатичнее, но, извините, забыл, кто Вам больше нравится – блондинки или брюнетки». Феликс больше любил брюнеток, но, тем не менее, колебался, какую из двоих выбрать, пока Оленька Племянникова не сообщила ему по секрету, что блондинка очень страшна без раскраски. Оля писала Феликсу довольно милые письма, звала его в Рязань, спрашивала совета в том, что ей читать. Он ей терпеливо отвечал, иногда намекая на то, что не стоит ждать его слишком упорно. Идиллия кончилась отчаянным посланием девушки, обнаружившей где-то в каком-то столе компрометирующие Феликса бумаги. «М-да, тема прочитанных писем преследует нас, как в плохом французском романе», - подумала Женька, дойдя до этого места. Феликс попытался то ли слабо оправдаться, то ли лениво отмахнуться, и переписка прервалась примерно на полгода. После чего возобновилась, но уже безо всяких «целую» и «скучаю».
Про Олю Иванову Феликс не рассказывал Женьке почти ничего, если не считать упоминания о большой и светлой любви в том памятном ночном разговоре. Да еще, показывая Женьке свои университетские фотографии, он небрежно ткнул пальцем в какую-то фигурку и сообщил, что эта девушка вышла замуж и теперь живет в Женеве. Как выяснилось из писем, Оля Иванова была его первой любовью. Это от нее он ушел, потому что был молодой и глупый и верил в то, что за каждым углом ждет новая женщина. Потом на третьем курсе они снова начали встречаться и даже собирались пожениться. И опять ничего не вышло. Феликс сбежал, то ли влюбившись в какую-то другую девушку, то ли испугавшись ответственности.
Письма к Оле Ивановой сначала не представляли собой ничего особенного. А потом Женька наткнулась на письмо Феликса к одной его приятельнице, тоже работавшей в Рязанском университете. И в этом жестком и вполне рациональном послании Феликс сообщал, что решил жениться и спрашивал, стоит ли овчинка выделки. Жениться он собрался не на Оленьке Племянниковой, только и ждавшей его предложения, а на Оле Ивановой, которая к этому времени давно уже жила в Германии. Прошло около восьми лет с тех пор, как они расстались. У нее за границей была хорошая работа, новые друзья и молодой человек, за которого она собиралась замуж. Женьку сильно позабавили рассуждения Феликса на тему, не чувство ли соперничества заставило его принять такое решение. В согласии он не сомневался и радовался тому, что ее контракт продлится еще как минимум полгода, так что у них будет время проверить свои чувства. Дело происходило ровно год назад. В конце августа Оля Иванова приехала на пару дней в Москву. Феликс сделал ей предложение. Она очень сильно удивилась и после недолгих раздумий ему отказала.
Вот так вот, дорогой читатель, мы вышли из трудного положения. Теперь Женьке, уже неоднократно намеревавшейся незаметно свалить в кусты, так просто из романа не выскочить! Во-первых, она страшно заинтересована таким оборотом событий, во-вторых, польщена тем, что ее подозрения оказались верными, в-третьих, несколько уязвлена тем, что Феликс, казавшийся столь всепоглощающе влюбленным, на самом деле все-таки притворялся. Что ж, пока Женька бегает на кухню и ставит чайник, потому что ей внезапно стало очень холодно, заглянем-ка и мы в те прелюбопытнейшие письма, в которых Феликс уговаривает Олю Иванову передумать и согласиться на его предложение.
Начал он с того, что объявил их созданными друг для друга. После Оли в душе Феликса осталась пустота, заполнить которую не сможет никто. Только рядом с ней ему по-настоящему было хорошо, потому что они идеально подходят друг другу. Он называет ее своей половинкой и хочет, чтобы у них была одна жизнь на двоих, хочет разделять с ней все свои мысли и поступки. Он просит Олю избавить его от пустоты и взамен обещает ей самое настоящее счастье. По его мнению, любовь тесно связана с ощущением слабости и беззащитности, с чувством полной зависимости от другого человека. Он старался избегать этого все десять лет, но теперь его оборона внезапно рухнула. И в этом же самом – в необходимости снятия обороны – он убеждает и Олю, очевидно, полагая, что она отказала ему исключительно из осторожности.
Женька, завернувшись в одеяло, неподвижно сидела перед экраном компьютера. «Черт побери! – думала она. – Вот так номер! Интересно, при чем тут я? Какого хера он таскается за мной? Да еще смеет после этого смотреть на меня влюбленными глазами?!» Ей казалось, что письма почти дословно повторяют речи Уилоби из «Эгоиста» Мередита, который не уставал твердить своей невесте Кларе, что счастье всей ее жизни – смотреть на него, слушать то, что он говорит, и восхищаться тем, что он делает. «Нет, после таких слов либо вешаются, либо начинают новую жизнь. А ведь в нем ничего не изменилось. Ничего! Как был холодный человек, который притворяется теплым, так и остался». Женьку тошнило от сознания того, что она тоже часть этой истории. Самое же противное было то, что ко всем своим женщинам Феликс обращался совершенно одинаково: «Малыш». Было в этих письмах еще кое-что, чего разнервничавшаяся Женька не заметила. Речь в них шла исключительно о Феликсе, о его потерях, о его утраченном счастье. Ни слова об Оле, как будто она была даже не объектом, а всего лишь средством для получения этого самого счастья, все тем же качественным зеркалом, в котором он продолжал любоваться самим собой.
Из дневника Женьки:
25.08. Поется на мотив песни «НАУ»:
Я не хочу быть с тобой
Я не хочу быть с тобой
Я ТАК не хочу быть с тобой
Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ
И не буду с тобой!
Да, не буду. Рано или поздно. Но – НЕ БУДУ. Как бы все ни сложилось.
Как ни странно, эти письма на Олю Иванову не подействовали. Видимо, ее не слишком обрадовала перспектива всю жизнь восторженно следить за каждым жестом и каждым взглядом Феликса. Она не поддалась на его уговоры, и тогда впервые в письмах стало проглядывать нечто подлинное. Феликс начал усиленно жалеть себя. И вместе с собой Олю, проецируя на прошлое свои нынешние душевные муки. Параллельно в письмах к своей приятельнице он отзывался обо всей этой истории достаточно иронически. И в то же время никак не мог остановиться, прекратить этот поток бесполезных жалоб и трагических признаний. Хотя, может быть, он все еще надеялся, что Олино сопротивление можно преодолеть слезными воплями и рациональными аргументами. Наконец, Феликс решил съездить в Германию, предполагая, что, увидев его, Оля поймет, от чего отказывается и не сможет устоять. Но она смогла. Феликс вернулся в Рязань к маме и к небольшому теплому кружку сочувствующих, всегда готовых его утешить женщин.
В переписке нашлись следы еще нескольких романов, но Женька не стала ими заниматься подробно. Ей вполне хватило того, что она уже прочла. Напоследок она поискала отзывы о самой себе и была слегка разочарована. Да, Феликс несколько раз упомянул о ней в письмах к своей приятельнице, но контекст этих упоминаний скорее был ироническим, чем лирическим. Один раз, правда, он написал о том, что она не типична и не похожа на тех девушек, с которыми он обычно встречается.
Женька стояла на кухне у открытого окна и щелкала зажигалкой. Руки дрожали, так что прикурить никак не удавалось. «Дурак! – думала она. – Что ты знаешь о любви?! Любовь – это дар! Это преображение! Это, блин, и есть счастье!» Феликс рассказывал ей про тяжелую депрессию, случившуюся у него перед тридцатым днем рождения. Он тогда почти полностью утратил интерес к жизни, даже перестал ходить в библиотеку, потому что все на свете стало казаться ему абсолютно бессмысленным. И вот теперь Женька гадала, что же было первично – депрессия или девушка. Сделал ли он предложение Оле Ивановой под влиянием депрессии или же впал в депрессию в результате ее отказа?
Из дневника Женьки:
31.08. Такое ощущение, что времени для Ф. не существует. Похоже, что все эти восемь лет разлуки он был уверен в том, что может вернуться в любой момент. И ему даже в голову не пришло, что человек меняется, что нельзя два раза войти в одну и ту же воду. Уходя, уходи и никогда не возвращайся! Ведь из старой любви вырастаешь, как в детстве из ботинок. И когда на пороге вдруг возникает давно прошедшее прошлое, то кажется, будто тебе под нос суют кожу, сброшенную тобою много лет назад. А зачем она тебе?!
Автора неоднократно упрекали в склонности к морализированию, в неутомимом желании указывать всякому встречному и поперечному, что нужно делать и как должно жить. Да это так! Автор знает, как надо, и ничуть этого не стесняется. Обращайтесь к нему в любое время, он выдаст кучу полезных и совершенно бесплатных советов. А вот сейчас своей абсолютной авторской властью он возьмет и накажет Женьку за ее неуместное и неприличное любопытство. Нечего ей безнаказанно лазить по чужим архивам! Вот что случилось через два дня после того, как она прочитала письма Феликса.
В среду, дождавшись, когда коллеги уйдут на обед, Женька позвонила подруге Ляльке:
- Привет! Слушай, тут, блин, такое происходит!
- Какое – такое?!
- Потом расскажу. Я себя ужасно чувствую. Меня все время тошнит.
- Тошнит?!
- Ну да. И есть не могу. Еду увижу и сразу выворачивает.
- И это все?
- Нет, не все. Еще сердце колотится так, что не могу заснуть. Лежу, как дура, часов до четырех. А утром встаю усталая, как будто мешки с песком таскала.
- Может…
- Да, и еще мне все время холодно. Сижу тут в свитере, а все равно трясет.
- А-а! Поздравляю! Это у тебя началась неврастения. Давно пора. Вот я недавно…
- Хватит издеваться! Что делать-то?
- Отдыхать, чего еще. И валерьянку пить. Если не поможет, попробуй ново-пассит. Ты вроде в отпуск собиралась?
- Ну да, на две недели. Ирка предлагала на ее даче пожить. Думаешь, стоит?
- Отличная идея! Там рядом есть деревня? Попей свеженького молочка. И постарайся не волноваться.
- Это значит – никаких мужиков! Помнишь, ты однажды в аптеке сказала: «Валерьянки и презервативов»?!
- А?! Ну да, ха-ха, было дело.
- Очень, очень точно это у тебя сказалось!
- Что стряслось-то?
- Потом расскажу. Приеду – расскажу. Ну, пока, Лялька.
- Пока! Буду ждать!
В пятницу вечером на Ленинградском вокзале толпа внесла бледную измученную Женьку в вагон электрички. Знакомые, случись им оказаться там же, могли бы ее и не узнать. Лицо зеленоватого оттенка, темные круги под глазами, ввалившиеся щеки и почти белые бесформенные губы – все это никак не напоминало ту яркую и жизнерадостную девицу, какой она была всего лишь пару недель назад. Женька стояла у окна и смотрела сквозь грязное стекло на железнодорожные окрестности. Она даже не смогла как следует обрадоваться, когда поезд проехал МКАД и, стуча колесами, стал уносить ее все дальше и дальше от этой истории.
Эта глава представляет собой собрание беспорядочных Женькиных заметок, которые она, сидя на даче, записывала для своей подруги Ляльки в обыкновенную бледно-зеленую ученическую тетрадку производства фабрики «Восход». Глава не имеет никакой ценности и значения для развития сюжета. Автор приводит Женькины заметки исключительно в целях увеличения объема своего скромного сочинения.
Нет ничего приятнее сознания того, что расстояние между тобой и беспокоящим тебя объектом все увеличивается. Стучат колеса, ты сидишь и смотришь на пробегающие мимо поля и перелески, и с каждым километром на сердце становится все легче и легче. Время как бы останавливается. А если нет времени, то нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Ничего, кроме размеренного стука колес, которое хоть и раз-мерено, но не от-мерено, монотонно и бесконечно. И потому успокаивает.
Наказание за нескромность или о том, как вредно читать чужие письма
Ты, конечно же, понимаешь, что я не обременяю себя соображениями морального порядка. И, тем не менее, чтение этой переписки сыграло свою роковую роль. Нет, разумеется, в этого демонического персонажа я не влюбилась. Все-таки у нас не Франция XVIII века, а Россия XXI-го. Но пресветлый образ моего поклонника наконец-то получил какие-то живые объемные черты.
Знаешь, мне до сих пор наша история казалась не совсем настоящей. Вроде вот он – умный, внимательный и для кого-то даже красивый, а у меня такое чувство, что его нет. Он был плоским, двумерным. Потому что ковриком прикидывался! Так и сказал мне однажды: я, мол, простой как пять копеек и прозрачный как талая вода. На что я, уже умудренная небезынтересным чтением, заметила, что в талой воде обычно плавает собачье дерьмо. Тогда он поправился: прозрачный как горный хрусталь. Не мужчина, а совершенство! А ты сама понимаешь, что мне с моим мерзким характером рядом с совершенством делать нечего. Он плохой актер, и этот искусственный образ получился у него достаточно безжизненным, что и придало нашим отношениям оттенок нереальности. Надо было добавить немного негатива – тогда бы я ни в жизнь не догадалась!
Как-то раз я ему прямо так и сказала: «Ты почти идеален. Если бы не было этого “почти”, я бы не стала с тобой встречаться. Боюсь всего идеального». «Почему почти?!» - обиделся мой ПК (=Провинциальный Казанова). Потому что идеальное – оно ведь неживое. Нельзя сочувствовать совершенству. Только тогда, когда я поняла, что есть маска и что под ней скрывается нечто совсем другое, я начала испытывать к нему нечто похожее на интерес. Правда, то, что маска надевается специально для меня, в голову мне не пришло. Все-таки мне вовсе не свойственно изначально подозревать такое низкое коварство!
Так вот, Лялька, в чем вред от чтения чужих писем. Мне наконец-то стало интересно! Все эти люди со своими страстями ужасно глубоко в меня впечатались. Я как будто сама стала участником этой истории, причем не кем-то одним, а всеми ими сразу. Я вжилась в них почти как в героев романа Льва Толстого. И вот это обилие противоречивых страстей (а через письма ПК прочитывались и былые страдания его девушки) очень плохо подействовало на мою нервную систему. Ну, ты видела мое состояние. По словам Ирки, приехав, я сильно напоминала привидение. Ну и самый главный вред – пережив чувства ПК, я с ним определенным образом сроднилась. Он перестал быть мне чужим человеком. Раньше я чувствовала нежность и жалость. Теперь жалость исчезла, а нежность приобрела какое-то иное экзистенциальное качество. Ну, короче, почти как в фильме «Убить дракона». Я побывала в его шкуре, стала им на некоторое время и теперь уже нельзя от него так просто отмахнуться. Вот такая выходит петрушка.
Вчера встретила нашу старую знакомую С., и она сказала мне, что, по ее мнению, я веду себя так, как девушка вести себя не должна. Во-первых, отношусь к мужчинам слишком критически, во-вторых, крайне независима, в-третьих, расхаживаю в мятой рубашке и без малейшего следа макияжа на лице. В-четвертых, все время посматриваю налево. Поставь к этим минусам вертикальную палочку и ты получишь образ настоящей женщины. Она всегда хорошо выглядит, всегда аккуратно одета, она не орет дурным голосом и не скачет по комнате. Она имеет вид слабый и беззащитный. Она смотрит на мужчин снизу вверх. Она ждет одной большой любви, которой будет хранить абсолютную верность в любых обстоятельствах. Ну как, тебя еще не затошнило?
С ними очень интересно. В них есть свое особое очарование. Ими можно даже увлечься. Но их невозможно любить. Потому что вместо сердца у них – орфографический словарь.
В квартире ПК холодно и неуютно. Туда хорошо приходить в гости, но там нельзя жить.
Чудная фраза, я взяла ее себе на вооружение: «Я очень любил женщин, но свободу я любил еще больше». Но что такое свобода в понимании Казановы? Возможность в любой момент встретить новую женщину. Отсутствие обязанностей. Но разве он свободен от своих страстей? От социальных условностей? От владеющих им стереотипов мышления? Нет. Он – человек своего времени, ни на йоту не вышедший из очерченных ему рамок.
Итак, Казанова. Человек, уверенный в том, что за углом его ждет новая женщина. То, чего у него нет, всегда более ценно, чем то, что есть. В принципе это нормально, если не переходит некую грань, отделяющую легкость от легкомыслия. По-моему, эта постоянная неудовлетворенность происходит от недостатка ума и незнания себя. Казанове не хватает умения отделять реальное от мнимого. Ему на его пути встретилось несколько стоящих женщин, а он поставил их в один ряд с остальными и тем обесценил. Фортуна этого не прощает. Для Казановы каждая женщина – это новая игрушка, которую этот капризный ребенок откладывает в сторону, немного ею поиграв. Да и вся жизнь – это череда забавных приключений, сменяющих одна другую картинок калейдоскопа. И в то же время Казанова хорош тем, что он честен. Он никого не обманывает. Это мужчина, рядом с которым можно провести неделю и отправиться дальше своей дорогой.
Но во всей этой милой истории есть один подводный камень, о который вдребезги разбивается корабль казановского благополучия. Это возраст. Мужчина в возрасте может соблазнить женщину, если ему есть, чем ее увлечь. А у Казановы нет ничего, кроме мужской силы. Убывает сила, уходит притягательность для женщин и вместе с ней – удача Казановы. Он ничего не строил, а только брал, жил исключительно для своего удовольствия. И когда у других поля, которые они засеяли, начинают приносить плоды, на его поле только камни и дикая трава. У Казановы ничего нет, он пуст. Жалкий и всеми покинутый он прозябает в замке Вальдштейн. Бедный старый ребенок, у которого отняли все игрушки и выставили на мороз из теплого уютного дома. Памятник эгоизму. В нем есть свое особое величие, права Марина Ивановна.
Слабый человек – это капкан, разложенный в лесу на дорожке, по которой никто не ходит. Но если все-таки туда забредет случайный путник, капкан тут же захлопнется со сладострастным чмоком. Если кому-нибудь случится полюбить скромное и слабое создание, то вот тут-то все и начинается. Получив власть, а любовь – это почти всегда власть абсолютная, они отрываются за все годы скромности и слабости, за все свое смирение, за все пережитые унижения. Хорошо еще, если измятому и изжеванному бедняге в конце концов удастся уйти.
Долгое время я рассматривала ПК через фразу, сказанную им по поводу рассказа «Недолгое счастье Френсиса Макомбера». Отношения полов – это борьба, в которой либо ты давишь, либо тебя давят. Третьего не дано. Сначала я скорее сочувствовала. Что это был за опыт у бедного мальчика, если ему все время приходится бороться за свою свободу?! Даже повесила на двери лозунг: «Свободу Френсису Макомберу». Подразумевая под этим не столько победу, сколько выход за рамки этих отношений власти/подчинения. Перед отъездом плакатик пришлось сорвать. Устарел. Вовсе не эта борьба за свободу движет моим ПК. А, скорее, воля к власти. Но тут он уже не Френсис получается, а его благоверная. Ха-ха! Себя я ассоциирую с проводником, которому все пофигу. Или почти все.
Есть нечто странное в современных интеллектуалах, в том, как они воспринимают свой пол. Он у них в голове, а не там, где положено по законам анатомии. Пережитки патриархального сознания накладываются на рациональное мышление. Отсюда – бешеное честолюбие, отсюда же, наверно, и безжалостность в обращении с женщинами. Знаешь, Лялька, в письмах ПК меня особенно взбесила его удивленная фраза о том, что Оля Иванова пережила их разрыв гораздо легче, чем другие его девушки. Ты права, это и есть «экзистенциальная жестокость интеллектуалов». А потом они в своих текстах страдают, что, мол, любви нет, что их никто не любит, что они никому не нужны. Прочти <НРЗБ>, там все об этом: имеется верная любящая жена, какие-то женщины и платонический идеал, о котором герой мечтает всю жизнь. Любви нет, а нет ее потому, что он сам не умеет любить.
Мой ПК всеми способами добивается любви. Но стоит только его полюбить, как он тут же бросает обожающий его объект, который с горя немедленно выходит замуж. Потом они мирятся, и ПК продолжает поддерживать с бывшей подругой дружеские отношения, чтобы она не вздумала забыть о том, что потеряла в его лице.
Холодно. Холодно мне и страшно, Лялька. Здесь не только Казанова – вечный ребенок, отбрасывающий надоевшую игрушку. Здесь присутствует ребенок зловредный, которому эту игрушку нужно обязательно еще и поломать. А иногда – и потоптаться на обломках.
«Поиметь» - вовсе не значит переспать. Если с человеком только трахаться, ни фига о нем не узнаешь. Ведь человек – не только тело. Для меня «поиметь» человека значит – понять его, понять, как устроена его голова и по каким принципам работает его психика. Как только мужчина становится понятен, интерес к нему сразу пропадает. С этой точки зрения вряд ли мужчины «имеют» женщин, потому что они не обращают на них внимания, вообще о них не думают. Оттого-то и происходят всякие страдания и трагедии.
Некий интеллектуал Чацкий приезжает из дальних краев к покинутой им девушке и очень удивляется, застав ее в разгаре романа с другим. Немедленно оказывается, что он всегда любил только Софью, что без нее ему жизнь не в жизнь. Но я уверена, что если бы она встретила его с распростертыми объятьями, он бы тут же удрал от нее снова. Более того, Чацкий ведь тоже планировал жениться на Софье! М-да, действительно, все уже было и про все уже написано.
Итак, кто он, мой ПК? Прежде всего, избалованный мальчик. Сама понимаешь, поздний ребенок, родительское внимание, постоянное чтение и т.п., и т.д. В школе был большим хулиганом, так что десятилетку заканчивал в вечерке. Причина, скорее всего, в том, что, привыкнув дома к абсолютному вниманию, он начал любыми средствами добиваться такого же внимания в школе у своих сверстников. Потом это чудо попадает на провинциальный филфак, то есть в заповедник непуганых идиотов. Умный мальчик, красивые девочки. Много красивых девочек. А что такое любовь? Это власть. Особенно, когда твое собственное сердце в игре не участвует. А это еще вопрос, есть ли вообще сердце у интеллектуала. Так что наш герой находится в очень комфортной ситуации. Не затрачивая особых усилий, он получает и любовь, и внимание, и поклонение, и обожание. Меняет свою медь на чистое золото. Горе побежденным! Напрасно жертва кричит, что ее ограбили. Ведь это исконное право мужчины – забрать, ничего не давая взамен. Конечно, так бывает не только с мужчинами. Но только интеллектуал подводит подо все это теоретическую базу («борьба с женщинами») и делает это правилом. Потому что он слаб и он боится. И вымещает свой страх и свою слабость на тех, кто слабее его. Настоящий Казанова ни слаб, ни силен, он – пуст, это ветер, а не человек. На него невозможно обижаться, ведь он никого не ломает. А наш Провинциальный Казанова смотрит с необыкновенным удовольствием, как корчится его жертва.
Такую вещь, как пофигизм, подделать невозможно. Нечего и пытаться. Его надо чувствовать. Потому что в ином случае начинаешь бороться с собственными скрытыми желаниями, а эта борьба изначально обречена на поражение.
Как жаль, что я не могу жить в твоем городе. Как жаль, что мы так поздно и так нелепо встретились. Как жаль, что оба обременены иными связями и обязанностями. Как жаль…
Впрочем, все это полная ерунда. Жаль вовсе не этого. А того, что никакое чувство не может длиться вечно. И что любить можно только урывками, время от времени. Любить на грани невозможного. Только тогда, когда все так неустойчиво, нелепо, неверно, ненадежно…
Безусловная модель поведения – то, что твое, не нужно, то, что вдруг оказывается не-твоим, снова необходимо.
О люди! все похожи вы
На прародительницу Еву:
Что вам дано, то не влечет;
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу:
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.
Увы, Лялька, и мне это тоже свойственно!
Знаешь, в чем разница между просто поцелуем и поцелуем человека, в которого влюблена?! Пусть немножко, но действительно влюблена?! От такого поцелуя все вокруг меняется, и мир становится качественно иным. С Феликсом такого чуда не случалось никогда.
Вопрос, волновавший Тонио Крегера и D. H. Lawrence, – жить или думать – ключевой вопрос начала ХХ века. Наши современники его таковым не считают. Но от этого проблема не меняется. Большинство интеллектуалов предпочитает думать, а не жить. Отчего? Из страха. Из слабости. Потому что на самом деле в жизни нет ничего страшного. Как нам с тобой, Лялька, это прекрасно известно. Страха чего? Позволю высказать предположение: страха оказаться меньше своего представления о себе. Страха проиграть в этом глупом мужском соревновании. Это и есть слабость. А мы с тобой вышли в мир с открытым забралом. Потом, правда, его пришлось опустить. Но все равно – мы сражаемся, Лялька. То побеждаем, то терпим поражение. Ибо только в этом – жизнь. В преодолении себя. И в этой битве самое действенное оружие – это гармония с самим собой. Иначе силы, прежде всего, уходят на преодоление своего собственного внутреннего разлада.
Противна мне двусмысленность - не терплю щипцов, спрятанных за спиной. Не нужно мне объяснений и признаний, которые ничего не стоят. Потому что говорились другим теми же словами. Противно слушать всякие нежности и знать, что стоит мне отвернуться, как это общественное животное поскачет налево. Ситуация предписывает мне малопочетную роль обманутой женщины. Зачем же мне рядом с ним оставаться?
Впрочем, пока что он мне ничего плохого не сделал. Он – не злодей. И одной своей частью, несомненно, хочет по-хорошему. Но в нем слишком глубоко сидит избалованный ребенок со своим стремлением изломать и выбросить. Он хочет по-другому, а получится как всегда. Ведь менять надо не намерения (в это желание я верю), а свое отношение. На практике он лучше, чем в теории. Но как для всякого рационалиста именно теория для него главное и именно она восторжествует.
Очень важно дать явлению правильное имя. И вот мой вывод, Лялька: это не любовь. И не только с моей стороны, но также и с его.
1. Кто виноват?
Столкновение с этим миром интеллектуальных лже-мужчин неизбежно. Почему «лже»? А какие социальные функции они выполняют? Разве истинное назначение мужчины – довести женщину до отчаяния? (Одна из проговорок моего ПК. Я спросила что-то насчет отношений с девушками из его группы. «Где живут – не гадят», - ответил он мне). Они слабые и неуверенные в себе, Лялька. Им постоянно нужно доказывать, что они мужчины. Они – слабые, как все герои Тургенева. А ты сама знаешь, как страшен слабый человек, когда он получает власть. Так что на вопрос «Кто виноват?» можно ответить: «Никто». Таково наше международное положение. Я не могла с ними не столкнуться. Я - полная, они - пустые. Я - сильная, они - слабые. Я - женщина, они – мужчины. Представляешь, как сладко поломать игрушку, которая при этом еще и сопротивляется?!
2. Что делать?
Я могу бежать, но только потом все равно в это же дерьмо вляпаешься. Не этот, так другой. Не в этом виде любовника, так в каком-нибудь ином, но обязательно перебежит мою дорожку. Ответ на вопрос «Что делать?» - принять бой. Ведь отступление очень похоже на поражение. Очень.
3. Где мои очки?
Очки, и розовые, и всякие прочие, остались далеко в юности, и с тех пор приходится смотреть в жизнь прямо, не прибегая к защите стекол.
Ах, Лялька, ты не представляешь, как здесь хорошо! Я сплю до двенадцати, потом встаю, топлю печку, завтракаю и иду гулять по сосновому лесу. Дачников почти нет, только изредка прошаркают по кустам какие-нибудь любители грибов. В лесу очень красиво. Выцветающий зеленый смешивается с желтым и темно-красным. Я брожу по сырым дорожкам, дышу осенним воздухом, и в голове у меня нет ни одной мысли! Днем еще довольно тепло, а ночью уже холодно, поэтому я каждый вечер топлю маленькую чугунную печку. Сижу перед открытой дверцей, смотрю на огонь, и мне кажется, что в мире нет никого, кроме меня. Никакой Москвы, никакого Феликса.
В воскресенье, 14 сентября, около шести часов вечера на Ленинградский вокзал прибыла скоростная электричка. Двери открылись, и по платформе потекла толпа подкормившихся за выходные студентов и надышавшихся свежим воздухом дачников с рюкзаками, корзинами, тележками на колесах и букетами растрепанных махровых астр. Постепенно поток редел, и вот уже из вагона вышли последние, презирающие суету и давку пассажиры. Несколько мгновений пустой тишины, и вдруг раздается звон и лязг, слышный, наверное, даже на площади. Медленно ступая, бренча на каждом шагу ржавыми доспехами, в раскрытых дверях третьего вагона появился Дон-Кихот. Его загорелое лицо было покрыто бесчисленными морщинами, из-под сползшего на лоб таза торчали жесткие усы и бородка. Темные пальцы, державшие копье, были сухими и длинными. Осторожно попробовав обутой в железный башмак ногой пыльный асфальт, Дон-Кихот вывел из вагона тощего Россинанта и отправился вдоль перрона навстречу ветряным мельницам.
В данном случае читатель столкнулся ни с чем иным, как с развернутым сравнением. Конечно, никакого Дон-Кихота 14 сентября на Ленинградском вокзале не было и быть не могло. Как бы он вместе с конем смог поместиться в этой вечно переполненной воскресной электричке? Конечно, на самом деле это был не Дон-Кихот, а Женька, и вовсе не в шлеме и латах, а в джинсах и черной кожаной куртке, с темно-синим рюкзаком, перекинутым через левое плечо. Она досидела в вагоне до последнего и потом необыкновенно медленно, что называется, нога за ногу, побрела ко входу в метро. На станции «Комсомольская» в центре зала ее ждал соскучившийся Феликс.
Все две недели отпуска Женька провела на даче у подруги. Свой телефон она отключила, чтобы ничто не нарушало блаженства уединения. Более того, за все это время она ни разу не позвонила Феликсу, так ей хотелось забыть обо всем, что случилось в конце августа. И вот, когда она подъезжала к Клину и, сидя с книжкой в руке, мечтала о чашке крепкого чая, которую выпьет на своей ободранной кухне, Феликс до нее дозвонился сам. И не просто дозвонился, а проявил настойчивое желание ее встретить и помочь донести вещи.
Женька боялась упреков и занудных стенаний, но их не было. Феликс был почти такой же, как обычно. Разве только чуть-чуть более нервно улыбался и выглядел слегка помятым, да и то Женьке, которая от него отвыкла, это могло показаться. Он поцеловал ее в щеку, отобрал рюкзак и сказал с легкой небрежностью:
- Ну что, ко мне?
Женька вздохнула, немного помедлила и ответила:
- Да.
Скорый поезд их отношений свернул на прежнюю колею.
Из дневника Женьки:
15.09. У меня теперь главный принцип – принимать все, что приносит река. Принесла Ф. Не спихивать же его обратно?! Хотя иногда очень хочется.
У глубокочтимого читателя, вероятно, сложилось не слишком благоприятное мнение о сексуальных возможностях Феликса. И совершенно напрасно. Как известно, Феликс послужил предметом верной и безответной любви целой плеяде девушек как провинциального, так и столичного производства. Стали бы они по нему так убиваться, развлекай он их в постели исключительно разговорами?! Конечно, нет! В том-то и дело, что среднестатистической женщине, какой-нибудь флегматичной особе с клиторальным оргазмом, Феликс очень бы даже подошел. Проблема была в самой Женьке, к несчастью для себя и для Феликса обладавшей весьма бурным темпераментом.
Из всех своих многочисленных любовников Женька с неизменной нежностью вспоминала только об одном. Она встречалась с ним в незапамятные студенческие времена на квартире своей двоюродной тетки, временно переселившейся в деревню. Ночи у них были заняты, но отнюдь не разговорами о любви. По утрам Женька возвращалась домой, чувствуя приятную, прямо-таки неземную легкость, как будто каждая косточка и каждый мускул в ее худом и ловком теле выпевали свою отдельную волшебную мелодию. Медленно светлело, между серыми и желтыми пятиэтажными домами висела голубоватая дымка, в лужах ломался тонкий ледок и чем-то очень тонким и нежным пах этот холодный утренний воздух.
Они были молоды, глупы, представляли себе счастье в виде бесконечного оргазма и собирались пожениться, как только оба закончат университет. Увы, Женьке удалось получить диплом, а ее другу – нет. Его отвлекло пристрастие к водке, в конечном итоге, как это часто бывает, пересилившее даже любовь. Женька сначала пыталась бороться, отнимала у него бутылки, вытаскивала из пьяных компаний, но все напрасно. В конце концов, она плюнула и уехала работать в Москву, а ее любимый мужчина продолжил свой путь вниз, туда, где его ждали приятели-бомжи и грязные бутылки из-под пива, не без некоторого изящества разбросанные по городскому саду.
Что ж, дорогой читатель, любовь прошла, завяли помидоры. Ничего не поделаешь, такова суровая действительность. Так что вытираем невольную слезу и прислушиваемся к телефонному разговору, который состоялся между Лялькой и Женькой через пять дней после возвращения последней в Москву:
- Привет! Слушай, Лялька, мне тут Феликс рассказал, студентки в Рязани зовут его Деличка. Он случайно подслушал. По-моему, ему очень подходит. Как ты думаешь?
- Деличка? От чего это?
- От фамилии. Он же Делицын.
- Аа-а… Понятно. Да, прочла я твои заметки.
- Ну и как?
- Нормально. Живенько и вполне убедительно. Только чего ты на бедных интеллектуалов так набросилась? Они ж, как и все люди, разные бывают, и вообще…
- Да я…
- И вообще, интеллектуальные дамы ничуть не лучше.
- А как…
- Да, ничуть! Знала я одну, когда в музее работала. С виду – прямо копия твоего кренделя. Такое же неживое тело, неловкие руки, заторможенные движения. Дамочка – божий одуванчик. Всегда тщательно одета и аккуратно раскрашена, слова грубого от нее не услышишь, даже если шкаф металлический ей на ногу уронишь.
- Эй! Лялька…
- Погоди. Случилось мне как-то по делу домой к ней зайти. Между прочим, ее квартира очень похожа на то, что ты про жилище Феликса рассказывала. Вроде все на месте, а расслабиться невозможно. Какой-то экзистенциальный неуют, понимаешь?!
- Да чего тут понимать, послушай…
- Сковорода!
- Что?!
- Я увидела ее сковородку и сразу все поняла! Там был слой многолетнего перегоревшего жира. Женька, она воняла! Такое даже у мужиков не часто встретишь.
- Ну и что?
- Это все фикция! Показуха и видимость! Головная женственность, как у твоего Делички головная мужественность. Вот сидит она напротив меня, губки бантиком, глазки в книжку, ну такая, блин, интеллектуальная, просто пробу ставить некуда.
- Лялька, успокойся, ты ведь с ней больше не работаешь.
- Ты не представляешь, как она меня напрягала, пока до меня не дошла одна простая мысль. А именно то, что моя интеллектуалка – просто дура набитая! И твой Деличка – тоже дурак.
- Нет, Лялька, это ты слишком… Он умный. У него интересные мысли бывают.
- Тогда он то, что называется «умный дурак». И не спорь со мной! Я сегодня с похмелья и потому не в духе.
- А, понятно. Ладно, мне тут бежать надо, я тебе потом перезвоню. Давай, пока!
- Пока!
Итак, Женька продолжала встречаться с Феликсом. Каждый раз, подходя к его дому и нажимая на домофоне кнопки кода, Женька думала о том, зачем она сюда приходит. О том же самом она размышляла, сидя на раскладушке и разглядывая затылок Феликса, работавшего за компьютером. Внятного ответа на этот вопрос у нее по-прежнему не было. Собственно, этого ответа нет и у автора. Может, как полагает кое-кто из читателей, она в Феликса просто банальным образом влюбилась, может, как думают другие, ее все еще мучило неотступное любопытство, а может, как считала она сама, ей без хорошей битвы из этой истории все равно было не выбраться. Ну а вероятнее всего, в этом просматривается ничто иное, как зловредная воля автора, спихнувшего-таки Женьку, как она ни сопротивлялась, в бурлящий поток и наблюдающего теперь, потирая ручки, за ее судорожным барахтаньем.
Женька иногда представляла себе Феликса в виде айсберга. Сверху – холодная роскошь, блистающая в лучах солнца, внизу – километры холодного и грязного льда. Теперь, когда она знала о его прошлом довольно много, его прежние рассказы выглядели совсем по-другому. В его словах, казалось Женьке, всегда присутствовал какой-то дополнительный смысл. Она собирала его обмолвки, пытаясь нащупать двойное дно в каждой фразе. Прошлое Феликса было для Женьки предметом острого, почти болезненного любопытства. Это ощущение находящейся рядом бездны было странно притягивающим.
Как-то она вспомнила, что Феликс показывал ей Олю Иванову на общей фотографии, и однажды, когда он опять отлучился по делам, достала из стола белый конверт. Увы, Олю она найти не смогла, но зато наткнулась на серию трогательных снимков, собранных по принципу «я и девушки». В свое время, демонстрируя Женьке документальное подтверждение того, что у него действительно было прошлое, Феликс эту серию благоразумно исключил. И вот теперь с черно-белых и цветных фотографий задумчиво и нежно улыбались Женьке самые разные девушки. «Интересно, кого из них он любил по-настоящему?» - нервно подумала она. Но плотная фотографическая бумага, разумеется, не могла дать никакого ответа на этот вопрос. Из тех снимков, где рядом с девушкой появлялся Феликс, понять толком тоже нельзя было ничего. Он точно так же на них не присутствовал. Более того, не было ни одной фотографии, где бы Феликс обнимал свою подругу или смотрел бы на нее прямо и открыто, без примеси лукавого кокетства или плохо скрытого ехидства. Везде он сохранял некую дистанцию, продолжая пребывать в своем собственном отдельном мире.
Ощущения самой Женьки были двойственными. С одной стороны, она понимала, что существование этого второго дна представляет для нее какую-то непонятную угрозу, что Феликс, скрывая и утаивая эти подробности своей биографии, преследует свои цели, которые для нее, Женьки, приятными быть не могут. С другой стороны, она до сих пор так и не смогла поверить в реальность происходящего и казалась сама себе героиней какого-то плохо написанного романа, в котором автору, к тому же, не удалось справиться с характером главного героя. Разрыв между реальностью и тем непонятным пространством, в котором она находилась, становился все больше. Знакомые предметы обращались в свою противоположность, теряли запах, цвет и даже объем. Женька оказывалась среди теней и вывернутых наизнанку сущностей. И как ни пыталась она найти в этом хаосе хоть какую-нибудь точку опоры, уцепиться хоть за что-нибудь более-менее прочное, все было напрасно.
Из дневника Женьки:
19.09. Вся жизнь – театр. Театр одного актера. А хочется забиться в угол. Сидеть в темной комнате и смотреть на отблески фар проезжающих мимо машин.
Да-да, уважаемый читатель, еще немного и Женька догадалась бы о существовании автора! Можно только снять шляпу перед подобной проницательной чувствительностью. Что автор, всегда готовый признать чужие заслуги, и делает с большим удовольствием. Хотя в жизни, конечно, эта способность нередко приводит к весьма печальным последствиям. Женька, например, со временем вообще разучилась видеть в словах Феликса смысл простой и ясный и частенько подозревала то, чего в них на самом деле не было. Постоянное ожидание подвоха стало обращаться в настоящую манию. Нечто похожее происходит с литературоведами, когда они находят в разбираемом тексте то, чего там никогда не было, но что должно там быть непременно, по их искреннему и вполне бескорыстному убеждению. Как верно заметил Михаил Гаспаров, не стоит слишком пристально вглядываться в пустоту, при желании там всегда можно что-нибудь обнаружить.
В конце сентября у Феликса был день рождения. Он сначала не собирался его отмечать, недовольно заметив Женьке, что никогда не любил этого глупого праздника. Но потом позвонила его рязанская знакомая, которая давно уже жила с мужем в Москве, и сказала, что они придут к нему в воскресенье, 28 сентября. В этот день шеф неожиданно вызвал Женьку переводить на переговорах, так что на самое начало торжества она опоздала. Когда она приехала, вся компания уже сидела за столом. Из гостей были эта самая приятельница Света с мужем Лешей и Толя – давний знакомый Феликса, которого Женька до этого пару раз уже видела.
Света Кукушкина тоже закончила рязанский филфак. Когда-то она жила в общежитии по соседству с друзьями Феликса. «Если тебе интересно мое прошлое, - говорил он Женьке, - спроси у Светки – она помнит даже то, что сам я уже забыл». Света была девушкой очень симпатичной, с мягкими чертами лица, вкрадчивыми движениями и негромким нежным голосом. Женьке она чем-то напомнила Лису-Алису из фильма про Буратино. У женщин такого типа непременно имеется прелестный муж в придачу с прелестным шпицем. В Свете были определенная цельность и завершенность, что Женька, любившая все естественно-гармоничное, не могла не одобрить. Хотя, конечно, натягивать на потерявший форму зад модные той осенью полосатые брюки Свете все-таки не стоило. Этот рисунок не рекомендуется тем, кто пренебрегает утренней гимнастикой.
Потом, думая об этом вечере, Женька никак не могла вспомнить, о чем же они беседовали. Не о погоде же? Хотя, вполне возможно, что и о погоде. Разговор был вялым и время от времени вообще затихал. Феликс говорил со Светой томным голосом, растягивая гласные, и смотрел на нее теплым, чуть-чуть влажноватым взглядом. Так как Леша, ее муж, не обращал на это кокетство ровно никакого внимания, то Женька решила, что это у них обычная манера общения, представляющая собой род куртуазной игры. От скуки она стала расспрашивать Толю, своего соседа по столу, о футболе. На самом деле Женька футболом не интересовалась, а вот Феликс его очень любил. Он даже как-то похвастался ей, что ведет себя во время матчей очень несдержанно, почти буйно. Однако никакого особенного буйства Женька не заметила. В самых напряженных местах Феликс подскакивал на стуле и нежно вскрикивал: «Ах! Да что ж ты!» Хотя, быть может, ей не повезло, и в то время просто не было по-настоящему интересных матчей.
Гости просидели часов до десяти, а потом стали расходиться. Женька и Феликс провожали их, стоя в прихожей. И вот, когда Толя завязал шнурки и начал прощаться, Женьке вдруг страшно захотелось уйти вместе с ним. Ни ей до этого Толи, ни Толе до нее не было никакого дела. Но в нем, в отличие от Феликса, было что-то настоящее, по-человечески теплое. Женька хотела просто дойти с ним до метро, чтобы какое-то время побыть рядом с нормальным человеком. Но дверь за Толей захлопнулась, и она осталась наедине с Феликсом, тут же прижавшим ее к себе и ласково прошептавшим на ухо, что он очень-очень соскучился.
Феликс предпочитал в постели традиционную позу, но в эту ночь Женька оказалась сверху. Во дворе, качаясь на качелях, громко разговаривали какие-то подростки, свет фонаря полосой ложился на занавеску. Женька закинула руки за голову, потянулась и начала медленные движения. Феликс слабо застонал. Она чуть ускорила темп, и вдруг Феликс тоже стал двигаться в этом же ритме. И случилось чудо – Женька перестала слышать голоса во дворе, перестала видеть бледно-желтую полосу света. Ее закрутило волчком и унесло в другую реальность, где не было ни времени, ни пространства. Вокруг были только вспышки ярчайшего света, и сама Женька была такой вспышкой. Ее пальцы чувствовали гладкую мягкость его кожи, глаза были закрыты, она кричала, но крика своего не слышала. «Кажется, я понял, что чувствует женщина во время изнасилования», - сказал Феликс, когда все закончилось.
Французский писатель Шодерло де Лакло сочинил в XVIII веке одну весьма поучительную историю, откуда, дорогой читатель, мы и позаимствовали идею писем, которые читают все, кому не лень. Так вот, Феликс в своих разговорах с Женькой часто упоминал о том, что ему необыкновенно близок виконт де Вальмон – один из героев этой истории. Женька читала эту книгу давно, еще когда училась в университете, но хорошо помнила, что Вальмон показался ей тогда персонажем малосимпатичным. В его отношении к женщинам было что-то искусственное, механическое. Он каждый раз стремился не столько получить удовольствие, сколько решить тактическую задачу, и, даже испытывая какие-то чувства, всегда в первую очередь думал о том, какое он производит впечатление на окружающих. Гораздо интереснее были два женских образа – президентша де Турвель и маркиза де Мертей. По виду они кажутся противоположными, однако у них есть и нечто общее. Для Вальмона любовь – забавная игра, которая ему ничем не угрожает. Плохая репутация не только не вредит ему, но даже наоборот - притягивает новые жертвы. А обе эти женщины, в отличие от Вальмона, играют по-крупному и рискуют по-настоящему. И пусть маркиза де Мертей – редкая стерва, но она умна, у нее есть твердость характера и сила воли – качества, которые даже при очень большом желании у Вальмона обнаружить невозможно. Так что выбор виконта де Вальмона в качестве образца, как и та давняя история с Френсисом Макомбером должны были бы насторожить любую мало-мальски начитанную девушку. И если бы была у нас такая возможность, мы бы непременно позвонили Феликсу и сказали: «Голубчик! Ну, нельзя же так раскрываться! Пожалейте автора, ему же никто не поверит!»
Лялька как-то спросила у Женьки, почему она не переберется к Феликсу, разве у нее так много лишних денег, чтобы оплачивать отдельную хату? Женька сама не раз об этом задумывалась. Правда, Феликс прямо не предлагал ей к нему переехать, но иногда намекал, что такое развитие событий не будет для него совсем неприятным. Женька могла бы бросить работу и, наконец, исполнить свою давнюю мечту и перевести Plumed Serpent. И, тем не менее, что-то ее удерживало. Почему-то было жалко своей раздолбанной хрущобы, кухни с голым окном и пустыни Гоби на стене. Ну и, кроме того, отношения их по-прежнему были неровными. Если один вечер был удачным – тихим и мирным, то на следующий непременно случалась какая-нибудь неприятность. Это странное соотношение – 1:1 – так и продолжало сохраняться, как будто Феликс боялся, что Женьке жизнь покажется медом. Опытным путем она выяснила, что необходимо делать перерывы, и поэтому они встречались в неделю два-три раза.
Женька после работы садилась в метро на «ВДНХ», пересаживалась на «Китай-городе» на другую ветку и ехала до станции «Октябрьское поле». Двери открывались и со стуком захлопывались, люди входили и выходили, Женька смотрела на мелькание подземных огней и слушала оглушающий стук колес. После метро ранние осенние сумерки казались ей похожими на разлитые чернила. Женька, не торопясь, шла по улице, курила и думала о том, что ей к Феликсу вовсе не хочется, так зачем же она идет? У нее уже появились отработанные до автоматизма жесты. Каждый раз она бросала окурок в урну на углу около маленького продовольственного магазина, заглядывала в окно офиса, расположенного на первом этаже соседнего дома, и дотрагивалась до холодного железа кнопок домофона. Щелкала собачка, и Женька входила в затхлое, пахнущее пылью и старыми газетами тепло подъезда.
Из дневника Женьки:
07.10. Чем отличается одна часть жизни от другой? Тем, что там нет необходимости постоянно давать представление. Так, только изредка. К вящему восторгу благодарных зрителей.
Коридор на втором этаже был перекрыт стеклянной дверью, поэтому Женька видела, как открывается дверь квартиры, как оттуда боком, протискиваясь в щелочку, по частям выходит Феликс. Сначала высовывалась его голова, потом появлялась нога, одетая в растянутые домашние джинсы, и, наконец, туловище в темно-красной футболке, на которой большими белыми буквами было написано «LUCKY». Увидев Женьку, Феликс широко улыбался и, махая ей обеими руками, шел открывать стеклянную дверь.
В квартире Феликса ничем не пахло, разве только иногда Женьке удавалось уловить слабый оттенок запаха хорошего мужского одеколона. Она надевала разношенные тапочки, которые были на размер больше, чем нужно. Как-то она спросила Феликса, для кого он их покупал. Феликс почему-то сильно смутился и ничего ей не ответил. Каждый раз Женька думала о том, сколько девушек до нее носили эти тапки. «И сколько будут носить после!» - продолжал начатую фразу насмешливый внутренний голос.
Совесть неоднократно напоминала ей про то, что неплохо бы у Феликса убраться, ну и вообще, сделать чего-нибудь полезное по хозяйству. Но Женька к своей совести не прислушивалась. Феликс тоже как-то сказал, что ей надо побольше о нем заботиться. «Знаешь что, - ответила ему вредная девица, - если бы я, не дай Бог, конечно, жила здесь, то честно взяла бы на себя половину обязанностей. Но ведь я у тебя в гостях, а гостей работать не заставляют!» «Почему – не дай Бог?!» - закричал возмущенный Феликс. На это Женька не стала даже и отвечать.
Ей нравилось наблюдать, как он готовит. Если у Феликса было хорошее настроение, он начинал петь или, размахивая мешалкой, приплясывал около плиты. Однажды, очень мило грассируя, он исполнил «Полукровку» Вертинского. «Вы уходите... Ваше ничтожество. Полукровка... Ошибка опять», - закрыв глаза, выразительно выпевал Феликс, одну руку прижимая к груди, а другой опираясь о спинку стула. В другой раз, громко топоча ногами по плиткам пола, он изобразил тореадора, ловко увертывающегося от невидимого быка. Впрочем, эти припадки беспричинного детского веселья случались у него довольно редко. Обычно же он, тихо хихикая, рассказывал Женьке о том, кого продернул в своих критических статьях и как на это отреагировали в чате. Феликс очень трепетно относился к своей популярности. Как минимум три раза в день он выходил в интернет и задавал в поиск свою фамилию. И его очень огорчало, если там не появлялось ничего новенького.
Иногда они спорили. Как правило, начинала Женька, которой не давала покоя полученная нечестным путем информация. Она все пыталась докопаться до истины, даже и не подозревая о том, что рискует провалиться в пустоту. Именно тогда и возник докучный призрак виконта де Вальмона.
- Вот ты говоришь, что тебе нравится Вальмон, - как-то во время ужина сказала Женька. – А ведь у него довольно странное отношение к женщинам.
- Почему же странное? Нормальное отношение.
- Нет, Вальмон не умеет любить.
- Почему это не умеет, - обиделся Феликс. – Еще как умеет! Он ведь и гибнет из-за любви.
- Да?
- Да! Специально на дуэли дает себя заколоть.
- Что-то я такого не помню. В книге этого, по-моему, нет.
- А я книгу не читал, я фильм Милоша Формана смотрел, «Вальмон» называется. Еще есть «Опасные связи» Фрирза, так они намного хуже.
- Нет, все-таки Вальмон – не Ромео, это две разные, принципиально не совместимые модели поведения.
- Почему это разные? Почему, например, Вальмон не может быть обломанным или разочарованным Ромео?
- У Вальмона нет сердца, нечему разочаровываться.
- Как это – нет?! Вообще-то пространства для теплых и нежных чувств у Вальмона намного больше, чем у Ромео. Ромео - розовенький и простенький. Вальмон – сложнее и глубже.
- Нет, Феликс, Ромео – это готовность отдать жизнь за один поцелуй. Чего Вальмон не сделает никогда. Да и ты, я уверена, как бы ни был влюблен, никогда не забывал скушать свою котлетку или проводить взглядом зад какой-нибудь очаровательной брюнетки.
- Ну, не забывал, и что тут такого? И вообще, помнишь, у Шендеровича есть одна пьеска, «Египетские ночи» называется? – Феликс встал в позу и торжественно произнес:
- Клеопатра: «Скажите, кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?» Петр Иваныч Чижиков: «Ценою жизни?» Клеопатра: «Да!» Петр Иваныч Чижиков: «Одну ночь?» Клеопатра: «Ну, две...».
- Хи-хи, - сказала Женька. – Хи-хи-хи.
И на этом разговор закончился.
Из дневника Женьки:
11.10. Счастье – самая опасная иллюзия. Оно всегда длится секунды. И никогда – годы. Ни-ког-да.
Дня через три Женька снова попыталась поднять эту тему.
- Знаешь, Феликс, - сказала она, когда они вечером пили на кухне чай с вишневым пирогом. – Все-таки твое отношение к женщинам мне непонятно. Ты сочетаешь крайний прагматизм с каким-то безудержным романтизмом. Как будто пытаешься быть и Ромео, и Вальмоном одновременно.
- Ну, что Ромео из меня не вышло – это мы еще в прошлый раз выяснили. Да и Вальмона во мне не так уж много. Тем более, что в конце его убивают.
- Ладно, тогда объясни мне одну вещь. Вот ты часто говоришь о своем идеале совместной жизни. А что ты под этим понимаешь? Взаимопонимание? Должна же быть за формулой «жить долго и счастливо» какая-то картинка.
- Взаимопонимание, конечно, штука важная. Но есть вещь и поважнее. Вот, например, спрашивают тебя: «Как бы ты жила, если бы Коли не было?» А ты: «То есть как это?» Должно быть внутреннее ощущение, что это твое естественное состояние.
- Ощущения – штука ненадежная. Можно легко обмануться.
- Эти ощущения от человека не зависят. Можно сказать, что они даются свыше. Как говорит моя нынешняя завкафедрой: «Само придет и скажет – будь!» Что абсолютно верно, и в пререкания вступать абсолютно бессмысленно. «Как, Господи, вот эта?!» «Эта, эта. Ступай, не задерживай движение». «Но она же мне абсолютно не нра...» Ан, ты уже там. Помнишь, как у Ильфа: «Она была так некрасива, что на улице все оборачивались. Обернулся и он. Что за черт? Но было уже поздно».
- Ну, бывало, бывало у меня убеждение в том, что на небесах все решено. И, должна тебе честно признаться, нет ничего слаще, чем сказать этим самым небесам: «Отвалите!»
- Не забывай, что небеса всегда могут послать тебя в ответ. Неблагодарное это занятие – их посылать.
- В этом-то и вся сладость, - усмехнулась Женька. – И вообще, ты не учитываешь фактор времени и то, что человеку свойственно меняться.
- Пойми, если встреча случилась на небесах, то чувство настоящее. И тогда изменения тоже будут происходить в одном направлении.
- И еще самое главное - чтобы случилось такое чудо, человеку нужно поступиться своим эгоизмом. А это в наше время практически невозможно.
- Ничего ты не понимаешь, если есть чувство, эти вопросы решаются сами собой.
- Да?
- Конечно! Ведь именно в самоограничении тогда самый кайф и есть.
- Знаешь, формула «жить долго и счастливо» мне все-таки не нравится.
- Придумай другую.
- Эта формула хороша для ранней юности, человек с некоторым жизненным опытом мог бы сказать: «Конечно, в нашей жизни не все будет гладко. Мы – разные люди. Быть может, в конце концов мы разойдемся. Но ведь наверняка будет и что-то хорошее. Чем черт не шутит? А вдруг получится?!»
- Примерно это я и имел в виду. Только сказал по-другому. Я вовсе не путаю начальный период прыгучей влюбленности со всем процессом. Это привилегия юности. Мы-то знаем, что так или иначе, а дерьма будет по уши.
Они допили чай и доели пирог. И вроде даже пришли к общему мнению, но все равно у Женьки осталось ощущение недоговоренности и недопонимания. Как будто, употребляя одни и те же слова, они подразумевали под ними совершенно разные вещи. Не было ничего твердого и надежного. Значение каждого слова раздваивалось и медленно осыпалось в бесцветной пустоте пространства между синтагмами. Впрочем, это специфика нашего постмодернистского времени, когда означающее оторвалось от означаемого и свободно плавает по бурному морю общих мест и затертых ходячих суждений.
Из дневника Женьки:
15.10. Какая я настоящая? Даже не знаю. Много всего разного. Правда, с возрастом во мне все больше становится того существа, что сидит на камне на берегу моря и смотрит, как набегают на берег волны. Оно ни весело, ни печально. У него нет ни пола, ни возраста. И никаких эмоций, кроме вечной готовности к созерцанию. Оно равнодушно. Иногда я боюсь себя такой.
На письменном столе у Феликса стояло средних размеров зеркало в тоненькой белой пластмассовой рамке. Работая, он обязательно время от времени туда нежно и ласково поглядывал. Если же какое-нибудь предложение ему особенно удавалось, он улыбался и начинал постукивать своими мелкими частыми зубками. Еще ему почему-то очень нравилось ассоциировать себя с котом. «Котяра», - задумчиво и нежно говорил он о самом себе. «Мур-мур», - произносил он перед тем, как потереться своей жесткой щетинистой щекой о теплую Женькину щеку. «Кис-кис», - обычно отвечала ему она, но втайне недоумевала, откуда взялось это сравнение. Ведь кошки отличаются ловкостью и врожденным умением располагать свое тело в пространстве. Феликс же со своими нелепыми, болтающимися из стороны в сторону руками и длинными нескладными ногами больше всего напоминал шестимесячного щенка, не знающего, куда девать неожиданно отросшие лапы. Да и прыгал он вокруг нее совсем не по-кошачьи. Она однажды так и сказала ему:
- Ты – не кот. Не похож ты на кота. Ты - избалованный породистый щенок. Знаешь, бывают такие светло-коричневые доги с длинными некупированными ушами… И потом, коту никто не нужен, а тебе нужен. Очень нужен кто-то, кого ты всегда бы мог лизнуть в нос и подышать теплом в ухо.
- Уши-то хоть в крапинку? – засмеялся Феликс. - А лизнуть в нос и подышать в ушко - это очень точно! Хотя с догом меня еще никто не сравнивал, вот со спаниелем – да, было дело.
Что касается поведения Феликса в постели, то оно изменилось и изменилось к лучшему. Если раньше его отпускало только в последний момент, то теперь вся его напряженность и скованность исчезали, стоило ему дотронуться до Женьки. Иногда он даже тихо стонал, начиная ее целовать. Правда, в позицию сверху Феликс ее больше не допускал, но и в этом классическом варианте им удавалось теперь добиться многого. И хотя надолго его по-прежнему не хватало, но эти пятнадцать-двадцать минут были уже вполне достойны называться хорошим сексом. Женька даже подобрела, стала с некоторой надеждой смотреть в будущее и решила для себя, что если так пойдет и дальше, она обязательно вымоет у Феликса пол.
И вот, странное дело, несмотря на то, что она так много знала о его прошлом, и что в их отношениях не произошло никаких видимых изменений, у Женьки временами стало появляться ощущение какой-то непонятной связи с Феликсом. Как будто, действительно, кто-то на небесах подписал и скрепил печатью незримый договор. А, может, она просто начала привыкать к его запаху и к тем мелким неосознанным движениям, из которых и складывается внутренний портрет человека, потом намертво впечатывающийся в подкорку. Или же, быть может, втянувшись в диалог, она невольно начала проецировать на Феликса свои собственные мысли и чувства. Кто знает? Тем не менее, днем Феликс по-прежнему держался с насмешливой отстраненностью, а вот ночью все было совсем по-другому.
Однажды, когда каждый мускул ее тела медленно сжимался и разжимался, время и пространство снова исчезли, Женька вертелась волчком в какой-то заполненной невероятно яркими световыми пятнами пустоте. Темп движений Феликса все ускорялся, вместе с ним ускорялось и Женькино кружение. Она была вселенной, которая все уменьшалась, пока не сделалась маленькой-маленькой точкой. Мгновение равновесия, и в ее голове взорвалась сверхновая. Феликс напрягся, закричал и обессиленно рухнул на влажное Женькино тело. Она тяжело дышала, снова привыкая к силе тяготения. Феликс, казалось, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Женька тихонько гладила его по спине расслабленной мягкой ладонью и думала с ужасом: «Господи! Что же теперь будет? Как же это так, Господи?!»
Глубокоуважаемый читатель, несомненно, отметит с удовлетворением, что Женька, так легко и красиво отправившаяся на битву с Феликсом, достигла своими действиями результата совершенно противоположного. И в этом парадоксе мы видим необыкновенно верное соответствие нашего скромного вымысла сущности человеческой природы. Ну и, кроме того, кто же из авторов не рад время от времени подсунуть под нос своего любимого персонажа маленький аккуратный кукиш? Сие искушение неодолимо, и, как видите, мы тоже ему поддались. Разумеется, исключительно с целью от него избавиться, как прекрасно сказал когда-то незабвенный Оскар Уайльд.
«Боже мой! Неужели я влюблена?» - думала весь следующий день Женька, сидя на работе и бессмысленно разглядывая картинку на экране. У нее было такое ощущение, будто кто-то зло над ней подшутил. И теперь она не знала, что делать – то ли заняться выяснением личности этого кого-то с целью сильно попортить ему физиономию, то ли сосредоточить все силы на борьбе с Феликсом, то ли, наоборот, расслабиться и просто поплыть по течению, мудро рассудив, что куда-нибудь оно ее все-таки вынесет. К тому же в начале ноября Феликс должен был на две недели уехать в Рязань читать лекции. Так что все равно Женьку впереди ждала небольшая передышка, очень ей необходимая для того, чтобы отдохнуть и обо всем этом на досуге как следует поразмыслить.
Из дневника Женьки:
24.10. Каждый раз, когда мы трахаемся, случается какое-то странное единение. Происходит нечто и совершенно чужой человек вдруг становится родным и близким. Почти-тобой. Правда, слава Богу, ненадолго. Пока? Прошлой ночью мы кончили одновременно. И вот я лежала и думала с ужасом – что же будет дальше, если так будет продолжаться. Я испугалась. Я ему не доверяю. И еще – где-то в глубине души – не хочу быть рядом с ним. Хотя – разумно, и где-то повыше даже и почти хочется приобрести статус в глазах социума. А внутри – постоянное сопротивление. Может быть, и не из страха и недоверия, а просто жаль своего одиночества? Может, это инстинктивное выпихивание другого за границы моего «я»? Не знаю. Факт тот, что появилось наконец-то в наших отношениях нечто подлинное. Это хорошо. В эмоциональном плане они перестали быть нулем. Но? Но? Но? Насколько можно верить избалованному ребенку? Будь я в него влюблена, я согласилась бы пострадать с радостью. Но дело в том, что влюбленности нет, а есть чувство единства и какой-то безумной нежности.
В этот день по телевизору должны были показывать «Восемь с половиной». Женька любила Феллини, но этого фильма раньше не видела. Феликс сказал, что она просто обязана его посмотреть. В Женькиной квартире телевизора не было, от чего она обычно ничуть не страдала, предпочитая любой передаче своего любимого D.H. Но увидеть Феллини ей все-таки захотелось, и в пятницу после работы, забыв про печальный прошлый опыт ежедневных свиданий, она опять поехала к Феликсу.
Фильм начинался около часу ночи. У Феликса, как обычно, была какая-то срочная работа, так что, встретив Женьку поцелуем в щеку, он вернулся к своему компьютеру. Он быстро стучал пальцем по клавишам, а Женька сидела, обняв колени, на раскладушке. Она то читала, то разглядывала его стриженый затылок и острые, слегка оттопыренные уши. Вообще, благодаря долгому и внимательному созерцанию Женька изучила этот затылок очень подробно. Волосы были короткими и жесткими и, если он их недавно остриг, упрямо торчали вверх. У черепа была правильная, чуть-чуть вытянутая и слегка расширявшаяся у макушки форма. На стуле он сидел прямо, иногда наклоняясь налево, подпирая голову рукой и надолго задумываясь. А иногда с вкрадчивым шуршанием подключался к интернету и, внимательно вглядываясь в экран, отыскивал там необходимую ему информацию.
Наконец, началось «Восемь с половиной». В квартире Феликса плохо топили, да еще Женька не выспалась прошлой ночью. И вот теперь она то увлекалась фильмом, то вдруг начинала замечать, что трясется от холода. Свитер Феликса, который она набросила себе на плечи, почти не грел. Между тем в телевизоре один замечательный кадр сменялся другим, не менее замечательным. Феликс сидел на стуле верхом, сложив руки на спинку и положив на них свой длинный подбородок. «Смотри, смотри – сейчас будет моя любимая сцена! - вскричал он. – Гарем – это же мечта каждого мужчины!» Женька к этому времени уже не могла от холода двинуть ни рукой, ни ногой, ни, тем более, нормально воспринимать происходящее. Однако потом оказалось, что фильм она запомнила очень хорошо. И часто впоследствии, стоило ей закрыть глаза, как перед ней начинали медленно разворачиваться волшебные картинки Феллини.
Было около четырех, когда фильм закончился. Женька подошла к Феликсу и потерлась щекой о его плечо.
- И не думай, никакого секса не будет, - зевнул Феликс. – Поздно уже. Спать хочу.
По обыкновению, он улегся на раскладушку, а Женька отправилась в «гробик». Ей по-прежнему было очень холодно. Она взяла второе одеяло, натянула на ноги шерстяные носки, потом еще и свитер Феликса надела, но не помогало ничего. Ни заснуть, ни согреться она не могла. «За что мне это? – думала в отчаянии Женька. – Чужая холодная квартира, чужой холодный мужчина?! Ну почему, почему меня никто не полюбит по-настоящему?» Она даже заплакала, вспоминая свою продавленную тахту, пустыню Гоби и гору книг на полу. И пусть квартира принадлежала не ей, пусть у Женьки всегда было ощущение временности и непрочности, все равно это был ее кусок реальности, в котором не было нужно постоянно вести боевые действия. Женьке очень хотелось уйти домой, и удержала ее только мысль об огромных пустых и холодных пространствах, которые ждали ее снаружи. В конце концов, Женька встала, пошла в ванную и влезла под горячую воду. Просидев там около получаса, она вернулась в «гробик» и мгновенно заснула, словно провалилась в темную безжизненную пустоту.
Утром она проснулась раньше Феликса, выпила чаю и съела бутерброд. Холод, казалось, стал уже не внешним, а внутренним, заполз ей под кожу и колол оттуда тысячью мельчайших иголочек. Когда Феликс заворочался на раскладушке, Женька зашла в комнату, села на край и легонько пощекотала его за ухом. Ей страшно нужно было дотронуться до кого-нибудь живого и теплого. Она провела ладонью по его щеке.
- Отстань, - пробормотал недовольный Феликс. – Я спать хочу.
Женька засмеялась и дернула его за ухо.
- Иди отсюда! – злобно сказал он.
И тут в Женьке лопнула какая-то до предела закрученная пружина. Она подскочила, моментально оделась, схватила сумку и помчалась в прихожую.
- Ты куда? – лениво спросил Феликс.
- Домой!
- Зачем? Сегодня же суббота.
- Греться!
- Придешь вечером?
- Нет!
- Почему?
- Не хочу!
На прощание она громко хлопнула дверью.
Дома было тепло. Женька поставила чайник, закурила и стала смотреть в окно на то, как дворник в синей спецовке сгребает в кучу опавшие листья.
Из дневника Женьки:
25.10. Итак, беда прошла стороной. Отчего я так бесилась в прошлый раз? Оттого, что чуть не влюбилась в Ф. Ужас! Не хватило какой-то малости. Если бы, когда мы смотрели Феллини, он положил руку мне на плечо, если бы лег рядом и согрел меня. Если бы… Наверно, как раз из-за этого меня так и переклинило. Нет ничего хуже, чем это тонкое несоответствие между тем, что есть, и тем, что должно быть.
Ну что, дорогой читатель, автор подверг свою героиню нешуточной опасности, но затем вывел ее из этого испытания живой и невредимой. Так что с овладевшим им искушением он справился вполне успешно. Да, недаром Дима Быков, похлопывая нас по плечу своей высокопоэтической дланью, говаривал: «Дура ты, Анька! Дура – и не лечишься». И слова эти мы считаем не только знаком одобрения, но и наивысшей из всех возможных похвал. А теперь читателю предлагается один любопытный диалог, состоявшийся между Женькой и Лялькой где-то через неделю после описанных выше событий, ровно на следующий день после того, как вполне примирившийся с Женькой и умиротворенный Феликс отбыл в родную Рязань.
- У меня двое мужчин, и я ни одного из них не люблю. Какой кошмар, Лялька!
Они сидели на втором этаже Макдональдса на Пушкинской площади. Женька с сомнением разглядывала пирожок с яблоками, а Лялька готовилась вонзить зубы в многослойный гамбургер.
- А второй кто?
- А, история длинная и скучная, как-нибудь потом расскажу. Проблема в том, что нет любви! Я так не могу. Понимаешь?!
- Угу.
- Феликса любить невозможно, потому что он насквозь аполлоничен. Стихия должна быть укрощена, подстрижена и перевязана аккуратным бантиком, только после этого он согласен иметь с ней дело. Я честно пыталась его полюбить, Лялька, и ничего, блин, не выходит.
- Гм-м.
- Хотя, ты знаешь, я вроде как начала к нему привязываться. Как-то кожей… Ну, понимаешь?
- Ага.
- И ничего, блин, не вышло! Этот болван все испортил. Вот, кажется, я уже начинала его чувствовать, мы как будто начали настраиваться на одну волну. Понимаешь?
- Ну да, ну да…
- И все опять вернулось на круги своя. Я до него дотрагиваюсь, а чуда не случается. А ведь уже почти стало случаться! Черт!
- М-да.
- А теперь я снова смотрю на него, как на чужого человека. Нет, Лялька, это не жизнь, а какой-то кошмар!
- Сучок, - произнесла Лялька, прожевав, наконец, половину гамбургера.
- Что?!
- Он похож на сучок. Ну, знаешь, в лесу такие бывают – отломишь, а оттуда пыль столбом и гниль.
- Ты думаешь? А мне кажется, что главное в нем - это избалованность. Он мне как-то признался, что в восемнадцать лет считал, что в него должны влюбляться все женщины.
- Да? Мне тут в голову пришла одна забавная мысль.
- Да? Ну и как ей в этом пустом и темном пространстве?
- Как-как… Одиноко, разумеется.
- И что за мысль?
- Помнишь, ты мне говорила, что у Феликса напрочь отсутствует чувство времени?
- Да, это так. Он считает, что будет жить вечно. То есть, конечно, он так прямо не думает, но конечности предметов и явлений помыслить на самом деле не может.
- Так вот, я поняла, к чему он стремится в отношениях с женщинами.
- Да ну?!
- Я назвала эту модель - виртуальный гарем. Помнишь, ты в своих заметках писала о том, что брошенные Феликсом девушки обычно продолжают его любить?
- Да, продолжают. Нежно и трепетно.
- Так вот, когда он их бросает, на самом деле он от них не уходит. То есть уходит, но только формально, а реально оставляет себе возможность в любой момент вернуться.
- Ты думаешь?
- Да, и отношения он с ними поддерживает для того, чтобы они не забывали, какую великолепную особь мужского пола утратили.
- Вообще-то да, он сам мне говорил, что любит время от времени посидеть в кафе с какой-нибудь бывшей подругой.
- Вот-вот, я подозреваю, что это у него происходит регулярно и является ничем иным, как посещением своих виртуальных жен.
- Не знаю, мне это с самого начала было непонятно. По-моему, бывший друг или подруга – это олицетворенное прошлое, и чем дальше ты от них держишься, тем лучше.
- Да уж, как встретишь, так сразу за голову хватаешься – ну и дура я была!
- По-моему, ты все слишком усложняешь. Впрочем, погоди… Мы тут недавно «Восемь с половиной» смотрели, так там как раз была такая сцена.
- Это когда главный герой воображает своих женщин всех вместе?
- Да! И Феликс этой сценой восхищался!
- Вот видишь, а ты мне не верила. Так все и есть, как я говорю.
- Это что же получается, что я в гарем попала? Да?!
- Ага. Хи-хи. Именно в гарем!
- Всегда мечтала, блин! И зачем я вообще с ним связалась?
- Да не переживай ты так. Пока что ты – любимая жена.
- Иди ты, знаешь, куда!
- Ну, ладно, Женька, не сердись. Больше не буду. И вообще, может быть, я ошиблась.
- Спасибо тебе, Лялька! Очень большое спасибо!
- И вообще, это всего лишь модель. Может, в жизни она не работает.
- Хотелось бы на это надеяться. Очень хотелось бы…
Они допили кофе, посидели еще немного и вышли на улицу. Было темно и тоскливо. Шел холодный осенний дождь. Женька с отвращением подумала о своей пустой заброшенной квартире. Лялька с треском раскрыла темно-красный с синими разводами зонт.
- Ты сейчас куда?
- Да вот, думаю… Может, напьемся?
- А это мысль! Поехали ко мне, у меня есть полбутылки потрясающего коньяку.
- Да, осенью надо пить коньяк. Поехали!
Они спустились в метро и смешались с вечерней толпой.
Как-то утром в воскресенье ни свет ни заря, то есть часов в двенадцать, Лялька, размахивая какой-то книжкой, ворвалась в Женькину квартиру.
- Смотри! – вопила она. – Это гениальная книга! Здесь все про твоего Деличку написано!
- Зачем же так орать? – морщась, спросила только что проснувшаяся Женька. – Это что у тебя? Мередит? Так я его давно уже читала.
- Нет, ты не понимаешь! - не унималась Лялька. - Здесь все разобрано! И так, как тебе и не снилось! Смотри…
- А можно я сначала умоюсь и чаю выпью? Или ты хочешь, чтобы я занималась этой ерундой на голодный желудок?
- Ладно, давай, только побыстрее там, - милостиво согласилась Лялька.
Мы, кажется, забыли нарисовать Лялькин портрет. Впрочем, он вполне исчерпывается словами «белая глиста». Да, дорогой читатель, Лялька была тощей, белобрысой и на редкость ехидной особой. Когда-то они с Женькой учились в одной школе, в параллельных классах, и постоянно препирались на переменах, так что одноклассники даже иногда делали на них ставки. После школы Лялька уехала в Москву, где закончила сначала истфак Московского университета, а потом там же аспирантуру. Она изучала какие-то средневековые французские городские акты и считалась очень неплохим специалистом в этой области. Мужчинам она нравилась, но больше двух недель рядом с ней они обычно не выдерживали.
Когда Женька вышла из ванной, Лялька сидела на кухне, курила и листала фиолетовый томик, на обложке которого большими золотыми буквами было написано «Эгоист».
- Хорошая книжка, - сказала Женька. – В свое время она мне очень нравилась.
- А самое главное – с ее помощью прекрасно объясняется характер Феликса.
- Ты думаешь?
- Ну, по крайней мере, его основные параметры.
- Тогда у нас точно наступили времена постмодернизма.
- Ага, во что ни ткнись - про все уже написано.
Женька включила чайник и тоже закурила. За окном не было ничего приятного – с берез во дворе облетали последние желтые листья, сквозь голые ветки из темно-серых, отдающих сизым туч сыпался на землю моросящий дождь.
- Осенью нужно пить коньяк, - словно прочитав ее мысли, заметила Лялька. – Тогда не так тоскливо становится.
- Так мы недавно пили.
- Значит, надо повторить. Сейчас вот чайку попьем – и сбегаем. И вообще, я через неделю на стажировку уезжаю – надо отметить.
- Так тебе визу дали?
- Ага.
- Поздравляю! Ну, что там с Мередитом?
- Прежде всего, обрати внимание на фамилию главного героя – Паттерн.
- То есть образец.
- Ну да, и наш герой тоже стремится быть образцовым молодым человеком. Разве нет? Ты сама жаловалась мне летом на образцовое ухаживание, которое казалось тебе ненастоящим. Помнишь?
- Да.
- Затем детство. Маленького Уилоби окружало всеобщее обожание. Меня особенно умилила одна сценка, когда он влезает на стул и кричит: «Я солнце! Я солнце этого дома!»
- Хи-хи. Представляю стоящего на стуле Деличку. А вокруг водят хороводы мама, няня и воспитательницы из детского сада.
- А у него что, няня была?
- Была.
- Все, этот человек навсегда потерян для общества! Кстати, ты знаешь, что детский эгоизм вообще не корректируется никакими психологическими методиками?
- Нет, не знаю. Этот вопрос меня раньше не волновал ни капли.
- Так знай – не корректируется. И человек делается несчастным на всю жизнь.
- Почему – несчастным? Деличке живется совсем не плохо.
- Потому что так, как мама или там бабушка, его никто никогда не полюбит. Обычной же человеческой любви ему всегда будет недостаточно.
- О! Прямо разочарованный романтик получается.
- Ага! Разочарованный романтический младенец. Хи-хи.
- Знаешь, Лялька, я долго думала над причинами его депрессии.
- Это когда ему тридцать должно было исполниться?
- Ну да. Мне кажется, что дело не в возрасте. Он не живет временем, просто не понимает конечности.
- Ты об этом уже говорила. По-моему, это нормальная мужская черта. Тут за мной на полном серьезе один дряхленький дедушка пытался ухлестывать. Со-сста-вьте мое щастие… Интересно, что он там о себе воображает?
- Так вот, я думаю, проблема вовсе не в том, что он внезапно догадался о существовании времени и о его конечности. Наш мальчик, Лялька, в детстве был вундеркиндом.
- Да что ты?!
- Он подавал очень большие надежды, скорее всего, все воспринимали его как будущее литературоведческое светило. Короче, гений в юности. Он жил как бы в кредит, не сильно беспокоясь о будущем. А когда ему должно было стукнуть тридцать, внезапно понял, что когда-нибудь придется доказывать, что он действительно гений, то есть расплачиваться по счетам и отдавать долги. Разумеется, нельзя сказать, что он полный ноль. У него много хороших статей, но все это не тянет на уровень гения.
- Ты же говоришь, что он умный и способный.
- Да, он умный. Вот только, чтобы получить то, на что он подавал надежды, нужно впахивать как папа Карло. Причем работать на перспективу, работать долго и упорно, а не чтобы сорвать быстрые и бурные аплодисменты. А как раз этого наш Деличка и не умеет.
- И что же?
- Ну вот, он и осознал тогда перед своим тридцатилетием, что в жизни есть не только удовольствия, но еще и обязанности. И сознание это ему крайне не понравилось. Согласись, что можно подавать большие надежды в двадцать пять, а в тридцать нужно уже представить на суд публики хоть какой-то, достойный лавров, полученных авансом, результат.
- Не знаю, не знаю… А как же Оля Иванова?
- Видишь ли, Лялька, на самом деле в его жизни женщины играют второстепенную, если не третьестепенную роль. Честно говоря, я не знаю, способен ли он вообще любить кого-то, кроме себя.
- Ну, зато уж себя-то он любит верно и с завидным постоянством.
- Главное – это то, что происходит в его сознании, даже, пожалуй, в его разуме. Именно это определяет его жизнь. А женщины на самом деле ему не слишком нужны. Я имею в виду физиологию. И если бы не эта детская потребность в постоянном внимании, может, он вообще бы прекрасно без них обходился. По своей сути он не что иное, как избалованный ребенок. И ему все равно, ругают его или хвалят. Ему нужно, чтобы на него обращали внимание. Он за это внимание удавится.
- Ага, Женька, я поняла, к чему ты клонишь – ты хочешь загубить на корню мою гениальную модель виртуального гарема. Не выйдет! Ты же сама мне говорила, что Феликс свой депресняк объясняет тем, что одна из его бывших подруг родила двойню. Так ведь?
- Ну да, и этим тоже. Но мне все-таки кажется, что ближе к истине он был, когда цитировал Макаревича: «Если время вернется вспять, все равно нас там уже нет». Когда-то ему все доставалось даром, самое хорошее было еще впереди. Награды он получил заранее, а подвиг был отложен на потом. И вот это потом наступает. Конечно, он может себя обмануть, да и не только себя, но все равно прежняя беззаботность и безнаказанность никогда не вернутся. Тебе, Лялька, сложно это понять, потому что у тебя с самого начала вся жизнь в борьбе.
- Тебе все равно меня не сбить. Говорил Феликс про эту свою бывшую подругу, что он бы на ней женился, если бы у нее был один ребенок?
- Говорил.
- Так вот, родив двойню, она навсегда отрезала ему возможность возвращения, то есть из этого самого гарема его вышла. Более того, ты же сама мне рассказывала, что Оле Ивановой Деличка сделал предложение, зная, что у нее кто-то есть. Так, Женька?
- Да.
- Смотри: только что из гарема удрал один ценный экземпляр, и тут же Деличка узнает, что собирается удрать другой, еще более ценный. Понимаешь?
- Он ничуть не переживает, когда его бывшие девушки выходят замуж.
- Ага. За Васю-тракториста. То есть, я хочу сказать, за объект очевидно менее ценный, чем он сам. А Оля Иванова собралась замуж за приличного обеспеченного иностранца. Понимаешь? Об этом и у Мередита есть. Уилоби размышляет о том, что большой беды не будет, если Летиция выйдет замуж за нищего и продолжит любить его, Уилоби. Но его крайне выводит из себя мысль о том, что привязанность к мужу отодвинет чувства к нему на второй план.
Читатель, тебе тоже надоели эти заумные рассуждения? Тогда пускай наши девицы отправляются в магазин, а мы поставим чайник, включим приятную музыку и немного поболтаем. Ты, верно, удивляешься тому, что автор, вначале робко подглядывавший за действием из-за кулис, а потом так застенчиво появившийся на сцене в главе «Основной инстинкт», все еще продолжает на ней присутствовать. Но дело в том, что мы невероятно осмелели, видя, что никто не швыряется в нас ни тухлыми яйцами, ни гнилыми яблоками, ни осклизлыми помидорами. И не просто осмелели, но даже оборзели, распрямились и принялись расхаживать по сцене взад и вперед, махая руками и бормоча какую-то чепуху. Единственное неудобство – время от времени приходится увертываться от ударов, которыми угодно обмениваться нашим неистовым персонажам. Так что не зря, не зря постмодернисты сживают нас со свету. Дай нам волю, мы вообще… Впрочем, слышишь? В замке поворачивается ключ, это вернулись Лялька с Женькой.
Было уже около четырех. Темнело. Они зажгли свет и снова уселись на кухне.
- У тебя что-нибудь пожрать имеется? – спросила Лялька.
- В смысле еды?
- В смысле закуски.
- Пельмени устроят?
- Ты что, они мне и дома надоели до смерти.
- Тогда я зажарю куриные ноги.
- Валяй. И рюмки найди, сейчас в лечебных целях примем по пятьдесят грамм.
- Да уж, погода отвратительная. Еще немного и начнется осенний депресняк.
- Итак, Мередит, - сказала Лялька, когда они выпили коньяк, заев его тонким ломтиком лимона, приобретенного специально для этой цели. - Помнишь, однажды я пришла, а у тебя тут Деличка сидит? Так вот я заметила тогда одну штуку. О чем бы ни зашел разговор, он все время сводил его к себе, какой бы мы вопрос ни затронули, он обязательно высказывал о нем свое мнение. Хотя, надо признать, выходило это у него в основном довольно мило. И то же самое в «Эгоисте» - Уилоби только и делает, что говорит о себе. Например, постоянно рассказывает своей невесте Кларе о том, какой он замечательный, какая у него тонкая, сложная и нежная душа. Да, еще у Льва Толстого был такой персонаж - Берг, который мог говорить только о себе и искренне считал, что это всем ужасно интересно.
- Между прочим, в книге Мередита нет никакого виртуального гарема.
- Я смотрю, тебе эта мысль просто покоя не дает.
- Да, Лялька, идея виртуального гарема мне не нравится, но все-таки в ней что-то есть, ты права. Да и обустраивает свое королевство Деличка точно так же, как и Уилоби, по точно такому же принципу. Он ищет в первую очередь женского восхищения.
- Ну, это восхищение, как мы выяснили, окружало его с детства.
- Кстати, со своими просто-подругами Феликс общается вовсе не по-дружески. Я это заметила на Свете Кукушкиной, а тут недавно еще одна рязанская девица приезжала, так оказалось – то же самое. Он точно так же с ней слегка кокетничал. Понимаешь? Да и я этих так называемых подружек почему-то страшно напрягала, они не могли со мной нормально разговаривать.
- То есть на самом деле там присутствует род легкой влюбленности?
- По крайней мере, со стороны девушек. А Феликс этим пользуется. Это как бы вечное жениховство. То есть то, что он так любит – красоваться и пускать пыль в глаза. В обычных отношениях этот период заканчивается через один-два месяца. А в таких может продолжаться годами.
- Смотри, Женька, получается, что есть как бы два женских кружка – ближний и дальний. Дальние – это просто подруги, которые всегда готовы одарить вниманием, потому что он им нравится как мужчина. Ближние – девушки, в том числе и бывшие, которые продолжают по нему страдать и, следовательно, своим вниманием тоже не обходят. У Мередита и об этом есть. Погоди, сейчас найду. Вот, смотри: «В главе сто четвертой тринадцатого тома Книги Эгоизма значится: «Обладание, не налагающее обязательств по отношению к той, которою обладаешь, есть состояние, близкое к блаженству». Так, это пропустим, вот дальше: «Счастье подобного обладания дано испытать тому, кто владеет сердцем беззаветно преданной женщины». Вот к чему стремится твой Деличка.
- Причем одной женщины ему мало.
- Да, ему гарем подавай. Виртуальный. Тут еще было кое-что интересное. Вот: «Люди, слабые духом, оробели бы перед лестным натиском женского преклонения или считали бы нужным отвечать на него взаимностью – хотя бы частичной, забывая, что чувство не мяч, что если начать им перекидываться, рискуешь расплескать драгоценный нектар поэзии; иные, что совсем недопустимо, принялись бы жалеть своих поклонниц; а то еще вздумали бы перенести священный огонь с одинокого алтаря весталки в свой домашний очаг, дабы согревать им комнатные туфли супружеской привязанности».
- Да, англичане известны своей язвительностью. Ладно, если мы принимаем это сравнение, то Деличка – это Уилоби, Летиция Дейл, несомненно, Оля Иванова. Пожалуй, есть даже миссис Маунтстюарт-Дженкинсон. Это одна его приятельница, завкафедрой, тоже любительница красивых словечек. А я кто? Клара?
- Кто ты – еще не ясно. Но вряд ли Клара, скорее – Констанция Дарем. Клара намного моложе Уилоби, и встреча с ней Деличке еще предстоит. Если, конечно, все случится по Мередиту. Жизнь ведь несколько отличается от литературы. Может быть, ты на нем все-таки женишься и составишь его семейное счастие.
- Ага, составлю. И через полгода меня свезут в психушку. Кстати, насчет Клары. Деличка просто достал меня своей нимфеточной манией. Сидим утром, завтракаем, по двору идут подростки. Так Деличка чуть в окно не выпрыгнул. Ах-ах! Девочки в шарфиках!
- А! Это нормальная интеллектуальная мания. Только зачем Деличке нимфетка? Он не будет с ней счастлив. Ему нужна большая добрая женщина с двумя детьми постарше его лет на шесть-семь. Знаешь, чтобы везде сушилось белье, пахло борщом и квашеной капустой, она сидела бы за столом, смотрела, подперев подбородок рукой, как он ест, и время от времени вздыхала бы: «Оссподи, какой ты у меня худенькой!»
- Боюсь, что на такое он никогда не согласится. Некрасивость убьет.
- Тогда все закончится совсем по-другому.
- Чем же?
- Как чем?! Стариком Козлодоевым!
- Ха-ха, - сказала Женька. – Змея ты, Лялька! Ха-ха-ха-ха!
Наступившая ночь застала их на улице около входа в метро на станцию «Рижская». Они стояли, обнявшись, у табачного киоска и старательно выводили:
Вот раньше, бывало, гулял Козлодоев,
Глаза его были пусты;
И свистом всех женщин сзывал Козлодоев
Заняться любовью в кусты.
Лялька в такт размахивала сумочкой, а Женька – пачкой сигарет, только что купленной в этом самом киоске.
Занятие это любил Козлодоев,
И дюжину враз ублажал.
Кумиром народным служил Козлодоев,
И всякий его уважал.
А ныне, а ныне попрятались суки
В окошки отдельных квартир.
Ползет Козлодоев, мокры его брюки,
Он стар; он желает в сортир.
Не раз говорил высоко ценимый и глубоко уважаемый нами писатель Сергей Солоух (кстати, весьма рекомендуем прочесть его роман «Шизгара»), что героя своего нужно любить. И слова эти, наконец, подействовали. Автор решил попробовать полюбить Феликса и с этой целью отправился к нему в гости. Доехав до станции «Октябрьское поле», автор бодрой рысцой добежал до дома Феликса, набрал код на домофоне, вдохнул им же выдуманный пыльный воздух и нажал на кнопку звонка. Открылась железная дверь квартиры, и оттуда высунулась лохматая голова Феликса.
- Это ты? – произнес он, и явное отвращение нарисовалось на его лице. – Чего приперлась? Дел других нет?
- Да ладно тебе, Феликс, - миролюбиво ответила ему я. – Хочу вот чая выпить и с тобой поговорить. Чаю тебе жалко, что ли?
- Не жалко. На разговоры у тебя не более получаса. Потому что я занят. Очень занят.
- Знаю-знаю, все статейки свои гениальные пописываешь. Дело хорошее. Я тебя долго не задержу, - говорила я, входя в его холодную квартиру.
- Только к чаю у меня ничего нет. Не ждал я тебя, сама понимаешь. И даже не надеялся.
- А мне ничего и не надо. Я так, согреться только.
Феликс выколотил в мусорное ведро старую заварку, налил воды из крана в белый пластмассовый чайник.
- А что, фильтр у тебя так и не работает? – невинно заметила я.
- Так и не работает. Никак не могу картридж сменить. И вообще, не твое это собачье дело! – внезапно спохватился он.
- Ладно-ладно, не кипятись, это я просто так спросила.
«Надо же, каким нескладным ты у меня получился», - думала я, наблюдая за тем, как Феликс, заваривая чай, рассыпал по столу чуть ли не половину упаковки.
- На, получи! – сказал он, придвигая ко мне желтую чашку с косой коричневой трещиной. – Пей и отваливай. Не до тебя сейчас.
- Не волнуйся, я скоро уйду. Скажи мне только одну вещь.
- Ничего я тебе не…
- Погоди. Меня давно волнует один вопрос. Почему ты, начиная ухаживать за девушкой, имеешь вид человека, непременно желающего жениться?
- Ха-ха! Сама не догадываешься? А еще прикидываешься умной.
- Да где уж мне, Феликс.
- Ну, неужели не понятно?! Это ведь цель любого мужчины - казаться выгодным объектом husband hunting. А когда девочка понимает, кто тут на самом деле на кого охотится, уже поздно.
- А зачем ты тогда жалуешься на то, что девицы тебя воспринимают в качестве потенциального мужа?
- Какая-то ты подозрительно злобная. Съела не то чего-нибудь, да?
- Нет, еще не съела, только маленько понадкусывала. Ладно, тогда скажи мне, какова цель твоих действий. Ты ведь хочешь счастья, не так ли?
- Ну, хочу. А что в этом плохого?! Можно подумать, ты не хочешь.
- Ну и какое же счастье ты получишь в результате охоты? Охота ведь по определению есть превращение живого тела в неживое. Склонность к некрофилии у тебя пока не наблюдалась.
- Охота и счастье, деточка, разведены по разным этажам. Там, где начинается второе, первое заканчивается. В любви не до имиджестроительства.
- Ага, понятно. Котлеты – котлетами, а голубой цветок – голубым цветком. Главное – не перепутать и цветочек по привычке в рот не потащить. Чтобы потом лет этак через восемь, спохватившись, обратно не начать доставать. Из перегноя.
- Ты все путаешь. Цветы с котлетами я смешивал по молодости. Даже не смешивал, а просто не видел разницы. Потому что у меня не было никакого опыта их дифференциации, и мне хотелось всего и сразу. И вообще, отстань от меня! Мне работать надо. Слышишь, ты, зануда и моралистка?!
Я почувствовала какой-то странный зуд в пальцах, но, тем не менее, сказала примирительно:
- Ладно, уже ухожу. Ответь мне только на последний вопрос: раз ты теперь так хорошо отличаешь цветки от котлет, то зачем же ты за котлеты хватаешься? Если ты изначально уверен в том, что этот человек – не твой, зачем тебе отнимать у нее время? Зачем мешать ей обрести ее маленькое семейное счастье?
- Вопрос твой на редкость дурацкий. В ожидании идеала он ел котлеты. Чего тут непонятного? Кроме того, я небезразличен к судьбе своих пассий - отбираю им достойных женихов, кормлю пельмешками. Слежу, так сказать, за их дальнейшей жизнью. My best wishes and congratulations to the husbands of all my brides!
- Нехорошо это, некрасиво, - не выдержала я. - Грубо как-то, и очень похоже на избиение младенцев!
- Не переживай так, детка. Если б не я, как бы женщины поняли, какой мужчина им нужен? I am not completely useless, I can serve as a bad example, - захихикал Феликс.
- Ах, так! Я тебя породила – я тебя и убью! – завопила я и потянулась к его тонкой цыплячьей шейке. Феликс, продолжая хихикать, серым дымком таял под моими скрюченными пальцами.
М-да, любви не вышло. Дорогой читатель, полюби Феликса хотя бы ты! Иначе он так никогда и не оживет, как предсказывал нам когда-то замечательный писатель Сергей Солоух.
Феликс вернулся из Рязани вечером в воскресенье, 16 ноября. Женька приехала к нему где-то в половине восьмого. Он выбежал в коридор, обнял ее и замер. Потом легко-легко, почти не касаясь губами, начал целовать ее глаза и лоб.
- Я так соскучился! Почему ты в пятницу не ответила мне на письмо?!
- Да…
- Есть хочешь? Пойдем, я купил куриное филе и яблочный пирог.
Он не отходил от нее весь вечер, поил ее чаем, кормил пирогом и рассказывал про своих рязанских друзей, про свои лекции, про какую-то новую книжку неизвестного ей писателя. Женьке было приятно и неловко одновременно: ответить на этот поток ласковых чувств ей было нечем.
- Как же твоя срочная статья? – поинтересовалась она, когда после ужина Феликс даже не подошел к своему компьютеру.
- Я не хочу статью! Я тебя хочу! – крикнул Феликс. И они, минуя телефон и телевизор, отправились прямо в постель.
Проснувшись на следующее утро, Женька к крайнему своему удивлению обнаружила, что Феликс не ушел на раскладушку, а проспал всю ночь рядом с ней. Он лежал на боку, вытянувшись в струнку так, чтобы не касаться Женьки ни одним сантиметром своего длинного тела. Почувствовав ее движение, он приоткрыл глаза и сонно пробормотал:
- С добрым утром!
- С добрым-добрым, - ответила Женька, которой пора уже было вставать и идти на работу.
Шагая по улице к метро и поеживаясь под курткой от противной утренней зябкости, она думала: «Не слишком удобно спать вдвоем на односпальной кровати. Да и вообще, предупреждать надо заранее. Так ведь и насмерть перепугать человека можно!»
Из дневника Женьки:
17.11. Сегодня утром имела счастье созерцать рядом с собой его сонную физиономию. Это явный знак того, что в наших отношениях что-то меняется. Ф., действительно, похож на избалованного щенка, а любой собаке необходим обожаемый «хозяин». Он, конечно, может ускакать по своим делам, но все равно вернется, чтобы «лизнуть в нос и подышать теплом в ухо». Он и скакать-то в свое удовольствие может лишь тогда, когда имеется этот обожаемый «хозяин». Поставила в кавычки, потому что функции не совсем совпадают. Но, тем не менее, обожаемый объект должен существовать самостоятельно, и не просто самостоятельно, а – успешно. И в нужный момент отгонять врагов и выдавать сахарные косточки. Как-то примитивно получается. Что поделать! Когда заводишь собаку, то получаешь кучу обязанностей в обмен на теплую нерассуждающую привязанность. Это та любовь, которую я могу получить от Ф. А я – человек. И мне этого мало.
Это нежное настроение долго у Феликса не продержалось. Когда она пришла к нему через два дня, то снова, открыв дверь, он повернулся к Женьке спиной и уселся за компьютер. Она подошла к нему, обняла за плечи и подула в ухо.
- У меня очень-очень срочная работа, - сказал Феликс.
- Да, конечно.
- Погоди, закончу статью, и будем пить чай.
- Хорошо, - ответила ему Женька.
Она полистала несколько книжек, неровной стопкой лежавших на его письменном столе, но не нашла там ничего интересного. Потом проглядела телевизионную программу, но там вообще все было плохо. Тогда Женька пошла покурить на лестничную клетку. Она сидела на корточках, стряхивала пепел в банку из-под венгерского горошка и мрачно размышляла о том, что угораздило же Ляльку как раз сейчас уехать на стажировку. А так хорошо было бы позвонить ей и поболтать немного с разумным человеком.
Когда Женька вернулась в квартиру, положение Феликса не изменилось ни на миллиметр. Она с тоской взглянула на знакомый затылок, вздохнула и пошла на кухню. Там Женька долго смотрела в окно на пустынный двор, где в желтом свете фонаря неясно вырисовывались качели и мусорные баки. Потом включила чайник, села на стул и стала разглядывать рисунок обоев. Именно тогда сами собой и сочинились у нее стихи, которые она записала на клочке бумаги маленьким огрызком простого карандаша, валявшегося у Феликса на кухонном столе:
Я хочу уйти, но идти мне некуда..
Пойманная в капкан собственного тела,
Я сижу на стуле в чужой кухне
И слушаю, как стучит по клавишам
мужчина не моей мечты…
В эту ночь Феликс тоже улегся рядом с ней и даже притащил в маленькую комнату телефон, так как с утра пораньше ему должны были позвонить. Женька опять не могла заснуть, лежала рядом с ним и думала о том, что ведь она очень любит спать рядом с мужчиной, особенно зимой и поздней осенью. Следовательно, она должна быть счастлива. Почему же ей по-прежнему кажется, что все идет неправильно, не так, как надо? Ночью ее разбудило слабое шевеление на другой половине кровати. Феликс сел, посмотрел на нее, потом поднялся и, взяв телефон, скрылся в другой комнате. Последнее, что запомнила Женька, - скрип раскладушки и телефонный шнур, медленной змеей уползающий под дверь.
Из дневника Женьки:
20.11. My heart is empty. Бог мой, как же мне хочется полюбить! Хочу, чтобы кто-то был мне безумно дорог, чтобы жить от встречи до встречи, вздрагивать от звонков и, теряя тапки, срываться с места и мчаться к телефону; прислушиваться к шагам на лестнице, пытаясь угадать знакомый ритм; рыдать в подушку долгими ночами, писать дурацкие стихи, пить валерьянку, умирать от одного прикосновения и постоянно изобретать то будущее, где мы вечно будем вместе. А потом, когда все кончится, сказать – это было так глупо, но, Боже мой, как это было прекрасно!
После той ночи с Феликсом опять стало происходить что-то странное. Он предложил Женьке сходить в кино, а потом отказался, сославшись на нехватку времени. Когда же вечером, по обыкновению, она пришла к нему домой, выяснилось, что Феликс в этот день вовсе не работал, а водил в кафе Свету Кукушкину.
- Представляешь, - рассказывал с восторгом Феликс, - она сказала, что из нашего поведения непонятно, как мы друг к другу относимся!
- А что, это хорошо?
- Конечно! Это просто здорово! Я всегда этого хотел. И еще она сказала, что ты слишком жизнерадостная для своего возраста.
- Да?
- Ну, она же знает, что я предпочитаю молодых. Кстати, как там твой перевод?
- Пока никак.
- Неужели ты думаешь, что тебе удастся справиться с этим текстом?
Он еще какое-то время разглагольствовал в том же духе, но потом прервался и пошел проверять свою почту, а Женька отправилась на лестницу покурить и немного подумать.
Весь вечер Феликс не оставлял ее в покое, цеплялся к каждой фразе и отпускал ехидные замечания, стараясь укусить побольнее. Женьке казалось, что у него в глазах так и прыгают маленькие чертики. На самом деле насмешки Феликса ее почти не задевали – не зря же еще в школе она прошла ускоренный курс злословия, препираясь на переменах с язвительной Лялькой. Но сам его настрой Женьке крайне не понравился. Поэтому следующим утром, хотя это было воскресенье, она сбежала от него пораньше, так что Феликс не успел даже еще толком проснуться.
Из дневника Женьки:
23.11. Неужели права Лялька со своей вздорной идеей виртуального гарема? Ведь не случайно же он так оборзел после свидания со Светой Кукушкиной?! Если эти отношения строятся по модели односторонней влюбленности, то тогда все понятно. Он получил задаром большую дозу внимания и восхищения и немедленно возомнил о себе, воспарил, так сказать, в высшие сферы самолюбования. Остается только пожалеть Свету, которую он безжалостно использует. Впрочем, не мое это дело.
В понедельник Женька написала Ляльке, которая скромно возложила на себя лавры провидицы и посоветовала выяснить, насколько цикличны эти изменения в поведении Феликса. Может быть, все наладится, если в нужный момент щелкнуть его по носу. Женька согласилась, хотя начало эксперимента на некоторое время откладывалось – в конце недели Феликс опять уезжал в Рязань.
Вечером накануне его отъезда они пили чай у него на кухне. Феликс пытался тупым ножом разрезать вафельный торт. Женька, понаблюдав минут пять за его мучениями, сказала:
- Я знаю, что подарить тебе на Новый год. Это будет ножеточка. А то у тебя, как у одинокой женщины, в доме все ножи тупые.
- Новый год? – переспросил Феликс. – Ах, да! Скоро ведь будет Новый год.
После этих слов он замолчал. Пауза, каждое мгновение которой Женька запомнила очень хорошо, длилась минуты две. Потом он произнес с деланной небрежностью:
- Кстати, где ты собираешься встречать Новый год?
- Пока не решила, - осторожно ответила Женька. – А ты?
- А я буду дома встречать, с мамой. Не оставлять же ее одну?!
- Да, конечно. И ты всегда Новый год в Рязани празднуешь?
- Да, всегда, - с какой-то странной вопросительной интонацией сказал Феликс. – Не было еще ни разу, чтобы я праздновал не там.
Автор назвал так эту главу из тщеславного желания примазаться к славе Николая Васильевича Гоголя. На самом деле в ней представлены выдержки из переписки друзей, то есть Женьки и Ляльки. Как раз в середине ноября, в самый разгар драматических событий, Лялька уехала на стажировку во Францию, что и породило сей нескончаемый письменный поток. Для удобства читателя автор сделал большие купюры, переменил латинский шрифт на русский и, кроме того, удалил всю нецензурную лексику, которой в посланиях сумасбродных девиц было более чем достаточно. Первое письмо датировано 20 ноября, последнее – 15 декабря. Эта переписка продолжалась до февраля, когда одуревшая от коньяка Лялька вернулась на родину. Однако заботливый автор пожалел читателя и дал здесь лишь небольшую выдержку.
Женька: Представляешь, вчера сердце так колотилось, сожрала последнюю таблетку ново-пассита и вместо того, чтобы успокоиться, не могла заснуть до пол-третьего. Обычно я в час засыпаю. Вот вам и преимущества медицины. Несколько успокоило меня только чтение Джейн Остин. Валялась и злорадно думала о том, как я пошлю Феликса. Знаешь, просто зло берет. Ведь его опять расперло после поездки в Рязань. Почему я с моим возрастом, образованием и, главное, характером, должна терпеть эти выкрутасы? Не буду я терпеть. И все тут.
Лялька: И правильно – нечего терпеть. Терпение – добродетель богов и дураков, ну а мы себе такую роскошь позволить просто не можем! Хе-хе. Слушай, может метод Дурова - неверный? И не только лаской надо дрессировать?
Женька: Между прочим, Великолепный Феликс себя все время с котом ассоциирует. И ведет себя точно также: обращает внимание, только когда это ему надо. Но ведь мы люди все-таки. Нам ведь и душевного тепла тоже хочется. А иначе какого хрена все это нужно? Чтобы формально быть не одной? Дерьмо, а не отношения, как сказал бы трактирщик Паливец. И был бы прав на 100 %. И вообще, все это меня просто достало! Надоело обо всем этом думать. Все эти дурацкие вопросы верности/неверности, влечения к нимфеткам, попытки сочетать разнообразие с постоянством, шуточки по поводу брака и анекдотцы о женщинах вдруг стали мне необыкновенно скучны. Надоело. Слава Богу, на свете полно всего интересного, кроме этих вывернутых отношений между мужчинами и женщинами. Эх, вот сесть бы на лошадь и ускакать в прерии. Или весной взять рюкзак и уйти. Пока нельзя. Но когда-нибудь мы обязательно уедем. Правда, Лялька?
Лялька: Конечно, уедем, Женька!!! На самых лучших лошадях уедем, с самыми удобными рюкзаками, в самые красивые места. А эти уроды пусть в носу ковыряются и думают о том, как с нами было хорошо. Я не хочу формально быть не одна. Потому что если ты на самом деле один, то лучше это понимать. К тому же, один так один, зато – свобода. А вот так когда, блин, мне что-то надо, и я сразу одна, а когда ему надо – сразу я не одна – это, извините, излишняя и бесполезная трата энергии душевной и физической. Мыльная опера, блин. Мусор. А мне в моей жизни мусора и без того хватает. Да, что ни говори, есть в мужчинах что-то хорошее. Только местонахождение этого хорошего пока не обнаружено, как в случае попыток науки сообразить, где именно в человеке душа.
Женька: Маразм все крепчал и крепчал. Но я знаю, чем следует согревать наши нежные души в бурях и морозах современного момента. Помнишь ту сцену из фильма «Истина в вине», когда два пожилых дяденьки, наконец-то нашедших друг друга, уплывают в открытое море? Мы тогда еще себя с ними идентифицировали. Вот на это и следует надеяться. Когда-нибудь мы с тобой все бросим, залезем на гору и будем оттуда плевать. На всех.
Лялька: Ох, Женька, права ты, права... Деревья гнутся! Эти два пожилых дяденьки - воистину жизнеутверждающий мотив. Есть на что надеяться. Потому что если мы от всего отказываемся, то нас цеплять уже не за что. Бросишь все – и сразу же свободна! А мужики будут носить за нами тяжести. Только мы к ним за это лучше относиться не станем. А скажем: «Поздняк метаться, граждане!»
Женька: Однажды сказала Деличке, что в жизни действует главный принцип - как аукнется, так и откликнется. А он не поверил и начал мне впаривать, что в жизни никогда следствия не совпадают с причинами. Совпадают. Только нужно отличать свои намерения от своих реальных поступков. Следствия совпадают с поступками.
Лялька: Знаешь, отличить намерения от поступков иногда бывает довольно сложно. Потому что трудно бороться со стремлением подтасовывать факты у себя в голове и из разных побуждений (чтобы казаться себе не таким гадом или идиотом, чтобы не было слишком страшно или грустно и т.д.) искажать картинку действительности, а временами и просто поселяться в мире собственного воображения. Обычно люди обладают чудесной избирательной памятью, которая всегда позволяет считать себя лапочкой и вообще достойным человеком. Только вот не всегда получается. Швырнул камнем в собаку – и забыл. А назавтра это чудовище ни с того, ни с сего отрывает тебе ползадницы, в то время как ты спокойно шел по своим делам и никого не трогал!
Женька: Деличка написал мне, что он – Ромео, обремененный жизненный опытом. Ромео усовершенствованный, вернее, дополненное и исправленное его второе издание. Нет, ну надо же! Усовершенствованный Ромео! С пропеллером в заднице, что ли? Чтобы на балкон к Джульетте лезть было удобнее?
Лялька: Усовершенствованный методом пропеллера в заднице Ромео – это, конечно, круто. Только гораздо эстетичнее, если любовник из последних сил карабкается за поцелуем. А этот, блин, влетит и сожрет все варенье из комода. Интересно все-таки, что Деличка сравнивает себя с неодушевленным предметом. Ведь была возможность представить себя заматеревшим волком, тигром, ну, или там хоть ящерицей с вновь отросшим хвостом. А он назвался всего лишь стопкой бумаги, которую кто-то исправил на свое усмотрение.
Женька: Раз усовершенствованный (снабженный пропеллером) Ромео сожрет все варенье, то – это, конечно, Карлсон. И тогда Джульеттой будет фрекен Бок. Хороша сцена на балконе получится: «Ах, не подлетайте ко мне, не подлетайте! У меня от Вашего мотора в ухе звенит!»
Лялька: Ну да, а чем Карлсон не современный Ромео? По-моему, они так и поступают: только на порог или на подоконник – сразу: «Где варенье?» И совладать с ними может только фрекен Бок, у которой всегда выбивалка наперевес. Честным человеком лучше не быть. И даже не стремиться в эту сторону. Лучше быть ужасным и нечестным, но просто стараться поменьше обижать окружающих. По крайней мере, не так много, как это обычно делают честные люди.
Женька: Знаешь, я, кажется, поняла, в чем главная ошибка Делички. Дело в том, что он общается с ближними, как с дальними. Он мне даже проболтался, что не я первая ему об этом говорю.
Лялька: Может быть, Деличка просто не умеет принимать в «свои», в «семью»? Ты поспрашивай, как он с мамой общается.
Женька: С мамой он общается как капризный младенец. Но вообще, разумеется, к ней очень привязан, хотя внешне это и не слишком заметно.
Лялька: По-моему, ты все слишком усложняешь. На самом деле Деличка просто врет и притворяется, гарцует в сверкающих латах хорошо отлаженной идеологии. И ему это по кайфу!
Женька: Но ведь он страдает из-за того, что у него нет ничего настоящего!
Лялька: Ишь ты, страдает он! Если и страдает, то исключительно по своей собственной глупости. Если ты любишь бананы, не стоит орать: «Дайте мне груши!» Потому что ведь, блин, дадут именно груши, и подумают, что все в порядке, и ты с этими грушами счастлив. Вот и получится, что: 1) тебе, считай, что ничего не досталось, потому что груши ты все равно не хочешь; 2) люди зря старались, волоча тебе эти груши; 3) груши, которые вручили тебе, кому-то были очень нужны, а не достались, потому что их количество небесконечно; 4) вообще нарушена гармония.
Женька: Какие-то странные письма мне Деличка стал писать. Совершенно идиотские. Неужто и впрямь влюбился? Да уж, никогда бы не подумала, что человек, который писал год назад такие самовлюбленные письма, может оказаться на это способным. Ну, на теплую привязанность – еще куда ни шло. Типа собачьей привязанности к «запаху». То есть бегает он там по своим таинственным собачьим делам, бегает, потом прибежит, лизнет в щеку и опять убегает. Но на настоящее чувство? До сих пор не могу, Лялька, поверить. Не могу и все тут. Хотя по внешним признакам – очень похоже. И тогда что, я коварный злодей получаюсь?!! На самом деле ему нужны бананы. А я все – на тебе, милый, груши! Е-мое, Лялька, е-мое…
Лялька: Думаю, что – взорвалось, Женька. Холодный разум вынужден потесниться, потому что Деличку подхватил вихрь нежных чувств. А столь нелеп он потому, что, видимо, раньше не влюблялся. Хе-хе! Но, знаешь, дискурс ты в большой степени все равно продолжаешь получать от его мозгов, которые есть изощренные мозги иезуита. Поэтому, чтобы не повадно было иезуитствовать, на вопль: «Хочу груш!» - надо одаривать его именно грушами. А бананы приберечь на случай, когда он от этих груш на потолке повиснет.
Женька: Да, помню, ты говорила, что есть в нем что-то хорошее. Может быть, если бы не твое определение, я давно бы уже сплясала зажигательную ирландскую джигу на его длинном нелепом организме. В Деличке есть что-то от Лариосика. Правда?! Вот снег в первый раз выпал – и он тут же грохнулся. Пока падал, так махал руками и ногами, что мне показалось, будто их двадцать четыре, а не сколько положено. Кстати, я тут новый лозунг придумала: «Переиезуитствуем иезуитов!»
Лялька: Конечно, Лариосик он и есть, не все время, но частенько. А про иезуитов и их судьбу есть поговорка: «Назвался груздем - ...». То есть назвался Вальмоном, Казановой, ... ... ... - получи соответствующее отношение. Ах, недоволен, ах, тебе не того хотелось? Тогда нечего кривляться было!
Женька: Поговорила тут по телефону с грустным-прегрустным Деличкой. «Не понимаю я тебя», - говорит. И от этого они мучаются и злятся. Я ему честно призналась, что кусаюсь только тогда, когда он мне на хвост наступает. А он, сама понимаешь, моменты эти не замечает. «Я тоже на тебя частенько злюсь, - сказала я ему, - только не при тебе, а при Ляльке. Спроси ее, когда приедет. Она расскажет, может быть». «Вот именно, что может быть», - вздохнули на другом конце провода.
Лялька: Деличка получил по заслугам. Что озвучил в качестве пожеланий, то ему и исполнили. Ну надо же, у него небо рухнуло на землю! Совершенно неожиданно оказалось, что его поступки отражаются на твоем к нему отношении! У всякого от такого открытия мыслительный процесс с ног на голову встанет. Думаю, что вообще можно ожидать качественных сдвигов в поведении, ибо в его лице человечеству наконец-то презентовано колесо. Надоело богам смотреть, как эти бестолочи все никак его не изобретут.
Женька: Ну и чудо в перьях этот Деличка, Лялька! Чего ему надо, а? Все, что просил, то и получил. Он нежных чувствий просил? Нет. Наоборот, про разных нимфеток рассуждал и про невозможность моногамии. Так чего ж теперь стенать? К чему, так сказать, теперь рыданья? Пустых похвал ненужный хор? И жалкий лепет оправданья? Судьбы свершился приговор! Кстати, оказалось, что двух недель вполне достаточно для того, чтобы забыть мужчину. Так что приходит он дней через полмесяца, а ты ему: «Кто ты, прелестное дитя?» Правильно он там бесится. Чувствует, наверно. А кто виноват? (Что делать? и Где мои очки?). Вечный вопрос. А посмотри, милый, в зеркало, там сразу ответ и увидишь.
Из всех праздников Женька больше всего любила Новый год. И встречала она его обыкновенно в постели с любимым мужчиной. Особенно ей запомнился Новый год вместе с тем самым мальчиком, который потом спился и превратился в бомжа. Он тогда работал ночным сторожем в краеведческом музее, и его поставили дежурить как раз в ночь на 1-е января. Она приехала к нему около двенадцати. Под лестницей, где у ночных сторожей было гнездо, стояли – продавленный диван, ободранный письменный стол и покосившееся кресло. Диван был старый, с жесткими валиками и цельной деревянной спинкой. Они сняли эту спинку, положили на табуретки и забыли обо всем… Потом Женька лежала на животе, курила и смотрела в окно, как в свете фонаря медленно кружатся белые и пушистые новогодние снежинки. Так вот, в свое время этот мальчик часто цитировал ей слова из песни группы «Крематорий», которые казались ему очень подходящими к их ситуации:
Ты умна, а я идиот.
И не важно, кто из нас раздает,
Даже если мне повезет,
И в моей руке будет туз,
В твоей будет джокер.
Феликс приехал в Москву 18 декабря и сразу же позвонил Женьке:
- Приезжай!
- Да? А не слишком поздно? – спросила Женька, которой совсем не хотелось на ночь глядя тащиться через весь город.
- Я тебя встречу! Приезжай!
- Может, лучше ты ко мне?
- Тебе завтра на работу, и мне что, тоже рано вставать? Приезжай! Я купил вкусной колбасы и конфет. И вообще, между прочим, соскучился!
- Да?
- Да! Приедешь?
- Ну, ладно, ладно, приеду, - сказала Женька, повесила трубку и начала собираться.
Феликс ждал ее напротив выхода из метро. На нем была темно-синяя курка с отороченным мехом капюшоном. Из-под меха блестели глаза и зубы.
- Ну вот, а еще ехать не хотела, - сказал он, целуя Женьку в щеку. – И ничего еще не поздно!
Женька мысленно пожала плечами. Феликс не часто баловал ее хорошими манерами. Летом, в самом начале этой истории, он соблюдал все мельчайшие тонкости образцового и вежливого поведения. Он и встречал ее, и провожал, и пропускал вперед, и подавал ручку при выходе из транспорта. А потом начал потихоньку увиливать, изобретал разные предлоги, чтобы не приходить к метро. Чаще всего это была только что вымытая голова, иногда он также ссылался на срочную работу, прервать которую нельзя было ни на секунду. То же самое с прогулками и разными культурными мероприятиями, которые, как только их отношения более-менее установились, прекратились полностью. Единственным постоянным развлечением было созерцание его затылка и острых, слегка оттопыренных ушей. Так что Женька, жизнь которой практически не менялась, не слишком переживала по поводу отсутствия Феликса. Более того, за эти три недели она порядком подзабыла его пресветлый облик и теперь, шагая рядом с ним по дороге, чувствовала какое-то непонятное недоумение, как будто перед ней прокручивали старый, давно знакомый и до смерти надоевший фильм.
Когда они вошли в квартиру, Феликс сбросил куртку и начал целовать Женьку. Лицо его при этом почему-то было нахмуренным. «Пойдем, пойдем скорее в постель», - прошептал он ей на ухо. И вот там, в постели, случилась странная вещь. Феликс забыл обо всем, как только дотронулся до Женьки, а вот ее сознание оставалось холодным и четким почти до самого последнего момента. Она, конечно, немного постонала для приличия, но никакого возбуждения на самом деле не почувствовала. И только в самом конце очертания окружающих ее предметов слегка расплылись и обесцветились. Феликс же, напротив, пребывал где-то поблизости от вершины блаженства. Он даже закричал во время оргазма, чего обычно с ним никогда не случалось.
Потом он лежал рядом с Женькой и говорил, что очень и очень недоволен, потому что потерял контроль над собой.
- Голова мужчины всегда должна быть холодной. Пойми, я чувствую себя беззащитным!
- Да?
- Такого со мной еще не было. Так нельзя!
«А как можно?» - хотела спросить у него Женька, но промолчала, так как намеревалась побыстрее заснуть. Завтра ей нужно было рано вставать на работу, и время для дискуссий было совершенно неподходящим.
Эти новые неизведанные ощущения поведение Феликса не изменили никак. В следующую их встречу он был занят редактированием какой-то диссертации и опять не обращал внимания на Женьку. Ночью в постели он с удовольствием отметил, что на этот раз во время секса голова его осталась вполне холодной и невозмутимой.
- Сегодня все хорошо. Все правильно! Я собой доволен, - сказал он.
- Да? – скептически отозвалась Женька, у которой и в этот раз не случилось чуда единения. Она чувствовала себя совершенно одинокой, оторванной от мира, потерявшейся в холодном пустынном пространстве.
- Конечно! Да и вообще…, – и он пустился в какие-то отвлеченные рассуждения, которые она даже не стала и слушать.
В этот раз Феликс приехал всего лишь на неделю. Но и за этот короткий срок ему удалось довести Женьку до белого каления. Он предложил ей сходить на выставку художника Честнякова, которую привезли в Москву из города Костромы.
- Там такие крестьяне нарисованы, такие петухи – тебе обязательно понравится! – рассказывал он ей по телефону.
- Хорошо, - сказала Женька. – Давай сходим. Когда?
- Ну, сегодня я не могу. Позвони мне завтра, ладно?
Женька позвонила.
- Нет, знаешь, сегодня тоже не получится. Но вот завтра – обязательно! Позвони мне, ладно?
Женька позвонила.
- Нет, не могу, нужно срочно доделать статью. Но ты приходи, приходи ко мне вечером. Ладно?!
- Нет, не приду. У меня на вечер другие планы, - сказала она и повесила трубку.
Из дневника Женьки:
21.12. Кажется, я поняла, как Деличка втягивает меня, почти-равнодушную, в это безобразие, как все время заставляет выяснять отношения, обращать на него внимание. Он пользуется любой возможностью, чтобы перевернуть ситуацию так, как будто я за ним бегаю. Механизм этого действия следующий: он предлагает мне какое-либо совместное деяние; я соглашаюсь исключительно из вежливости; он начинает деяние это откладывать, заставляя постоянно напоминать ему об этом, а потом вообще картинно отказывается, причем иногда в манере «цыганочки с выходом». В результате я остаюсь как бы с протянутой рукой. Протянутой за тем, что мне, в сущности, вовсе и не нужно.
В последнюю ночь перед отъездом Феликс, окончив свои размеренные и вполне разумные телодвижения, сел на постели и, прокашлявшись, начал рассуждать о любви и дружбе.
- Ну, вот почему любовь не может переходить в дружбу?
- Действительно, почему? – засмеялась Женька, немедленно вспомнившая все зловредные Лялькины теории.
- Вот и я говорю – может! И не только может – должна переходить. Эти чувства друг другу не противоречат.
- А у тебя со всеми твоими бывшими девушками дружеские отношения сохраняются?
- Да, со всеми. Приятно, знаешь ли, этак посидеть в кафе с бывшей подругой, поболтать о том, о сем.
- Ага, наверно. То есть – не знаю, не пробовала, - сказала Женька и сладко зевнула.
- Ты засыпаешь? Тогда спи, а я пойду еще поработаю. Спокойной ночи!
Женька лежала в «гробике», слушала, как Феликс монотонно стучит по клавиатуре, и думала о том, смогут ли они дружить после того, как расстанутся. Представить себе такую дружбу она почему-то не могла.
Утром за завтраком невыспавшаяся Женька уныло разглядывала рисунок обоев, пока со стороны Феликса, которому тоже надо было с утра куда-то идти, не донеслось мягкое и настойчивое шуршание. Женька скосила глаза в его сторону. Феликс складывал и разворачивал какую-то газетку. Заметив ее взгляд, он широко и радостно улыбнулся.
- Ты когда теперь приедешь? – спросила Женька.
- Пока точно не знаю, но не раньше, чем через три недели. Понимаешь, у меня лекции, нет смысла туда-сюда мотаться.
- Да, конечно.
- Слушай, тут ко мне один знакомый должен приехать. Правда, не знаю, может и не приедет. Давай я на всякий случай оставлю тебе ключи. А он потом позвонит, хорошо?
- Да.
- А ты чего такая грустная?
- Я не выспалась.
- Посмотри на меня, и твое настроение улучшится!
Феликс повернулся к ней сначала одной, потом другой стороной своего выдающегося профиля. «Он что, серьезно?! – подумала Женька. – Или это мне с утра кошмары чудятся?»
- Так я зайду вечером, занесу ключи и ту книжку, которую я тебе давно обещал.
- Хорошо, - сказала Женька и закрыла, наконец, за собой дверь его квартиры.
Вечером, часа за два до отхода его поезда, Феликс забежал домой к Женьке.
- Привет! Как дела? – воскликнул он прямо с порога.
- Нормально. Есть хочешь?
- Нет, я ел недавно. А вот чаю выпью.
Он уселся на Женькиной кухне и начал раскладывать по столу какие-то газетные вырезки.
- Что это? – спросила Женька.
- Это? А-а, это мои статьи.
- Ты что, их собираешь?
- Ну да, собираю.
- Зачем?
- Пусть будут. Для истории.
- Ну, если для истории…
Женька налила ему и себе чаю.
- А конфеты у тебя есть?
- Нет. Есть пастила. Хочешь?
- Конечно, хочу!
Женька достала пастилу. В тусклом кухонном свете шея склонившегося над столом Феликса почему-то казалась ужасно беззащитной. Женька погладила его по голове. Он обернулся и посмотрел на нее серьезно и преданно. Женька поцеловала его, а потом села к нему на колени.
- И что в этих статьях такого интересного? – спросила она.
- Прежде всего, то, что это мои ста…
Женька выдернула газетку из его согнутых пальцев и снова поцеловала. Феликс издал слабый, явно протестующий звук, даже поднял руку, чтобы ее остановить, и – не смог. Снова, как будто в трансе, он тянулся к ее губам и, казалось, не мог оторваться. Так что именно Женьке пришлось напоминать ему про поезд.
- Феликс, тебе пора, - сказала она. – А то опоздаешь.
- Ты не представляешь, как мне не хочется уезжать, - говорил Феликс, надевая ботинки и застегивая свою темно-синюю куртку.
- Что поделать – нужно. И вообще, ты ведь вернешься.
- Да, вернусь, - с непонятной грустью отозвался Феликс.
Женька усмехнулась, закрыла за ним дверь и пошла курить на кухню.
Из дневника Женьки:
25.12. Перед уходом стала его целовать. Нет, контроля над собой он не потерял, но не смог и остановиться. А я, чувствуя очень небольшое возбуждение, вполне себя осознавала. И я – могла остановиться. Честно говоря, мне все это не нравится. Он уходил от меня каким-то даже растерянным. Мне его жаль, но не как ближнего, а как дальнего. Потому что как только я подхожу к нему поближе, он заставляет меня играть в его игры, начинает мною манипулировать. Вероятно, таков его характер, общаться по-другому он просто не умеет. Нет, скорее, не хочет. Сегодня я почувствовала четко и ясно, что он – мой, со всеми его потрохами и психологическими проблемами. Я поняла, что могу с ним справиться. Вот только – оно мне надо? Не люблю манипуляций.
Новый год Женька встречала с друзьями в губернском городе Т. В самый разгар веселья, когда все напились и, взявшись за руки, скакали вокруг елки, Женька вышла покурить на балкон. В этот год снегу нападало много, он лежал пушистым искрящимся валиком на перилах балкона. Внизу во дворе радостные подростки запускали ракеты, в другом углу что-то громко орали под гитару. Женька стряхивала пепел на снег и думала о том, что не может представить свою жизнь рядом с Феликсом. Неужели ей придется каждый вечер приходить в его холодную квартиру и выслушивать его бесконечные рассуждения? И ей, как когда-то Кларе Мидлтон, жизнь представилась узким серым коридором, причем стены этого коридора не молчали. Они говорили и требовали от нее постоянного восхищения. «Нет, я с ним не буду!» - решительно подумала Женька, отбросила щелчком окурок и вернулась к друзьям. Рассказывали, что кто-то на следующий день видел ее в горсаду, где она, рыдая и сморкаясь, обнималась с каким-то бомжом.
Ну а теперь, дорогой читатель, настало время объяснить тебе причины появления этой книги. Однажды вечером, примерно за год до того, как Женька в расстроенных чувствах курила на балконе, прототип Феликса сказал прототипу автора: «Или – я, или – роман!» Я выбрала роман. А для прототипа Феликса и всех прочих любителей ставить человека перед таким неприличным выбором хочу привести здесь слова талантливого критика и блестящего мистификатора Романа Арбитмана: «Если рассудок и жизнь (а также деловая репутация и карьера, имидж и любимые привычки, вера в человечество и аппетит, спокойствие и кошелек – нужное подчеркнуть) дороги вам, держитесь подальше от пишущих женщин».
Один проницательный читатель недавно заметил, что все эти странности в поведении Феликса, вернее, не совсем Феликса, а его прототипа, далеко не случайны. Скорее всего, хитрый прототип, желая остаться на бумаге вместе со всеми своими комплексами и страхами, вел тонкую и подлую игру. Эта мысль, надо признаться, оказалась для автора полной неожиданностью. Что ж, если это действительно так, все мы – и автор вместе со своим прототипом, и Женька с Лялькой – в знак нашего полного и безоговорочного восхищения снимаем шляпы и отвешиваем прообразу Феликса глубокий и изящный поклон.
Впрочем, как бы ни обстояло дело с коварными замыслами прототипа, история Феликса и Женьки продолжала развиваться своим собственным, то есть предписанным автором, порядком. 11 января Женька вернулась в Москву и на следующий день вышла на работу. Сотрудники бледными призраками слонялись по офису и рассказывали, кто сколько выпил в новогоднюю ночь и как хорошо кататься на горных лыжах. Женька сидела перед компьютером и барабанила пальцами по столу. «Зачем, зачем мне Феликс? – думала она. – Мое одиночество от его присутствия меньше не делается. Вот он приедет и опять то же самое?! Как же мне это надоело! Гадость ему какую-нибудь по mail’у послать, что ли?» Эта мысль была приведена в исполнение немедленно.
Возмущенный Феликс позвонил ей около девяти вечера.
- Ты… Ты! Свинья ушастая! - кричал он Женьке прямо в ухо. – Погоди – я приеду и разберусь с тобой!
- Да ну?
- Живи еще две недели!
- Учти, что в случае моей безвременной кончины тебя ждут большие неприятности, - небрежно заметила Женька.
- Это мы еще посмотрим, у кого будут неприятности!
- И вообще, я еще должна подумать, нужен ты мне или нет. Может, я вообще не захочу с тобой больше встречаться.
- Отваливай прямо сейчас! – завопил Феликс.
- Вот и хорошо, - сказала Женька и повесила трубку.
Из дневника Женьки:
12.01. Мне надоела эта дурацкая игра. Я уже отступила до тех границ, которые для этих отношений – последние. Я не хотела сражаться. Я не люблю конфликты. Но присутствовать в качестве молчаливого статиста на сцене, где выступает великолепный Деличка, не согласна. Кроме того, за время его отсутствия порвалась связывавшая нас тонкая нитка привязанности. Даже дурная привычка нуждается в постоянном возобновлении. «Почему ты мне не пишешь больших любовных писем?» Потому, что я пишу их другому, болван.
На следующий день после работы Женька приехала на станцию «Октябрьское поле». Она вышла из метро, купила сигарет и неторопливо двинулась привычным путем в сторону дома Феликса. Она почему-то чувствовала себя очень легкой, почти невесомой. Казалось, стоит только чуть-чуть оттолкнуться, и она взлетит в темное и холодное январское небо. Была оттепель, под ногами чавкал подтаявший снег, на железной решетке ограды сидела растрепанная ворона, лениво замахавшая крыльями, когда Женька подошла к ней поближе. Женька набрала номер на домофоне, услышала щелчок, открыла дверь, вошла и оказалась прямо у почтовых ящиков. Покопавшись в сумке, она вытащила ключи от квартиры Феликса. Подержала их на ладони. Один большой, два маленьких и плотный кожаный брелок. Было в этих ключах какое-то обещание, словно Феликс вместе с ними доверил Женьке право беспрепятственно входить в его жизнь. Она слегка встряхнула ладонь и ощутила их холодную и гладкую тяжесть. Где-то наверху хлопнула дверь, и послышались быстрые шаги. Женька вздрогнула, решительно взмахнула рукой и бросила ключики в ящик Феликса. Они, звеня, скатились по невынутым газетам и с глухим стуком упали на дно. Женька выскочила из подъезда и помчалась к метро. Заворачивая за угол, она обернулась и показала темным окнам Феликса длинный и влажный треугольный язык.
Он приехал в Москву 28 января и пару дней выжидал, прежде чем позвонить. Разговор снова начался с упреков.
- Что ты себе позволяешь? – хмуро и капризно говорил в телефонной трубке голос Феликса. – Ты упала в моих глазах. Я был о тебе лучшего мнения!
- Да?! А ты что себе позволяешь? Ты ни одного своего обещания не выполнил.
- Какие такие обещания?
- Вот видишь, даже не помнишь, о чем идет речь.
- И все равно, ключи – это уже перебор. Мало ли кто мог влезть в мой ящик!
- Так ведь не влез же!
- Ну да, не влез. В этот раз. Ты хоть иногда думай, что делаешь.
- Я думаю. Иногда. И вообще, хватит ко мне придираться. Ты же со мной поссорился.
- Я с тобой не ссорился!
- А кто мне сказал – «отваливай»?!
- Я не… А ты… Ты сама что сделала?!
- Ладно, так и быть, я возьму тебя обратно. Только при одном условии.
- Какое такое условие?!!
- Будешь у меня на испытательном сроке. Три невыполненных обещания – и все: good bye, my love, good bye.
Феликс еще долго ворчал, пыхтел и булькал, но потом на условие это все-таки согласился. Договорились, что на следующий день он вечером зайдет к Женьке, как раз в это время слегка приболевшей и потому опасавшейся выходить из дома. Однако днем в воскресенье, 1 февраля, Феликс позвонил и, как ни в чем не бывало, осведомился у Женьки, когда она осчастливит его своим появлением.
- Как?! Мы же договаривались…, - не поверила она своим ушам и потом, внезапно разозлившись, сказала мягко и отчетливо:
- Извини, милый, но сегодня никак не смогу. Много важных дел.
Он выкрикнул что-то невразумительное и бросил трубку. Женька усмехнулась, пожала плечами и пошла на кухню есть мед и пить чай с лимоном.
Из дневника Женьки:
01.02. Честно говоря, идти к нему не хочется. Не потому, что я разозлилась. А потому, что его не хочется. Как раз сегодня утром, сидя на кухне и завтракая, я с тоской представила его тощее нескладное тело в моем пространстве. Он мне небезразличен, вернее, не совсем безразличен, но для того, чтобы было хорошо, для того, чтобы пойти к нему, надо сделать над собой усилие. А для этого моей симпатии, на которой еще к тому же ему было угодно потоптаться, недостаточно. Кто меня может заставить общаться с неприятным мне человеком? Да никто!
После этого разговора наступило многодневное молчание. У Женьки было такое чувство, будто она застряла в промежутке между двумя абсолютно разными мирами. И не было ни желания вернуться обратно, ни сил окончательно порвать связь с прошлым. Время остановилось. Она просыпалась утром, автоматически одевалась и шла на работу. Она была механизмом, который кто-то каждый день заводил невидимым ключом и, тихо смеясь, наблюдал за ее нелепыми движениями. Совершив положенное количество речевых актов и растяжений лицевых мускулов, Женька отправлялась с коллегами в кафе или ехала в гости к кому-нибудь из друзей, чтобы молча сидеть в углу, курить и смотреть сквозь полуприкрытые веки на чужую жизнь, казавшуюся ей со стороны такой простой и однозначной. Иногда она задавала себе вопрос, можно ли было в истории с Феликсом поступить как-то по-другому, может, если бы она проявила больше терпения или, наоборот, была менее снисходительна к его странностям, у них могло бы что-то получиться. Но ее жесткий и безжалостный разум отвечал, что она все сделала правильно. После двух недель такого призрачного существования, 14 февраля, Женька позвонила Феликсу и предложила остаться друзьями. Он ответил ей желчно и несколько манерно, что давно уже утешился и ничуть не возражает против такого решения.
Из дневника Женьки:
14.02. Эту историю мне удалось свести на ничью. Потому что сердце мое не было затронуто. Но тем яснее стала моя изначальная ошибка – я не любила и даже не привязалась, но хотела привязаться! Я готова была отдавать тепло, потому что хотела понимания и близости (не путать с банальным сексом!), в очередной раз пыталась спастись от одиночества. И в очередной раз failed. Несмотря ни на что, я продолжала верить, что можно из тех жалких неискренних отношений сделать отношения настоящие. Нельзя. И ни с кем нельзя. Вернулась вчера домой и поняла, как мне хорошо у себя и одной! Но это не оттого, что я так уж сильно люблю одиночество. Просто ни с кем оно меньше не делается. А очень часто – даже и больше. Это почти так же страшно, как мысли о смерти.
С самого детства жизнь Женьки была поделена на две части. Одна была самой обыкновенной, со смехом и слезами, работой и праздниками, друзьями и любовниками. Другую часть жизнью в полном смысле этого слова назвать было нельзя. Это была как бы подкладка, обратная сторона Женькиной реальности, на грани которой ей все время приходилось существовать. Нельзя сказать, что жить Женьке было тяжело и неприятно. Пожалуй, совсем наоборот – она умела как неожиданному подарку обрадоваться отблеску фонаря на мокрой поверхности асфальта или полдня наблюдать за тем, как скатываются по стеклу продолговатые капли дождя. Но, тем не менее, Женька все время помнила, что под тонкой поверхностью шумной и многоцветной жизни затаилась бездна. И достаточно было иногда малейшего толчка, чтобы столкнуть ее туда, в это холодное и пустое, безжизненное пространство.
Разрыв с Феликсом, как ей казалось, подействовал на нее именно так не сам по себе, а оттого, что напомнил обо всех прошлых разрывах, обо всех ее неудачных попытках избавиться от одиночества. Ей так хотелось, чтобы кто-то был рядом, чтобы один понимающий взгляд встречался с другим, хотелось дотронуться до теплой руки другого человека и поверить в то, что мир существует на самом деле, что он не иллюзия, не жалкий продукт ее сознания. Но Женька протягивала руку и встречала только пустоту, каждый раз возвращаясь к космической беспредельности своего вечного ничто.
Автор, который всегда рад заметить разность между собой и Женькой, должен сказать, что ничуть не разделяет ее пессимизма по поводу изначального человеческого одиночества. Хотя мы и назвали эту главу в честь одной очень грустной и протяжной песни, но, тем не менее, считаем, что это положение – один на своей луне – необыкновенно удобно. Сиди себе, посиживай, да вниз поплевывай. Никто не мешает и с дурацкими советами не лезет.
Следующим утром Женька сидела на кухне и смотрела, как за окном медленно и равномерно падает снег. Хлопья были крупными, пушистыми и, как показалось ей, какими-то алмазно-твердыми. Женька даже влезла на стул, высунула руку в форточку и поймала несколько снежинок. Слизнула с ладони растаявшие капли и подумала: «Хорошо подыхать, когда падает снег». Равнодушные снежинки одна к одной ложились на землю, ровным слоем на зеленые скамейки, выстроившиеся в ряд машины, подавившиеся мусором контейнеры, черные чугунные столбики невысокой ограды детской площадки. Все становилось ослепительно белым и чистым. Время замедлилось, минуты короткого воскресного утра растягивались часами в пустой тишине ее квартиры. В такие дни Женька с невыносимой остротой чувствовала свою отделенность, словно какая-то прозрачная и очень прочная стена отгораживала ее от окружающего мира. При этом она знала по опыту, что ничье присутствие помочь ей не могло. Будь кто-нибудь рядом, ей было бы страшно и одиноко не меньше, а, быть может, даже и больше. Потому что пришлось бы делать над собой усилие, чтобы хоть немного, хотя бы с виду казаться человеком.
Она вышла на улицу и, оставляя на снегу ребристые следы, пошла в сторону хлебного ларька. Прямоугольные коробки домов, засыпанные снегом деревья, маленькая дрожащая собачка со старушкой, закутанной в серый пуховый платок. Все это было от нее очень далеко, в каком-то другом измерении, исключавшем возможность реального соприкосновения. Купив батон и вернувшись домой, Женька заварила чай и, глядя на пар, поднимающийся из чашки, вдруг поняла, что не чувствует абсолютно ничего – ни радости, ни печали, ни интереса, ни скуки, ни одиночества. Ни-че-го. Как будто мир заволокло белесой мутью, похожей на то, когда белой колючей стеной падает, падает снег. Чтобы как-то отвлечься, она взяла книгу и стала читать. Прочла одну строчку пять раз, не поняв ни слова. Отложила книгу, легла на кровать, отвернулась лицом к пустыне Гоби и закрыла глаза.
В тишине комнаты спокойно и размеренно стучали часы, жившие своей особой механической жизнью. За окном время от времени, осторожно выбираясь из сугроба, скрипели колесами автомобили. Сверху кто-то ходил, ронял слова и предметы. Справа включали и выключали веселую музыку. Это жизнь живая, которая тоже кажется механической. Зачем? Зачем они ходят, ездят, говорят? Женька лежит на дне, сквозь холодную зеленую воду не проходят солнечные лучи. Где-то наверху светло, тепло, кивают головами ромашки, дует прохладный ветерок, но не верится в это среди темно-бурых водорослей и плоских медленных рыб.
Как ты думаешь, читатель, любит Женька Феликса или нет? Большинство знакомых автора на этот вопрос отвечают положительно. А вот сам автор ответа не знает. Может быть, и любит. А, может, у нее с самого начала крыша была несколько набекрень, а теперь и совсем отъехала. Но, как бы там ни было, приложило безумную девицу конкретно и весьма аккуратно. Если и с тобой, читатель, временами случается такая же фигня, знай: лучшее средство от мировой тоски – это хорошо прожаренный бифштекс. Принимать большими порциями и как можно чаще. А за Женьку не переживай. Автор дает честное пионерское, что она выкарабкается.
Когда стемнело, Женька завернулась в плед и, не зажигая света, села на кухне у окна. Она курила одну сигарету за другой и думала о том, что человека с миром связывают тысячи нитей. Прочнее всего простейшие вещи. Выпить на кухне чаю, послушать музыку, побеседовать с другом. Привязывает то, что радует. Но если эти нитки начинают рваться, мир перестает удерживать. Ты проваливаешься сквозь время в бесцветную рыхлую мглу. Становится все равно. Смотришь и видишь только вещи. Книга - набор слов, музыка - сочетание звуков, картина - смесь красок. Люди - надоедливые насекомые. Но даже их суета по-настоящему не раздражает. Ничего не хочется, и умирать не страшно, потому что это и есть смерть. Смерть души. Опустевший мир похож на сиротский дом. А во дворе - качает черт качели косматою рукой.
Женька смотрела на свет в окнах дома напротив. Иногда в них мелькали тени людей, кое-где мерцали голубые экраны. Неужели люди не понимают, как непрочно их существование? Мир висит на одной нитке, и в любой момент она может порваться. Да впрочем, разве человеческая жизнь, обреченная на казнь, не утекает с каждой минутой? Эти минуты старательно отсчитывают часы. И кому какая разница: сейчас или через пятьдесят лет? Никому. Эти люди там, за занавесками, не нужны даже сами себе. Зачем-то они ходят, разговаривают, производят ненужные движения. Не зная, что каждую минуту эта нить может оборваться. Попался на качели, качайся, черт с тобой.
Женьке почудился звук лопнувшей струны. Она вскочила и, сжимая пальцами виски, забегала по квартире. Какая разница, сейчас или через пару десятков лет? Все равно она никому не нужна. Да и ей, что самое страшное, тоже никто не нужен. И ничто не нужно. Она подобрала с пола лист бумаги и наискосок по нему нацарапала синим карандашом:
Господи, какое счастье!
Не быть. Не просыпаться
по утрам
и не видеть Твоего прекрасного
мира.
Он болит во мне как заноза,
которую никогда не вытащишь.
И вот в этот самый момент, когда Женька в своих рассуждениях дошла до последней точки и бродила по квартире, прикидывая, куда лучше вбить гвоздик, зазвонил телефон. Это была Лялька:
- Алло, Женька! Это ты?
- Я.
- Как ты там? Держишься?
- Пытаюсь.
- Держись! Завтра вылетаю обратно. И не просто вылетаю, а везу коньяк. Жди! Скоро буду!
- Хорошо. Жду, - сказала Женька и еще минут пять после этого слушала короткие гудки в своей телефонной трубке.
Разговор происходил на Женькиной кухне ровно через неделю после событий, описанных в прошлой главе.
- Ну да, бабушка всегда прикроет. Был у нас во дворе один мальчик. Так себе мальчик, плюгавенький и поганенький. Но его бабушка – это песня была, а не старушка. Стоило только ему пискнуть, как она сразу же вылетала из подъезда с метлой или там с мусорным ведром, что под руку первым попадалось, и начинала всех гонять. Мы даже специально его иногда дразнили, чтобы на нее полюбоваться.
- Лермонтов тоже большими размерами не отличался.
- Вот-вот, я и говорю, это порода такая особенная – внучки называется, - усмехнулась Лялька. – Кстати, как там наш уездный герой-любовник поживает?
- Да вроде неплохо. На прошлой неделе звонил и рассказывал, что влюбился и очень-очень счастлив.
- Да? Флаг ему в руки и бронепоезд навстречу.
- Одна беда только, Лялька, - влюбился он в двух девушек сразу. И не знает теперь, которую из двух ему выбрать. Одна – в Москве, другая – в Рязани. Та, что в Рязани, нравится ему больше. Но он боится, что придется туда часто ездить.
- Ну, на них, влюбленных этих, не угодишь.
- Ага, еще он долго разорялся на тему того, что я его бросила.
- Сам виноват. Нечего было дурака валять. Вел бы себя по-человечески, все бы у него сейчас было в порядке.
- Может, он не может вести себя по-человечески. Может, натура у него такая.
- Его проблемы, - махнула рукой Лялька. – Как там у нас обстоят дела с продуктами питания?
- Еще минут десять и будет готово. Знаешь, он мне рассказывал, что одна его бывшая девушка подарила ему открытку с парусом.
- С парусом?
- Ну, с парусником. Только корабля там почти не видно.
- Увы, он счастия не ищет и не от счастия бежит…
- Вот именно. Может, Деличка просто не создан для покоя?
- Вечная неудовлетворенность и устремленность к идеалу. К Оле Ивановой, что ли? Нет, Женька, это не про него.
- Ну, почему же… Если, к примеру, взять Печорина и его принципы обращения с женщинами, то обнаружится много общего.
- С одной стороны, конечно, это так. Деличка точно так же тянет лапки к недоступному и использует женщин для удовлетворения нужд своего мелкого самолюбия. Но с другой…
- Еще он, как и Печорин, убежден в собственной исключительности.
- Исключительность неразрывно связана с отверженностью. Печорин это понимал, а Деличка – нет.
- Да, верно. Ни один романтик не умер в своей постели.
- Вот видишь, а Деличка хочет одновременно и быть исключительной личностью, и иметь обыкновенный земной успех. Ты ведь рассказывала, как трепетно он относится к своей популярности.
- Тем не менее, уверяю тебя, он считает себя суперзвездой. А всех остальных в глубине души просто-напросто презирает. Только это незаметно под толстым слоем его внешне вежливых манер.
- Ну и что? Уилоби тоже имел слабость считать себя лучше других. Это обычный эгоизм, а вовсе не следствие романтического конфликта с обществом.
- А еще, по его мнению, он очень сложный и никем не понятый, одинокий такой и прекрасный. Сияет в ночи как путеводная звезда.
- Вот пусть в Рязани своей и сияет. Печорин местного значения! И вообще, давай питаться, а то совсем грустно становится.
Читатель, тебе, наверно, интересно, как выглядела Женька после всех своих душераздирающих переживаний? Понятно, что не самым лучшим образом. Лицо у нее было бледным, голос – глухим и каким-то безжизненным, движения вялыми и слегка заторможенными. Глаза ее, казалось, смотрели не на предмет, а сквозь него, на его невидимую изнанку. Она была очень рада Ляльке, но все равно ей приходилось делать над собой усилие, чтобы не терялась нить их беседы. Впрочем, проглотив пять хорошо прожаренных, хрустящих куриных крыльев и выпив отличного французского вина, которое Лялька приволокла с собой, Женька несколько оживилась и по-настоящему заинтересовалась темой разговора.
- Значит, к Лермонтову мы Феликса приписать не можем? – спросила она у сытой и довольной Ляльки.
- Не-а. Ни в коем случае! Разве только как пародию. Потому что Деличка врет, а настоящий Печорин не врал. По крайней мере, самому себе. Он как раз и привлекает нас безжалостностью самоанализа.
- Наверно, ты права. Деличка ведь еще и счастье желает получить. Можешь ли ты представить себе счастливого Печорина?
- Нет, не могу. Впрочем, счастливого Деличку – тоже не могу. Не хватает фантазии.
- Кстати, о вранье. У меня тут новые мысли появились на этот счет. Мне кажется, он не просто врет. У него существуют две личности – внешняя и внутренняя.
- Зачем тебе второй Деличка? По-моему, и одного слишком много.
- Понимаешь, его как будто какой-то барьер отделяет от жизни. Как будто он носит маску, не желая показывать своего истинного лица.
- А может, он делает это из человеколюбия? Может, он-настоящий так страшен, что все в обморок попадают?
- Лялька, я серьезно! У Делички между внешним и внутренним человеком, между маской и лицом есть пустое пространство, и в этом пространстве теряются все обращенные к нему слова. Разговаривать все время приходится с внешним человеком, внутреннего они просто не достигают. Именно поэтому в общении с ним все время ощущается дистанция.
- Ну и что?
- А то, что получается очень интересная штука. Так как Деличка живет исключительно своим внешним человеком, то его внутренний человек не развивается, потому что не получает опыта, и остается на уровне чуть ли не детского сада.
- Маленький мальчик нашел пулемет…
- Погоди. Он попросту не знает себя-настоящего, не знаком с собственной идеологией.
- Знаешь, что я тебе скажу, Женька? Брось ты это дело. На фиг он тебе сдался со своими дурацкими проблемами?
- Но, может быть, этот разрыв можно преодолеть?
- Может, проще пристрелить его, чтоб не мучался?!
- Послушай, мне кажется, что…
И тут в комнате зазвонил телефон. Женька подпрыгнула на стуле, стукнула об стол чашкой и отправилась отвечать. До Ляльки доносилось:
- Привет… Нормально… Хорошо… Что, прямо сейчас?… Ладно, так и быть, заходи…
Вернувшись, Женька с кривой усмешкой объявила:
- Это Феликс.
- Чего ему надо?
- Сказал, что сейчас зайдет. Книгу какую-то хочет мне занести.
- Хо-хо! На ловца и зверь бежит. Пусть заходит, - почему-то страшно обрадовалась Лялька. – Ты не возражаешь, если я несколько… того?!
- Валяй. Только рада буду.
Феликс появился где-то через полчаса. Долго вытирал ноги, стуча об коврик своими черными ботинками, потом снял куртку, нацепил тапочки и как-то боком просочился в кухню. Увидев Ляльку, он сморщился, но все-таки вежливо поздоровался и, сложившись пополам, упал на стул, жалобно и протяжно заскрипевший под ним. Вид у него был довольно-таки измученный, не такой лощеный, как раньше, и далеко не блестящий. Все его прежнее непробиваемое самодовольство исчезло. Женьке даже показалось, что он похудел.
- Я решил жениться, - с ходу сообщил Феликс и стал смотреть на Женьку огромными несчастными глазами.
- Жениться? – переспросила Лялька. – Что ж, дело хорошее. А на ком, если не секрет?
- Я еще не решил.
- А что, много претенденток?
- Как минимум, две.
- О!
- Одна – москвичка, другая – из Рязани.
- Бери провинциалку, - Лялька достала из пачки сигарету и щелкнула зажигалкой. – Они для хозяйства полезнее. Ну и вообще, прекрасно вписываются в интерьер.
- Да-да, - включилась в разговор Женька, - только в провинции остались настоящие женщины. Она тебя и напоит, и накормит, и по голове погладит, и штанишки отутюжит.
- Столичные же дамочки – народ избалованный. Им машину подавай, поездку на Канары, норковое манто там какое-нибудь. У тебя есть деньги на норковое манто?
- Я брюки и сам себе могу погладить!
- Ну и, кроме того, они очень опасны в плане конкуренции. Того и гляди, возьмет и обскачет, - развивала свою мысль Лялька.
- А провинциалка будет дома сидеть и щи варить. Никакой опасности, никакой конкуренции. Бери провинциалку, Феликс, - добрым-предобрым голосом посоветовала Женька.
- Я и сам готовить умею!
- Зачем же тебе тогда жена? – ласково поинтересовалась Лялька.
- Как зачем?! Для счастья!
- Ну, если для счастья, тогда конечно. Только все равно – лучше бери провинциалку. Уверяю тебя, счастья будет больше.
- Феликс, может, ты чаю хочешь? – спросила Женька.
- Нет-нет, спасибо, я сейчас убегаю. Мне пора, - сказал он и остался сидеть.
Лялька постукивала пальчиками по краю стола, как будто одной рукой играла на пианино. Поза ее на первый взгляд казалась расслабленной и небрежной, но это была небрежность кошки, как бы невзначай прогуливающейся мимо мышиной норы. Феликс не мог спокойно усидеть на своем стуле – то наклонялся вперед, то откидывался назад, то неожиданно дергался, как если бы его ударило током, или же вдруг начинал чесаться. Еще он все время вертел головой, переводя взгляд с Ляльки на Женьку.
- А что ты понимаешь под счастьем, Феликс? – продолжала интересоваться Лялька.
- Жить… Жить душа в душу…
- И сдохнуть в один день?
- Ну да, примерно так.
- А тебе не станет скучно? – вмешалась Женька.
- Нет, не станет!
- Как ты не понимаешь, Женька, - Лялька растянула губы в тонкой и язвительной усмешке, - счастье – оно просто не может наскучить, если, конечно, оно настоящее. Феликс, мы в тебя верим – ты будешь счастлив!
- Да, буду!
- Только обязательно женись на провинциалке. Иначе никогда не почувствуешь себя настоящим мужчиной.
- Что?!
- Ну, вот раньше мужчина, чтобы проявить себя, ходил на охоту. А теперь?
- Теперь тоже можно на охоту!
- Да что ты, Феликс! Какая охота, - махнула рукой Лялька. – В лесу ведь сыро и холодно, насморк можно подхватить, поцарапаться. Или не дай Бог, комарики покусают.
- Я думаю, они бы охотились, - сказала Женька, - если бы их на охоту на диване носили.
- Ага, и отдельно к дивану – телевизор и унитаз с подогревом.
- При чем тут охота?
- При том, что раньше убил ты мамонта – и чувствуешь себя настоящим мужиком. А теперь приходится заменять мамонта всякими подручными средствами, не всегда для того, кстати, предназначенными.
- Какими такими средствами?!
- Самое лучшее – жениться на провинциалке. Счастья у тебя Феликс будет – хоть ложками ешь. Как борщ из кастрюльки.
- Я опасаюсь ответственности.
- Чего-чего?
- Ответственности. Придется ведь человека в Москву вытаскивать. А если…
- Женька, ты слышала? Он опасается ответственности. Так для этого и надо жениться на провинциалке!
- Почему?
- Потому что умение брать на себя ответственность, Феликс, и есть главный признак настоящего мужчины. Какой же ты мужик после этого?
В кухне наступило неловкое молчание. Лялька мило улыбалась, Феликс подпрыгивал на стуле и смотрел с отчаянием и злобой то на одну девицу, то на другую. Наконец, Женька, кашлянув, произнесла:
- Феликс, может быть, все-таки чаю?
- Нет! Мне пора! Я пошел!
Феликс вскочил, побежал в прихожую, очень быстро оделся и, одарив на прощание Женьку еще одним пронзительным, с примесью собачьей тоски взглядом, исчез за дверью.
- Мы с тобой только что наблюдали ярчайший образчик носителя негативной энергии, - сказала Лялька, когда Женька вернулась на кухню.
- Знаешь, как ни странно, но Феликс стал похож на нормального человека. Несмотря на весь его помятый вид.
- Или благодаря его помятому виду.
- Он выцвел и поблек.
- Он выглядит так, как будто его хорошенько потерли личиком о пыльный ковер, - удовлетворенно заметила Лялька, почти исчезнувшая в клубах сигаретного дыма.
Некоторые читатели настойчиво продолжают повторять, что название романа не соответствует его содержанию. Мол, нет здесь на самом деле ничего постмодернистского, хотя по виду иногда и кажется, что есть. Господа, если в романе описана постмодернистская любовь, это еще не значит, что сам роман является постмодернистским. Сами знаете, есть разница между тем, что пишут на сарае и что находится внутри. Это первое. Кроме того, в романе нет никакой любви, хотя по виду иногда и кажется, что есть. Следовательно, название целиком и полностью соответствует содержанию: вроде бы постмодернистский роман вроде бы о любви. Это второе. Ну и вообще, в данном контексте слово «постмодернистская» означает ненастоящая, то есть подделка под любовь, означающее без означаемого. Это третье. Ну а для тех, кто ничего не понял, но смыслом названия все-таки интересуется, поясняю: постмодернистская любовь – это когда трахают исключительно в мозг.
После того воскресенья внешняя жизнь Женьки продолжалась все тем же заведенным порядком. Она ходила на работу, пила по вечерам пиво с коллегами и посещала вместе с Лялькой различные культурные мероприятия. Однако тот внутренний столбняк, который начался у нее 15 февраля, на следующий день после разрыва с Феликсом, не проходил. Повеситься, правда, ей больше в голову не приходило, но и жить тоже особенно не хотелось. Отвращение же к людям возросло до крайности. Исключение Женька делала только для Ляльки и еще для пары-тройки старых знакомых. Все остальные вызывали слабое, но очень настойчивое ощущение тошноты. В метро она старалась поскорее сесть и закрыть глаза, чтобы не видеть тупых, заплывших жиром лиц людей, меряющих свое время завтраками и ужинами. На каждом было написано жадное самодовольство, жажда урвать кусок послаще и, чтобы не успели отобрать, поскорее засунуть в рот. Они ехали домой, на свои мягкие диваны, к телевизорам и дымящимся паром тарелкам, чтобы, поглощая жирную пищу, прикармливать легкой и необременительной информацией свой дремлющий мозг.
Из дневника Женьки:
26.02. Черт побери, как же мне грустно! И скучно… И некому руку подать… С самого детства мне почти ни с кем не было интересно. Жизнь – скучная шутка?! Нет, не скучная, если люди присутствуют в ней как объекты наблюдения. Но только до тех пор, пока не вступаешь с ними в осмысленный контакт. Беда большинства людей в том, что они – никакие. Всюду неопределенность, все прогибается, проваливается, как на болоте. Они не умеют даже хотеть и знают только свою колею. О чем мне с ними говорить? И радость, и муки, и все там ничтожно…
Однажды в метро Женька почти натолкнулась на высокую стройную девушку в черном обтягивающем костюмчике. У девушки были длинные, слегка вьющиеся волосы, правильные черты лица и пухлые губы, накрашенные ярко-розовой блестящей помадой. Она прошла мимо Женьки, надменная в сознании своей красоты и особого предназначения. Пожалуй, даже не просто прошла, а пронесла себя через вечернюю толпу, как некую драгоценность, подарок городу и миру. Усталая Женька проводила ее долгим насмешливым взглядом. «Наверно, я могла бы понять Деличку, - меланхолично подумала она. - Вот видит он такую девушку, гордую и самоуверенную, убежденную в том, что мир создан для нее, и ему сразу же начинает хотеться стереть с розовых губ эту отстраненную улыбку. Чтобы она сидела у телефона, ждала его звонка и рыдала, размазывая по щекам потеки черной туши. Да, я могу понять мотивы его действий. Есть в подобных дамочках какой-то вызов, намек на провокацию». Женька вышла из метро, купила сигарет и, не торопясь, побрела по Сущевскому валу в сторону своего дома. «Впрочем, - размышляла она дальше, - кроме Делички, есть еще и иная сила, способная отнять у этой девицы покой и душевное равновесие. Это время. От него не уйдет никто. Время сотрет помаду, украсит щеки морщинами, согнет гордую спину и заменит твердую уверенность в том, что мир создан специально для нее, на убеждение в том, что ее обманули, подсунув тихие серые будни вместо обещанного вечного праздника. Глупо, очень глупо подменять собой время, Феликс. Оно тебе за это спасибо не скажет, это уж точно».
Феликс звонил ей примерно два раза в неделю. Иногда под каким-нибудь благовидным предлогом, иногда просто так, чтобы пожаловаться ей на нее же или рассказать о своих успехах на любовном фронте. Женька терпеливо с ним разговаривала, тихо посмеиваясь в глубине души, потому что Феликс, несмотря на все свои донжуанские маневры, на самом деле вел себя так, как будто никакого разрыва не было. Более того, тепла и нежности в его голосе стало даже намного больше. Теперь Женька на собственном опыте поняла причину неревнивости Феликса, о которой он прожужжал ей все уши в начале знакомства. Нет никакой разницы, с кем человек спит и что вообще делает, если он по-прежнему болен тобой. Это смешение ощущений, вживание в его чувства временами даже пугало Женьку. «Так вот и сама невзначай драконом сделаешься», - думала она со вздохом.
Из телефонного разговора с Феликсом:
- Ты меня бросила! Бросила!! Бросила!!!
- И вовсе я тебя не бросала. Это был упреждающий маневр. Ты вел себя так, как будто собирался сам меня бросить. Новый год, к примеру, не стал со мной встречать.
- Могла бы и подождать, пока я тебя брошу!
- Могла бы. Но не стала. Знаешь, мне иногда не хватает наших разговоров о литературе.
- А мне пора жениться.
- Ну и женись, кто тебе не дает?
- Женишься тут, когда все время рыжие хохотушки попадаются.
- У тебя же есть претендентки. Целых две.
- Ага! Одна – глупая, другая – некрасивая, а ты хамишь!
Девушка из Рязани со временем отпала. «Она какая-то слишком приземленная, - жаловался Феликс Женьке. – Точно знает, чего ей надо от жизни. Такая, понимаешь, законченная, сложившаяся. Никакого полета, никакой фантазии». Вместо нее Феликс подцепил еще одну москвичку и теперь ходил то в кино с одной, то в кафе с другой. После свидания он обязательно звонил Женьке и делился с ней своими впечатлениями. Были впечатления эти не слишком благоприятными. Одна из девушек напугала его тем, что на простой вопрос: «Умеет ли она готовить?», ответила: «Муж с голоду не умрет». «Это что же, - недоумевал Феликс, - вот так сразу и… Это как же так можно?» Другая оказалась меломанкой и пригласила его на оперу «Огненный ангел». «Меня! На оперу! - хихикал Феликс. – Меня, которого всегда просили молчать, чтобы не испортить песню. Я, правда, не молчал. Я люблю петь. Но опера – это уже слишком. Хотя, быть может, и схожу. Там посмотрим». Однако и здесь у него не срослось. Однажды эта девушка зашла к нему в гости, а у Феликса как раз сидела его бывшая подруга, та самая, которая родила двойню и ввергла его этим в глубокую депрессию. «Ты не представляешь, - рассказывал он вечером Женьке, - как надо мной издевалась Ленка! Как она меня высмеяла! Ну да, конечно, Катя некрасивая. Но ведь умная! Ладно, репутация дороже. Придется этот вариант отбросить. Оно и к лучшему – не пойду на оперу».
В отличие от Феликса впавшая в мизантропию Женька представителями противоположного пола не интересовалась. Ей было не до мужчин, ведь она искала и никак не могла найти ответ на главный вопрос мироздания - быть иль не быть. Подобно Феликсу, который никак не мог выбрать себе новую подругу, Женька находилась на одинаковом расстоянии и от одного, и от другого решения. Если не быть, то почему? А если быть, то зачем? И то, и другое представлялось ей полностью лишенным смысла, а сам факт бытия вызывал изумление, к которому примешивалась большая доля отвращения. Она брезгливо переползала изо дня в день, механически выполняя свои служебные обязанности. Но, тем не менее, дневная суета от печальных мыслей ее несколько отвлекала. Вечера же были пустыми и страшными. Обычно Женька сидела на кухне до двух-трех ночи и курила, каждые пять минут включая электрический чайник. Его равномерное шипение, заканчивавшееся энергичным бульканьем, ее немного успокаивало. Должно же в этом мире быть хоть что-то надежное, многократно и одинаково повторяющееся? Правда, еще можно было позвонить Ляльке и услышать от нее одну и ту же сакраментальную фразу: «Все – козлы, Женька! Не дрейфь, прорвемся!» Лялька никогда не унывала, именно это и приводило теперь Женьку в уныние.
Самые разные мысли приходили ей в голову во время этих ночных бдений. Больше всего, конечно, она думала об одиночестве и о странной отъединенности человека от всего остального мира, о мучительном ощущении этой оторванности и о попытках ее преодолеть с помощью другого человеческого существа. Раньше она смеялась над словами Феликса о половинках, предназначенных исключительно друг для друга. А теперь ей иногда казалось, что, быть может, он был не так уж не прав, что когда-то все мы были одним целым и именно поэтому теперь так тяжело переживаем свою отделенность. В Женькином мире, не во внешнем, где у нее все было в порядке, а в ее настоящем, внутреннем, мире царили вечный холод, пустота и тишина. И больше всего на свете ей хотелось именно там, в этой космической беспредельности, повстречать кого-то другого, хотя бы на миг дотронуться до чьей-нибудь теплой руки, обменяться понимающими взглядами и потом идти дальше по своей одинокой дороге, как о бесценном подарке вспоминая об этой встрече.
Из дневника Женьки:
02.03. Есть два типа одиночества. Разница между ними выражена прекрасной формулой Виктора Цоя: «Я один, но это не значит, что я одинок». Я не одинока, потому что живу в мире, среди людей, у меня есть родные, есть близкие друзья. Если надо – есть куда и кому поплакаться. И я одна – в смысле экзистенциального одиночества. Я сижу на камне на берегу моря и вокруг – никого. Другого – нет! Именно этого одиночества я всегда боялась и именно от него хотела избавиться. Надеялась избавиться. В том числе и при помощи Ф.
Из телефонного разговора с Феликсом:
- Знаешь, мне ужасно хочется влюбиться. Потерять голову, обмануться, страдать и быть несчастной, чтобы потом, вспоминая, сказать: «Боже мой! Как это было прекрасно!»
- Удачи тебе! Успехов! И всего такого прочего.
- Ведь влюбиться в тебя мне так и не удалось. Хотя я очень старалась. Честно-честно!
- Это мне в тебя не удалось влюбиться. Как я ни старался.
- Так ты меня совсем не любил? Ни капельки?
- Ну, может, в начале что-то и было. Но потом исчезло. Все исчезло!
- И ничего не осталось?
- Нет! И вообще, я уже влюблен.
- Да, я помню. Ты рассказывал. Послушай, Феликс, мне тут пришли в голову по поводу тебя кое-какие мысли.
- Да?! И какие же?
- Довольно забавные…
И далее Женька вкратце изложила Феликсу свою теорию двух личностей. Он выслушал и на некоторое время задумался, а потом сказал:
- Нет, другая моя личность – она тоже настоящая. Я работал над ней десять лет. Между прочим, отрабатывал и совершенствовал ее как раз на девушках. Однажды одна моя подруга подарила мне открытку, на которой написала, что не знает, что пожелать человеку, у которого все есть. И тогда я понял, что достиг совершенства!
- А меня твой внешний человек совсем не интересует.
- Это тоже я! – закричал Феликс. – Я себя такого люблю!
- Вот поэтому-то мы и расстались.
- Я от такого себя не откажусь! Ни за что на свете! Даже и не надейся!
После этого разговора разрешились последние сомнения, на волне депресняка иногда все-таки посещавшие безумную Женькину голову. Она поняла, что все ее поступки были абсолютно правильными и своевременными. В ее размышлениях концы сошлись с концами, теория совпала с практикой. Все те подозрения, которые появились у Женьки с самого начала, еще с разговора о Френсисе Макомбере, оказались справедливыми. Главным мотивом действий Феликса была воля к власти, стремление подчинить, а потом, подчинив, изломать и выбросить. И то, что она, Женька, не стала играть по этим правилам, вовремя вывела свои войска из-под огня, вполне можно было счесть победой. Только вот смысла у этой победы не было никакого. «Что бы там ни говорила Лялька о несовместимости Делички и Печорина, - размышляла Женька, сидя следующим утром на работе, - но жажда власти у них одна и та же. Впрочем, Мередит тоже писал о том, что любовь – это власть. Значит, без борьбы не обойтись? Неужели это закон, которым я до сих пор пренебрегала по своей собственной глупости?»
Из дневника Женьки:
12.03. А, может быть, Феликс и не виноват? Может, мир устроен так, что иначе нельзя? Борьба за выживание. Дави или подавят тебя… Нет, мне это не нравится. И никогда не нравилось. Потому что избавиться от одиночества можно только в присутствии равного. Не говоря уже о том, что любая иерархия означает несвободу. Где бы ты ни был – наверху или внизу – ты одинаково зависим и связан. Ладно, как бы там ни было, история с Феликсом закончена. Пусть сам справляется со своими проблемами. Лялька права, помочь ему нельзя. Ничего не сделаешь с этим бешеным самолюбием.
Однако Феликс вовсе не считал историю законченной, а продолжал названивать Женьке и посвящать ее в мельчайшие подробности своей личной жизни. Однажды во время одного из таких разговоров рядом оказалась Лялька.
- Что, достает? – насмешливо спросила она, когда Женька повесила трубку.
- Да уж, звонит постоянно.
- Интересно, чего ему надо?
- Отыграться, чего же еще?!
- Если совсем достанет, попробуй его полюбить.
- Как это?
- Очень просто. Помнишь, маркиза де Мертей в «Опасных связях», когда хотела отделаться от надоевшего любовника, устраивала ему месяц сладкой жизни. Ну там, любовь-морковь в превосходной степени и прочие сладкие гадости. Ни один не выдерживал. И все уходили от нее с чувством глубокой симпатии и благодарности.
- То есть ты считаешь, что Феликс от меня отстанет, как только уверится в том, что я его люблю?
- Несомненно.
- Надо будет попробовать. Не знаю только, хватит ли у меня таланту изобразить это неестественное чувство.
- А ты сильно не старайся. Он сам себя обманет. Это пустяковое дело для его самомнения. Как там у Мередита? «И, возлюбив себя, себя же он убил».
Когда автору пришла в голову первая строчка этого примечательного сочинения, а дело происходило в состоянии сильнейшего похмелья, он даль свободного романа через магический кристалл еще неясно различал и не знал толком, ни что собирается писать, ни как это будет сделано. Со временем картина прояснилась, но, честно говоря, мы и сейчас затрудняемся с точностью до миллиметра определить то, что выходит из-под нашего шкодливого пера. Однако кое-кто из читателей, решительно отказав в принадлежности к постмодернизму, причислил нас к реализму, с чем мы тоже не можем согласиться. И раз уж разговор зашел о литературных направлениях, автору придется признаться в своей непреодолимой симпатии к модернистам и некоторым их предшественникам. И это, кстати, подтверждается мнением самых искушенных читателей, обнаруживших в романе отдаленное сходство с текстами Лоренса Стерна. Именно «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» вызывали у находившегося в нежном возрасте автора приступы восторженного смеха и, конечно, эта детская любовь не прошла бесследно и безболезненно.
Женька тоже любила Лоренса. Только не Стерна, а Дэвида Герберта. Его фразы, а читала она, разумеется, оригинал, вызывали у нее измененное состояние сознания. Особенно то место из Plumed Serpent, где пеоны танцуют под тревожные звуки барабанов. Этот стук босых пяток по пыльной земле преследовал Женьку даже во сне. Как нам уже случалось упомянуть, ее заветной мечтой было перевести этот роман на русский язык. И вот в период мрачных размышлений и бесконечных переговоров с Феликсом она, чтобы отвлечься от маразма, стала перечитывать другой роман D.H. – Women in Love – и наткнулась там на одну любопытную теорию, которую излагает Birkin в разговоре с Урсулой. Он говорит о том, что за словом любовь люди на самом деле прячут волю к власти, стремление одной личности подчинить другую и присвоить себе ее внутренний мир. Такая любовь ему не нужна. Он не хочет подчинять и ему противно подчиняться. Поэтому ему нужны отношения двух разных и равных личностей, которые балансировали бы всегда на грани равновесия, оставаясь собой и не мешая друг другу, «like two stars», как сказано у Lawrence. Мысль о преодолении любви и превращении ее в нечто иное поразила Женьку настолько, что она немедленно набрала Лялькин номер и поделилась с ней этим открытием.
- Это все хорошо, - сказала Лялька, - но только в теории.
- Почему же?
- Потому что в жизни осуществить это невозможно.
- Я так не думаю.
- Видишь ли, Женька, если бы люди были не люди, а ангелы с крылышками, то, может, из этой идеи что-нибудь и вышло бы. А так – вероятность удачного исхода стремительно приближается к нулю.
- Но ведь человеку хорошо только среди равных.
- Это так. Тем не менее, общество устроено иерархически, что намертво отпечатывается в мозгах с самого детства. Люди невольно начинают выстраивать любые отношения по модели начальник/подчиненный. И с этим ничего не поделаешь.
- Мне все-таки кажется, что можно выйти за эти рамки.
- Может быть, и можно. Не знаю, я не пробовала. И тебе не советую.
- Знаешь, Лялька, мне в моей жизни случалось и любить, и быть любимой. Ни то, ни другое меня теперь не устраивает. Не нравится мне это.
- А кому нравится? Разве что Деличке?
- Вряд ли. Любить он не умеет, а если любят его, ему немедленно делается скучно.
- Ну да, я помню. Он – весь такой противоречивый и ужасно загадочный, как шоколадное яйцо с сюрпризом. Какие у нас последние известия с фронта боевых действий?
- Деличка покупает диван.
- Диван?! С чего это вдруг?
- Ну, помнишь, я все время твердила, что в его квартире холодно и неуютно?
- Ага.
- Вот он и решил слегка благоустроить свое жилище. Назло мне, что ли?
- Это диванчик по Фрейду. Он тебя подсознательно обратно заманивает.
- А еще он на мой день рождения напросился.
- Не думаю, что его унылая физиономия сильно украсит этот праздник.
- Ладно, пусть приходит, мне лишней котлеты не жалко.
- Много народу в этот раз соберется?
- Думаю, что да. 27 марта попадает на субботу, так что еще и из родного города люди подтянутся.
- Это хорошо, а то я давно никого из них не видела.
Так повелось еще со студенческих времен, что Женькин день рождения всегда превращался в событие, о котором потом вспоминали долго и с немалым удовольствием. Раньше в этом не было ничего удивительного – все были одинаково голодные, веселые и злые. Но теперь, когда одни ездили на дорогих тачках, а другим не хватало денег даже на водку, это единодушие вызывало у Женьки, да, вероятно, и не только у нее, ощущение d?j? vu, короткого возвращения во времена милой и бесшабашной юности. Собирались все, однако, не для совместного переживания слезливой ностальгии, а для того, чтобы как следует поесть, выпить и поговорить. Поэтому в субботу с самого утра Женька занималась тем, что строгала салаты и жарила котлеты и куриные конечности. В комнате у стены стояла радовавшая глаз батарея бутылок.
Первой появилась Лялька, которая между ехидными репликами и болтовней по телефону с кучей неизвестных Женьке лиц ухитрилась в строго симметричном порядке расставить по столу тарелки и рюмки. Лялька вообще любила единообразие и порядок. Она не могла спокойно пройти мимо вещи, лежавшей, по ее мнению, криво, ей непременно было нужно вернуть предмет в состояние его изначальной гармонии. «И как ты можешь жить в таком хаосе?!» - говорила она иногда безалаберной Женьке, в ответ на эти справедливые слова только хохотавшей. Затем пришла Ленка, когда-то учившаяся с Женькой на одном курсе. Она переехала в Москву позже Женьки, но очень быстро сделала карьеру и работала теперь переводчиком-синхронистом, должность, как известно, непыльная и весьма высоко оплачиваемая. Ленка и раньше любила красивые и дорогие вещи, но теперь избыток денежных средств породил в ней какую-то декадентски извращенную изящность. Она даже говорить стала по-другому, манерно растягивая гласные и проглатывая окончания. Одета она была продуманно и утонченно, от нее всегда едва уловимо пахло нежным молочно-белым кремом и терпкими духами. Ленка была похожа на фарфоровую пастушку, в подражание ХVIII веку сделанную по эскизам Бенуа.
Потом ввалилась уже слегка косая компания, приехавшая из губернского города Т. При себе они имели гитару и несколько бутылок можжевеловки, которую, очевидно, и начали употреблять прямо в электричке. Компания в основном состояла из историков, с которыми Женька подружилась в археологической экспедиции, куда ее однажды неожиданно для нее самой занесла нелегкая. Светка и Костик чего-то там преподавали в университете, Андрюха работал в музее, а Валерка и Димыч определенных занятий не имели и перебивались случайными заработками, ведя жизнь свободных алкоголиков. Пока все здоровались, рассаживались и выпивали за встречу, подтянулись и остальные: Ромка, который работал в банке и занимал какую-то ужасно важную должность, Толян с Серегой, тоже подвизавшиеся на поприще торговли деньгами, и Павел, являвшийся коммерческим директором одного небольшого, но динамично развивающегося предприятия.
Женька повязала на голову любимый черный платок с изображением черепа и скрещенных костей и постучала вилкой по своему стакану:
- Господа! Прежде всего, позвольте мне выразить радость оттого, что мы снова вместе. За прошедший год случилась масса всяких событий, и плохих, и хороших, но я чертовски рада видеть вас здесь! Ну а теперь давайте выпьем и грянем нашу любимую.
Они выпили и в двенадцать глоток проорали песню про «Маму Анархию».
- Итак, вечеринку в жестком стиле предлагаю считать открытой! В последнее время я чувствую неодолимую склонность к панку, но Цой все равно остается, как ни странно, нужным и важным.
- Да, это удивительно, но он не стареет, - заметила Светка.
- Еще, того и гляди, в классику обратится, - сказал Костик.
- Цой для нашего поколения все равно, что Надсон для конца XIX века, -протянула своим тихим голосом, почти пропела Ленка.
- Я бы его лучше с Лермонтовым сравнила, - вмешалась в разговор Лялька. – Они очень похожи, если не по уровню текстов, то по чистоте эмоций. Да и погибли, кстати, примерно в одном и том же возрасте.
- Цой – настоящий романтик. Тут тебе и два несовместимых мира, и исключительная личность – все имеется.
- Давайте выпьем за Цоя.
- И за поэзию! Настоящую!
Что и было не только немедленно исполнено, но и тут же неоднократно повторено и дополнено солидными порциями жареного мяса.
- Не знаю, как там насчет исключительности, но на его песнях, по сути дела, воспиталось все наше поколение, - сказала Женька, прожевав свой кусок.
- Э! Какое еще поколение?! Мы еще не такие древние, чтобы мерить время поколениями! – с трудом произнес изрядно уже поднабравшийся Димыч.
- К нашему поколению я отношу всех тех, чья юность пришлась на время развала советской власти. На наших глазах одна система ценностей сменилась другой, что и породило полное неверие в любую иерархию.
- Лучше скажи прямо, Женька, - цинизм и скептицизм, да еще и такие, каких не бывало раньше.
- Мы ни во что не верим. Даже в деньги, - усмехнулся Павел.
- Поэтому из нас получаются отличные финансовые стратеги, - добавил Ромка.
- А что деньги? Их нужно тратить, а не копить.
- Когда нет денег, нет любви…, - жутко фальшивя, пропел пьяный Димыч.
- О! Женька, у тебя есть диски группы «Ленинград»? – спросил Валерка.
- Отчего ж не быть? Есть.
- Давай, врубай. Да погромче! Душа просит музыки и водки.
Они пели и пили. И вот когда по просьбам присутствующих в магнитофоне третий раз прокручивался «Дикий мужчина», а танцевавшая Ленка расстегивала на своей модной блузке последнюю пуговицу, в дверь позвонили. Женька открыла. На лестнице стоял Феликс и смотрел на нее с непередаваемой смесью злобы и нежности.
- Пп-привет! Ты чего так поздно? Мы уже почти все съели.
- Извини. Пришлось присутствовать на одном круглом столе. И еще мне статью писать о нем к завтрашнему дню, так что я ненадолго. Только поздравить.
- Валяй. Поздравляй, - Женька посторонилась и пропустила его в прихожую.
- Поздравляю! Расти большой. Ой, ты ведь и так уже большая. На, это тебе. Подарок, - и он протянул Женьке открытку, на которой был нарисован радостный квадратный кот с кривыми усами и взлетевшими вверх маленькими черными бровками.
- Спасибо. Проходи, посиди немного. Чай с тортиком мы еще не пили.
- Ну, если только чай. Потому что я сыт. Нас покормили там, на круглом столе.
В комнате, между тем, дым стоял коромыслом. Лялька с Андрюхой сцепились из-за направления, в котором работала группа «Ленинград», и теперь орали друг на друга противными пьяными голосами:
- А я тебе говорю, что это рок!
- Какой к черту рок! Рок – это протест. Где там протест?
- Да там – все протест! От первой и до последней буквы – протест! Ты, бля, прислушайся как следует. И сразу врубишься! – Лялька нависала над сидящим Андрюхой, размахивая перед его носом дымящейся сигаретой. – Это протест в его чистом виде! Чистая, бля, идея протеста!
- Эй! Поосторожнее! – Андрюха отвел в сторону Лялькину руку. – А то ты меня без волос оставишь раньше времени. Лучше сядь и успокойся. Водички вот выпей.
- Шнур протестует против бытия вообще! Неужели ты до сих пор не въехал? Он почти по Достоевскому – билет свой возвращает!
- В каждой пьянке, как нам показывает опыт, - тихо сказал Толян вернувшейся Женьке, - существует несколько стадий. Сначала пьют, едят, поют, потом – пьют, поют, пляшут. На предпоследней стадии дерутся, на последней мирятся и считают выбитые зубы.
- Ну, надеюсь, до драки у нас не дойдет.
- Думаю, что нет. Если ты, конечно, не захочешь, чтобы я спустил с лестницы этого, - и Толян брезгливо кивнул головой в сторону Феликса, аккуратно кушавшего торт.
- Вот возьми песню «Мне бы в небо», - не унималась Лялька, - там прямо сказано, что ничего на земле ему не надо! Потому что здесь ничего и нет, кроме дерьма!
- А я не люблю группу «Ленинград», - произнес Феликс громко и отчетливо. – По-моему, это полная фигня. Понтов много, а за душой ничего, все придумано.
- Не любишь – и не люби. Твое право, - ответил ему Серега. – Мы живем в свободной стране. А вот мы – любим. И потому сейчас еще раз прослушаем песни про блядей и пидарасов. Светка, отмотай кассету на начало!
Под слаженное хоровое пение Женька стала носить на кухню грязные тарелки. Феликс болтался в коридоре, мешая ей ходить. На обратном пути она ткнула его под ребра: «Не тыкай мне под ребра! Я только что поел!» Возвращаясь в следующий раз, Женька привстала на цыпочки и поцеловала его прямо в губы – мягкие-мягкие, теплые-теплые.
- Не целуй меня! Я только что поел! - закричал побледневший Феликс.
- Ладно-ладно, не буду. Может, вина выпьешь?
- Я не пью, ты же знаешь!
- Тогда еще чаю?
- Нет! Мне пора! Я на метро опоздаю!
- Иди, кто тебя держит? Кстати, ты как-то обещал мне помочь с переводом Plumed Serpent.
- Ну, обещал. И что?
- Так давай, помогай.
- Хорошо. Созвонимся. Ну, я пошел.
- Чао! – и Женька захлопнула за ним входную дверь.
Веселье продолжалось. Они снова пили и пели, танцевали и читали стихи. Лялька помирилась с Андрюхой, признавшим, наконец, экзистенциальный подтекст в творчестве Шнура, и отправилась с ним покурить на кухню. Оттуда вскоре донеслись звуки страстных поцелуев. Пьяная Ленка стояла посреди комнаты и плавно качала руками, как будто шла по канату. Светка с Костиком танцевали под едва слышное радио. Остальные сидели за столом и доедали торт ложками прямо из коробки, соревнуясь, кто первый ухватит засахаренный фрукт.
Где-то в половине третьего они стали расходиться. Ленку, потерявшую всякое понятие о времени и пространстве, повез домой на своей машине более-менее трезвый Ромка. Серега с Толяном и Павлом вызвали такси и хотели захватить с собой Ляльку, но та заявила, что утром у нее будет похмелье, а потому она заночует вблизи от запасов спиртного. Пришлось Женьке уложить ее на свою постель валетом с уже дремавшей там Светкой. Лялька дала честное слово спихнуть Светку на пол, если ночью она станет активно вертеться, отвернулась к стене и тут же заснула. Четверо оставшихся улеглись на извлеченный из-под тахты ковер с тиграми и, трогательно обнявшись, немедленно захрапели.
Женьке спать не хотелось. Она ушла на кухню и, не торопясь, перемыла всю посуду. Потом выключила свет, села у окна, закурила и стала смотреть во двор. На улице было довольно тепло, снег в свете фонарей лежал просевшими ноздреватыми кучами. Сквозь тонкие черные ветки деревьев было видно медленно светлеющее небо. В доме напротив светилось одно-единственное окно. И тут то ли под влиянием выпитой водки, то ли от общения со старыми друзьями, а, быть может, от поцелуя Феликса – единственного настоящего поцелуя за все время их знакомства, вдруг взяла и пропала невидимая стена, последние полтора месяца отделявшая Женьку от всего остального мира. Она снова почувствовала себя связанной со всеми окружающими ее предметами: с темневшим на столе чайником, с висевшим на крючке полотенцем, с водой, равномерно капающей из неплотно закрытого крана. Женька протянула руку и провела пальцем по холодному стеклу. Это ощущение холода было для нее почему-то необыкновенно приятным. И ей вдруг показалось, что все это с ней уже было: ночь, вкус сигареты, печаль от потихоньку уходящего опьянения, доносящееся из комнаты дыхание спящих друзей и это слабое мерцание телевизора в одиноком окне дома напротив. «Нет, мир не так уж и плох, - подумала она. – Конечно, смерть стоит того, чтобы жить. Но и здесь, на земле, еще немало интересного. Не надо слишком торопиться на это самое небо. Уж куда-куда, а туда мы всегда успеем».
Дорогой читатель, к русским сказкам название данной главы никакого отношения не имеет. Мы позаимствовали его из песни группы «Наутилус Помпилиус», где речь как раз идет о двух типах любви. Именно об этом разделении мы и собираемся здесь рассказать. Эта покрытая пылью истории идея попала в наше беспорядочное сочинение благодаря стараниям Феликса. Она уже возникала раньше в его разговоре с автором, там, где он рассуждал о котлетах и голубых цветках. Однако прямо высказываться о принадлежности Женьки к котлетам ему до сих пор не случалось. Еще надо заметить, что для нашего романа это редкий случай, когда заглавие имеет прямое отношение к содержанию главы. В основном же автор, давая названия, руководствовался собственной извилистой логикой, объяснять которую сейчас у него нет ни времени, ни желания. Если у кого-то возникнут вопросы, пишите на sapegina_anchen@mail.ru, и все необходимые пояснения немедленно будут высланы.
Феликс появился у Женьки в следующую субботу, 3 апреля, где-то около пяти часов. С собой он притащил тяжеленный русско-английский словарь. Выглядел он по-прежнему взъерошенным и слегка помятым, передвигался по комнате резкими рывками, как будто рисовал в пространстве невидимую геометрическую фигуру. Сначала он сел на стул и положил ногу на ногу, но тут же вскочил, развернул стул и уселся на него верхом. Посмотрел на Женьку, ехидно улыбнулся, постучал зубками, снова встал и подбежал к окну. Постояв там минуты две, он подошел к креслу и, взмахнув руками, плюхнулся на него с видом человека, исполнившего тяжелое, но крайне необходимое дело.
- Ну что, мы будем работать или как? – спросил он.
- Конечно, будем. Вот, посмотри, я тут кое-что распечатала, - и Женька протянула ему несколько листков бумаги с набросками перевода.
Феликс взял листочки двумя пальцами и, даже не посмотрев, что там написано, начал скатывать в тоненькую трубочку.
- Как твои успехи? Удалось влюбиться? – пару раз дернувшись и как-то странно перекосившись, спросил он.
- Пока нет. Но я не теряю надежды. А у тебя как дела?
- Я уже давно влюблен. И очень счастлив.
- Я за тебя очень рада. Знаешь, со мной тебе просто не повезло. Мы не вовремя встретились.
- Почему?
- Потому что незадолго до нашей встречи я рассталась с одним человеком, которого очень любила. После этого мое сердце как будто окаменело. Наверно, поэтому я в тебя и не смогла влюбиться. А теперь оно потихоньку оттаивает, так что, думаю, скоро у меня все будет в порядке.
- Ах, вот как! – вскричал Феликс. – Так знай же, что и я был влюблен по-настоящему! И я страдал и мучился! И до сих пор еще это не прошло!
После этого он поведал Женьке давно известную и ей, и читателю историю его большой любви к Оле Ивановой. В общем и целом он передал все верно, правда, от искушения несколько приукрасить свой пресветлый облик все-таки не удержался.
- Вот. Это был самый романтический поступок в моей жизни, - Феликс глубоко вздохнул и откинулся в кресле.
- Раз уж сегодня у нас получился день откровенных признаний, - усмехнулась Женька. – Я тоже должна кое о чем тебе рассказать. Видишь ли…
Далее последовало печальное повествование о ее неприличном любопытстве.
- Так что я давно обо всем этом знаю.
- Между прочим, читать чужие письма нехорошо, - сказал Феликс. – Впрочем, ладно, сам грешен.
- Твои письма произвели на меня очень тяжелое впечатление. Чуть в депрессию не вогнали.
- Может быть, не знаю. Я их не перечитывал.
- С тех самых пор меня мучает вопрос: что было первично, девушка или твоя депрессия? Я много об этом думала, но к определенному выводу так и не пришла.
- Сначала началась депрессия.
- Из-за двойни?
- Не только. Мне все стало казаться бессмысленным. Даже в библиотеку было противно ходить. Приду, возьму книгу, сижу и думаю: «А зачем мне это?» Ну вот, а тут как раз должна была Олька в Москву приехать. Мне и пришла в голову эта мысль. Внезапно и даже неожиданно для меня. Понимаешь, я даже испугался. Это была просто навязчивая идея. Со мной такого раньше никогда не было.
- А потом?
- Что потом?
- Что стало с твоей депрессией?
- Разумеется, она усилилась. Я, правда, завел один милый романчик, но это не сильно помогло. Так что тебе тоже со мной не повезло. Я был не в форме. Обычно я совсем по-другому ухаживаю. Брутально и напористо.
- Да?
- Ага. А с Олькой у меня были реальные шансы. Она, правда, говорила: «Феликс, ты любишь меня или свое прошлое?!» И еще про то, что я эгоцентрик. Но я знаю, что еще чуть-чуть и она бы согласилась.
- И ты был бы счастлив?
- Конечно! Мы созданы друг для друга.
- Да, я про это читала.
- Между прочим, ей очень долго не удавалось наладить личную жизнь, - с удовлетворением заявил Феликс.
- Да?
- Правда, потом она вышла замуж за приличного парня. Нет, чтобы за какого-нибудь клошара! – с искренним негодованием добавил он.
- Да уж, просто форменное безобразие с ее стороны.
- Теперь ты видишь, что мой идеал в прошлом.
- Вижу, вижу. А меня, значит, ты нисколько не любил?
- Ну, вначале ты мне нравилась. Но потом я понял, что ты мне не подходишь. Тебе недостает лиризма. Ты слишком жесткая и рациональная.
- Ага, и еще готовить не умею.
- И вообще, все мне говорили, что мы с тобой – разные люди. Это было заметно! Так что мы вовремя расстались.
- Вот видишь, как все хорошо складывается!
- У нас были очень странные отношения. Я так и не понял, чего тебе надо от жизни. И вообще тебя никогда не понимал.
- Я сама себя не всегда понимаю. Значит, Феликс, ты совсем ничего ко мне не чувствуешь?
- Ну, полного равнодушия нет, кое-какие чувствица еще остались.
- Хорошо, что ты это признаешь, - вкрадчиво и ласково сказала Женька. – А то я хотела предложить тебе поцеловать меня. Равнодушно, как надоевшую любовницу.
- Что ты! Что ты! – замахал ручками Феликс. – Я должен сегодня вечером звонить девушке. И в моем голосе не должно быть ничего этакого.
- А! Понятно. Ладно, давай переводом займемся.
Но Феликс, очевидно, оседлал своего любимого конька и потому продолжал рассуждать о своей нынешней влюбленности, о вечных поисках идеала, о трагической прошлой любви и о Женькиных недостатках. Кончил же он тем, что предложил выдать ее замуж. Женька поблагодарила и отказалась. Поработать в этот вечер им так и не удалось.
Через пару дней Женька после работы встретилась с Лялькой, и они отправились пробежаться по книжным магазинам. Женька искала какое-нибудь авторитетное пособие по переводу, а Ляльке приспичило приобрести определитель растений. «Понимаешь, - сказала она Женьке, - я вдруг поняла, что абсолютно невежественна. Иду по лесу, вижу дерево или там кустик какой-нибудь, а что это, не знаю. Кошмаррр!» По дороге они зашли в кафе выпить чаю и поесть пирожных.
- Весна начинается. Хорошо! – заметила Лялька. – Листочки всякие полезут. Надо поскорее покупать определитель.
- Весной происходят всякие психические обострения.
- Ага! Кстати об обострениях, как там поживает наш любвеобильный друг?
- Приходил ко мне в прошлую субботу. Переводом заниматься.
- Ну и как?
- Просидел пять часов. И все это время рассказывал мне про своих подруг. Бывших и настоящих.
- Как его, однако, плющит. И тащит.
- Еще он, между прочим, признался, что ему интереснее ухаживать, чем трахаться. Приятнее накормить девушку ужином, чем спать с ней.
- Да он так и выглядит.
- Как – так?
- Стерильно. В нем пол совсем не чувствуется.
- Да, но ведь по нему куча женщин с ума сходила.
- Было ли с чего сходить? Вот в чем вопрос.
- Чтобы случилось горе от ума, нужно хотя бы его иметь.
- Вот-вот.
- Скажу тебе честно, меня это уже достало.
- Что именно?
- Да, весь этот мусор – любовь-морковь, трагические страдания и прочая фигня. Феликс начал повторяться. Пошел по второму кругу. Надоело!
- Да, мог бы и чего-нибудь новенькое выдумать. В мужчину влюбиться, например. Для разнообразия.
- Змея ты, Лялька! Змея и зараза!
- Хи-хи. Есть немного, - откусив кусок от воздушного пирожного, скромно признала Лялька.
Больше помогать Женьке с переводом Феликс не приходил. Видимо, был очень занят. Но Женька никакого огорчения по этому поводу не испытывала. Ей в это время было не до перевода и уж, тем более, не до Феликса. Она переживала новое, а, вернее, хорошо забытое старое ощущение единства с миром, которое внезапно вернулось к ней в ночь с 27 на 28 марта. Автор не станет вдаваться в подробности, так как это ощущение уже прекрасно изобразил Лев Толстой в той сцене, где попавший в плен Пьер громко смеется у костра. Единственное, что отличалось, была форма этого переживания. Женьке казалось, что не только человек связан с миром тысячью незримых нитей, но и что вся человеческая жизнь – это в буквальном смысле одно целое. Что нам только кажется, будто жизнь – это процесс, на самом деле время не движется, и все мгновения как бы накладываются одно на другое. Или, быть может, они вообще существуют одновременно. Женька, сидя ночами на кухне, чувствовала, что ее прошлое никуда не ушло. Оно было рядом, и та другая, прошлая Женька ободряюще подмигивала ей из зазеркалья. Как удачно выразился тот же Шнур: «Линия жизни становится точкой». И вот она как раз и находилась в этой точке, где прошлое и настоящее сошлись с будущим. Женька видела это будущее. Она, конечно, не могла его предсказать, до слов дело не доходило, ощущения обрывались где-то на полпути к сознанию. Но она как бы предчувствовала себя-другую, предвидела все свои многочисленные изменения вплоть до того момента, когда смертельный холод начнет подниматься от пяток к сердцу. Все те, кто ее любил, и те, кого любила она, сейчас словно собрались вокруг и тихонько, едва заметными ласковыми движениями касались ее ладони, неподвижно лежавшей на столе. Одиночество исчезло. Проблема смысла жизни тоже перестала ее волновать. Смысл был во всем, даже в отблесках фонаря на белой раме окна, которые она созерцала теперь каждый вечер.
Так прошел почти весь апрель. В один из таких вечеров, ближе к концу месяца, Женьке позвонил Феликс и сообщил, что у него новая девушка.
- Знаешь, она какая-то особенная, - говорил он Женьке усталым и тусклым голосом. – Все прежние – они были не те, случайные. А вот в этой есть что-то замечательное. Во всех отношениях!
- Да?
- Она влюбилась в меня с первого взгляда. Правда, мне она сначала не понравилась.
- Да?
- Но теперь я к ней присмотрелся и разглядел, что в ней что-то есть. Она, правда, сомневается, не помешает ли любовь ее карьере.
- Да?
- Но я сейчас стараюсь ее переубедить. Надеюсь, мне это удастся.
- Думаю, что да.
- Так вот, я хотел с тобой посоветоваться. Переходить мне с ней к серьезным отношениям или нет?
- Конечно, переходи.
- Я даже не знаю, чем все это может закончиться. Скорее всего, женюсь.
- Удачи тебе, Феликс. Я уверена, что у тебя все будет хорошо.
Повесив трубку, Женька подошла к окну и, костяшками пальцев отбивая ритм по подоконнику, громко пропела:
Есть одна любовь – та, что здесь и сейчас.
Есть другая – та, что всегда.
Есть вода, которую пьют, чтобы жить.
Есть живая вода…
Где-то с начала апреля, незадолго до или вскоре после тех примечательных посиделок с Феликсом, Женька перестала вести дневник. Думать, правда, она не перестала. Отдельные свои мысли она записывала на маленьких бумажках и бросала их в красно-серую коробку из-под ботинок. Конечно, стоило ей куда-нибудь отлучиться, как любопытный автор тут же отклеивался от стены, бежал к коробке и читал эти заметки. Кое-что оттуда и публикуется в этой главе.
* * *
Вчера позвонила Лялька. Спросила, не оставила ли я уже свою теорию двух личностей. После чего заметила, что, по ее мнению, там, за этим картонным паяцем, никого нет. Маленький мальчик сдох за ненадобностью.
* * *
Почему же Ф. не живет внутренним человеком? Наверно, потому, что боится. Страшно боится жизни. Он и мучает оттого, что боится. Сильный никогда не бывает жестоким. Жестокость всегда от слабости. И что же, нужно его пожалеть? Ведь он не виноват в своей беде. Нужно, но на расстоянии.
* * *
Забавно, но от моих отношений с Ф. не осталось ни одной фотографии. Однажды мы гуляли по парку, и у меня был с собой фотоаппарат. Но по странной случайности барабан не захватил пленку, и не вышло ни одного снимка, где я смотрела бы на него, как на своего мужчину, а он на меня, как на свою женщину.
* * *
«Обманывая свой ум, мы неизбежно его притупляем», - опять Лялька приставала ко мне со своим Мередитом. Сказала, что если я права со своей теорией двух личностей, то Деличка не злодей, а просто дурак. Несмотря на всю свою рациональность.
* * *
Ф. звонил мне во вторник вечером. И в его голосе мне почудилась интонация одного мальчика из пионерлагеря, которому я ужасно нравилась и который хотел со мной дружить. Но он мне не нравился. И вот с такой же интонацией он сказал, протягивая мне адрес, написанный на обратной стороне листка с адресом другого, более симпатичного мне мальчика: «Теперь ты его точно не выкинешь». «Теперь ты точно мне перезвонишь», - сказал Деличка, когда я заинтересовалась одной новой книжкой.
* * *
Склонность человека к самообольщению превосходит мои самые смелые предположения в несколько раз. Как минимум.
* * *
Герой фильма «В движении» пуст. Беда же Ф. как раз в том, что он – не пуст, но не может ничего поделать с этой не-пустотой. Такая отдельная от мира вещь в себе.
* * *
Мой мир глубже, тоньше и разнообразнее Деличкиного. Когда я была рядом с ним, то поневоле оказывалась в его мире. А мир этот скуден, беден и гол, он чем-то напоминает тексты Чехова, но без чеховской тонкости и глубины. Мое же мироощущение сейчас больше похоже на рассказы Бунина.
* * *
Мне недавно сказали, что мы с Ф. стоим друг друга. Вообще в нашей культуре актуальна именно женщина страдающая. То, что я не мучаюсь, а прекрасно себя чувствую, рождает в окружающих массу подозрений. И ведь, что самое смешное, Деличка страдает не из-за меня, а из-за своих собственных тараканов. Но нет, глядя на мою довольную физиономию, окружающие будут считать, что это я над ним издеваюсь. Почему-то, как только перестаешь смиренно переносить удары и начинаешь бороться, то сразу оказываешься стервой.
* * *
Немного простудилась. Вчера сидела на работе, трясло и ломало по-страшному. И, вероятно, из-за этого болезненного состояния в голову закралась мысль: а не люблю ли я Деличку? Вдруг все-таки люблю? Но потом подумала и решила, что вряд ли. Да, меня отчасти завораживает это упрямство и желание во что бы то ни стало настоять на своем. Эта невозможность нормального общения при его кажущейся легкости и доступности. Безнадежность. Нет, это всего лишь обычное человеческое желание получить то, что получить невозможно.
* * *
Вчера мне Деличка привиделся во сне. Приснилось, что мы с ним целуемся и обнимаемся. И он намеками как бы дает понять, что мы помирились. Но я спрашиваю его прямо, чего он хочет, он садится на корточки и глухим каким-то голосом отвечает: «Давай еще повстречаемся». «Что значит еще?!» И на этой мысли я проснулась.
* * *
Жизнь снова становится бесконечно разнообразной. И это задвигает мысли о Ф. на пятый-шестой план. Но, странное дело, чем дальше я его отодвигаю – и в реальности, и в своем сознании, тем сильнее становится ощущение какой-то внутренней связи с ним. Не телесной, потому что я никогда особенно его не хотела, никогда его нелепым и даже жалким организмом не любовалась, не душевной, потому что на этом уровне между нами вообще ничего не было, и не духовной – здесь мы все время воевали, а какой-то иной привязанности. Я понимаю (и не только понимаю, но и чувствую!), что с моей стороны – все отношения закончены, мне больше сказать ему нечего. И в то же время остается это ощущение связанности. Впрочем, может быть, это оттого, что мы по разные стороны баррикады?
* * *
Все-таки, пожалуй, Деличка не породистый домашний кот и не раскормленный котик. Нет, он прирученный дикий кот, подсознание которого хочет в лес, а сознание не пускает. Так что не есть ли мое ощущение связанности неким внутренним узнаванием родства?
* * *
В отрочестве и юности я была «демократом». Я считала, что каждый человек – это целый отдельный мир. У каждого есть что-то интересное, каждый человек имеет свою ценность и все равны фактом своего существования. И я была права. Потому что тогда – в юности – перед человеком было много дорог, человек состоял из возможностей. Взрослые были отдельно. Я о них не думала, я их не понимала. И что такое жизнь – я тоже не понимала. А вот теперь с высоты обретенного опыта должна признаться, что если не сделалась «аристократом», то «демократом» перестала быть точно. И как мне ни не хотелось этого, но пришлось свернуть на протоптанную тропу разделения человечества на две части: свои и чужие, бродяги и фармацевты.
* * *
У меня нет и никогда не было ничего общего с common people. И я считаю, что люди не делятся на две части от рождения, но просто одни продолжают идти, а другие – и их большинство – останавливаются. Правильно сказано у Lawrence – большинство умирает задолго до своей физической смерти.
* * *
Очень хорошая метафора у Lawrence – mechanical life. Люди хотят быть частью механизма. И общество – это тоже механизм. Имеют значение только те, кто частью этого механизма не являются. И ведь прав Lawrence – не надо нам туда! В эту машину – не надо! Надо жить в своем собственном мире. И ходить по улицам в толпе, никогда с ней не смешиваясь. И общаться нужно только с такими же, как мы. У человека должна быть живая душа, иначе я отказываюсь признавать его человеком.
* * *
Я, действительно, слишком unsocial. И это было всегда. Только раньше я думала, что это недостаток. Теперь есть искушение счесть это достоинством. Но я не буду. Это просто-напросто мое неотъемлемое качество. Вот и все.
* * *
Мне кажется, что Лялька не права насчет Феликса. Все эти девушки его действительно любили. За что? В нем нет тела, в нем нет тепла и душевности. Может быть, они любили его за нечто иное, за то, что я в нем не заметила? Может, Ф. любили за то, что он отличается от common people? За то, что в нем живет «бродяга»? Неужели мы действительно похожи?! И тогда получается, что своя своих не познаша. Ведь я искренне считала его фармацевтом. Коллизия фильма Dirty Rotten Scoundrels.
* * *
Я тоже была не права по отношению к Ф. Я не видела в нем «бродягу». Я считала его фармацевтом и в глубине души немного презирала. Ошиблись мы оба. Другое дело, что если бы даже я знала и понимала все это с самого начала, наших отношений это бы не улучшило, а только ухудшило.
* * *
Под влиянием небольшой температуры хочется позвонить Ф., предложить встретиться и попросить прощения за то, что считала его фармацевтом.
* * *
Я начинаю понимать, что произошло между нами. Что самое забавное, эта мысль уже приходила в голову нам обоим. Как-то мы выяснили с ним, что его поведение – реакция на мое, а мое – реакция на его. Что было первым, курица или яйцо? Скорее всего, и то, и другое. И мои опустошенность и недоверчивость, моя изначальная подозрительность. И его стремление к войне. Оба хороши. Единственное, что было у него сверх этого равновесия - деструктивные намерения. Чего у меня нет и быть не может. Никогда не любила мучить. Деличка чужое хорошее отношение, если оно ему и не очень нужно, использует как выход для своей отрицательной энергии. А я слишком ценю свое время, чтобы тратить его на ненужного человека.
* * *
Кажется, у меня сейчас происходит переоценка ценностей. Если раньше, когда Ф. был для меня фармацевт (а нечего пользоваться набором штампованных приемов в отношениях с женщинами), вся эта история казалась мне ненужной, каким-то бесполезным поединком, бездарной тратой сил и энергии, то теперь, когда я меняю свое мнение о масштабе его личности, он занимает в моем сознании совсем другое место. Да, мы не-встретились как тела, мы не-встретились как души. Но! Мы столкнулись как индивидуальности. И привлекал меня в нем вовсе не процесс борьбы, как я думала раньше, и не дурацкая идея возможного брака, а его личность – сложная и многогранная. Если он «как я», то это придает всему, что случилось между нами совсем иной смысл и значение. Это слишком сложно и слишком лично. Более лично, чем секс и обычные любовные переживания. Потому что речь идет именно об отношениях между индивидуальностями. Это не любовь, это что-то другое. Я его не люблю, я в него не влюблена, и в то же время я чувствую с ним какую-то странную связь, которая от того, что мы сейчас не общаемся, не ослабела, а стала чуть ли не сильнее.
* * *
Еще раз задумалась о том, что такое любовь. У Lawrence это всегда борьба. Борьба за власть. Но ведь и в жизни то же самое! Один любит, другой позволяет себя любить. Равновесия нет. Особенно, если не сохраняется дистанция. И тот, кто ее сохранил, побеждает в этой войне. Это то, о чем Birkin говорил Урсуле. Нужно встретиться like two stars, как две равноправные индивидуальности. То есть опять-таки Ф. прав. Это война. И если ты любишь, то другой, как бы он тебя ни любил, не сможет удержаться от искушения властью. Так что любви мне больше не нужно. Ни одна роль, ни другая меня не устраивают. Подчиниться я не смогу никогда, а жить с человеком, которого слегка презираешь, с «подчиненным» - не хочу. В этом тоже есть оттенок унижения.
* * *
Любовь, как и прочие человеческие отношения, замешена на власти. Этот же элемент есть и в том, что называется дружбой. Но в любви это обостряется еще и половым инстинктом, и социальными заморочками. А я никогда не хотела ни управлять, ни подчиняться. Мне были нужны равные. Поэтому рано или поздно отношения распадались. Управлять – скучно, подчиняться – противно. Подчинение возможно только в условиях сильной страсти, когда это «противно» перекрывается другими положительными ощущениями. Но все равно ведь оно существует где-то там, underneath my clothes. Не зря я в отрочестве заучила наизусть монолог Сирано де Бержерака: «Я не хочу любви!» Такой любви я, действительно, не хочу.
* * *
На самом деле от любви я всегда хотела экзистенциального узнавания «своего», встречи «двух звезд». И в отношениях с Ф. я надеялась именно на такой контакт, на равноправие. Скорее всего, он и привлек меня тем, что достаточно сложен и тонок для того, чтобы отношения эти установить. При этом на уровне любви было легкое презрение, так как Ф. сначала выступил в роли любящего, того, кто готов подчиниться. Но это был только оттенок, так как я его, во-первых, подозревала, во-вторых, все равно надеялась на экзистенциальный контакт. И ничего не вышло по той простой причине, что Ф. влюбился. А он и по своему, и по чужому опыту представляет любовь только как войну. Войну за то, кто будет любимым, а кто любящим. А с какой стати он должен подчиняться? И если есть всего две возможности, то лучше пусть он будет ехать на коне, чем бежать рядом. И вот Ф., начав как любящий, прилагает массу усилий для того, чтобы сделаться любимым. А так как у меня любви к нему – нет, то с какой стати я буду играть эту роль? И я, честное слово, начала уважать его за то, что он не захотел остаться любящим! Хотя ему эти отношения были очень нужны, он рядом со мной по-другому видит и переживает мир. Никто не пошел на уступки – вот почему мы разошлись.
* * *
Заходил Ф. за книжкой. И был он совершенно успокоившийся и восстановивший свою лощеность. Все вернулось на круги своя. Он преодолел. И преодолел, как обычно, при помощи новой девушки. Главный признак – ничего мне не рассказал о своих успехах на этом фронте. Правда, насчет моих успехов узнавать пытался и в глазах его, когда на меня смотрел, какое-то тепло было. Но очень слабое. А я? А мне грустно. Меня всегда отталкивали его блестящие социальные доспехи. И нравился он мне так, что хотелось дотронуться, именно тогда, когда вне себя бегал по городу и был весь потертый. Человек был, а не набор социальных штампов. Я не хочу возвращения прошлого. Я его никогда не любила – телом и душой. Связь действительно оборвана. Но мне ужасно жалко того человека, которым он мог бы быть. И того, что могло бы быть между нами.
Как видим, Женька, преодолевшая свою отчужденность от мира, не нашла ничего лучше, как начать жалеть продолжавшего страдать Феликса, и стала испытывать чувство вины из-за того, как она с ним обошлась. А в остальном в этих заметках не было ничего особенно нового и интересного. Женьке, как это неоднократно уже случалось многим до нее, было угодно поделить людей на два типа – обыватели и не-обыватели, фармацевты и бродяги, приписав этим типам абсолютно разные жизненные устремления. Одни, по ее мнению, жили исключительно духом, другие – брюхом. Автор, надо заметить, никогда не разделял этой Женькиной точки зрения. Ему нравится считать, что типов людей гораздо больше. Кроме того, Женька не учла возможность наличия промежуточных вариантов, которые встречаются намного чаще, чем обыватели и бродяги в их чистом виде. Это ее заблуждение, по воле автора, рассеется не далее, чем в следующей главе.
Ну что, друг-читатель, история наша медленно, но верно приближается к своему завершению. Признаться честно, автору и самому было крайне интересно наблюдать за всеми перипетиями в отношениях нашей парочки, которые начались так красиво и благопристойно и заканчиваются теперь черт знает чем. За это время автор не только сжился со своими героями, но и почти сумел полюбить Феликса. Хотя дело это сложное и, как все мы видели, не слишком благодарное – ведь на взаимность рассчитывать не приходится. Итак, еще одно, последнее сказанье, и наш скорбный труд будет окончен. А вместе с ним, стараниями постмодернистов, уйдет обратно в небытие и сам автор, проживший жизнь короткую, но яркую и бурную. Что ж, дорогой читатель, обнимемся на прощание и обратимся к заключительным событиям нашей недостоверной, но очень подробной летописи.
Женька встретилась с Феликсом 16 мая в «Билингве» на поэтическом вечере, посвященном 25-летию премии имени Андрея Белого. С Женькой пришла парочка сумасшедших приятелей. Феликс был один. Он долго глазами отыскивал в толпе Женьку и, наконец заметив ее, страшно обрадовался, заулыбался и замахал руками, тут же притащил стул и плюхнулся рядом. Вечер был так себе. У большей части выступавших в стихах совсем не было поэзии. Остальные на самом деле являлись прозаиками, которые почему-то решили, что они поэты. Послушав их некоторое время, Женька и Феликс начали привычное злословие. Они проехались по форме и содержанию поэтических произведений, не оставив в стороне также и внешнего вида самих поэтов, которые больше всего были похожи на продвинутых инженеров советских времен. И, очевидно, точно так же складывали свои стихи по нерушимым правилам техники безопасности из строго определенных, одобренных ГОСТом, частей.
Феликс сидел очень близко к Женьке, постоянно дотрагивался до нее то плечом, то ладонью или же с независимым видом клал руку на спинку ее стула. Когда все закончилось, они еще немного посидели в кафе, а потом пошли пройтись по бульварам. Вернее, Женька, которую к тому времени ее безумные приятели уже достали своими несмешными глупостями, решила уйти, а Феликс прицепился к ней, не желая, видимо, прерывать злой и увлекательный диалог. Они шли по Сретенскому бульвару. Сгущались легкие весенние сумерки. Воздух пах молодой листвой, свежим пивом и выхлопными газами. И было в этом запахе нечто новое, какое-то обещание праздника, предощущение скорых перемен. Женька этому не удивлялась, так как у нее всегда вслед за внутренними изменениями полностью менялась и вся ее внешняя жизнь. Наоборот, ей было даже приятно помедлить немного на пороге, посмотреть назад, почувствовать ни с чем не сравнимую свободу этого переходного состояния, когда прошлое ее больше не удерживало, а будущее не имело еще на нее никакого права.
Феликс рассказывал ей о своих последних успехах на поприще литературной критики. По его словам, авторитет его рос не по дням, а по часам. Ему даже предложили редактировать один ежемесячный журнал, и вот теперь он думал, стоит ему браться за эту работу или нет. «С одной стороны, - говорил он Женьке, - они обещали хорошо платить. Но с другой – ведь работать придется! Вот если бы и деньги платили, и работать не надо было…». Женька улыбалась, кивала головой, но его почти не слушала. Ее занимало ощущение новое и совершенно неожиданное. Ей казалось, что исчез барьер, разделявший прежде ее и Феликса. Как будто вдруг он взял да и снял свою маску. Если раньше каждый из них шел по улице в своем собственном пространстве, то теперь они на самом деле были рядом. Первый раз Женьке с ним было хорошо по-настоящему, безо всяких условий и оговорок.
Худой и нелепый щенок далматина, наверно, недавно потерявшийся, так как был он грязный, но в ошейнике, рылся в урнах, стоящих вдоль дорожки на одинаковом расстоянии друг от друга. Он ловким движением засовывал туда свою светлую морду, хватал зубами и выбрасывал несъедобный мусор. На дорожку летели коробки и скомканные целлофановые пакеты. Закончив с одной урной, щенок перебегал к другой и снова начинал искать там что-нибудь съедобное. Женька с Феликсом переглянулись и захохотали.
- Здорово это у него выходит! – сказал Феликс. – Почти профессионально.
- Помнишь, я сравнивала тебя с собакой? – задумчиво разглядывая пса, спросила Женька.
- Да, было дело.
- Так вот, я ошиблась. Все-таки ты кот, а не собака. Твои жесты перестали быть угловатыми. Ты сделался более плавным и каким-то быстрым, что ли. Интересно, отчего это?
- Не знаю. Тебе со стороны виднее.
И так вот мило беседуя, они дошли до Пушкинской площади, где и расстались – Женька спустилась в метро, а Феликс пошел в книжный магазин. «Неужели он действительно изменился?! – думала она по дороге домой. – Но ведь мы сегодня на самом деле были вместе, были близки друг другу. Раньше этого не случалось даже во время оргазма!»
С этого дня Феликс снова начал писать Женьке большие и подробные письма. Через несколько дней он позвонил ей и пригласил в кино. Женька согласилась. Когда после фильма они вышли на улицу, у Феликса зазвонил телефон. Он нажал на кнопку приема и сказал:
- Привет-привет!
И тут же до Женьки донеслись короткие гудки.
- Это моя подруга, - сказал Феликс Женьке. – Она хочет, чтобы я ей перезвонил.
- Ну, так перезвони.
- И не подумаю! Я ее воспитываю, - с блаженной небесной улыбкой заметил он.
Операция была повторена три или четыре раза.
- Ругается! – с неземным удовольствием на лице произнес Феликс, послушав наконец минуты две в трубке высокий женский голос.
- И не стыдно тебе?
- Почему это мне должно быть стыдно? И вообще, я неправильно выбрал профессию. Мне надо было стать педагогом. Видишь, как хорошо мне дается воспитание?
- Да уж, - сказала Женька. – Извини, но мне пора.
И, махнув ему рукой, она повернулась и пошла в сторону ближайшей станции метро.
Через три дня в телефонном разговоре Феликс сообщил Женьке, что только что расстался со своей девушкой.
- Я долго объяснял ей, что самодостаточен. Не уверен, правда, что она смогла меня понять.
- Да?
- Скорее всего, заведу себе собаку. Понимаешь, в людях я совершенно разочаровался, - томно и задумчиво говорил Феликс.
- Ах ты, бедненький!
- Между прочим, 25 мая будет ровно год, как мы знакомы. Предлагаю встретиться и что-нибудь по этому поводу съесть.
- Год? А что, для тебя это так важно?
- Да. Для меня наша встреча значит довольно много.
- Пожалуй, для меня тоже, - усмехнулась Женька. – Все, что не убивает, делает нас только сильнее.
- Так мы договорились?
- Ладно.
- Тогда увидимся во вторник.
Они снова встретились у памятника Пушкину, посидели в кафе и пошли гулять, дошли до сквера на пересечении Борисоглебского переулка и улицы Поварской и сели на скамейку. Снова говорили о стихах Димы Быкова. Женька прислонилась к Феликсу – ей было приятно его тепло. Он не отодвинулся, но и не сделал ни одного движения в ее сторону. Потом пошел ее провожать, и они поцеловались у Женькиного подъезда. Прощаясь, Феликс сказал: «Хорошего понемножку». Все вроде бы снова сворачивало в накатанную колею, и единственное, что было неприятно Женьке, - это то, что ситуация один в один напоминала прошлый год. От этого возвращения она испытывала едва заметное чувство тошноты.
Оказавшись дома, Женька немедленно набрала Лялькин номер и обо всем ей рассказала.
- По-моему, Феликс хочет со мной помириться, - заключила она.
- Ты думаешь?
- Да, только вот гордость не позволяет ему сделать решительный шаг. Я же его бросила.
- Ну, ты ведь не на пустом месте это сделала. Это было закономерным результатом его мерзких поступков.
- Мне кажется, я могу ему помочь. Помнишь, я тебе говорила про разрыв между ним и реальностью?
- А оно тебе надо?
- Ну, жалко все-таки, когда неплохой человек пропадает.
- Мне кажется, что все это чушь собачья.
- Понимаешь, Лялька, он изменился. Значит, не все еще потеряно.
- Чепуха! Скорее всего, он просто притворяется.
- Этого не может быть. Фальшь я бы почувствовала.
- Знаешь, что я тебе скажу, - брось ты это дело, Женька! Бросай, пока не поздно!
Но Женька к Лялькиному совету не прислушалась и еще раз пошла на встречу с Феликсом. Они опять гуляли по городу. Женька говорила ему про свое изменившееся отношение к любви, про надоевшую борьбу между мужчинами и женщинами, за рамки которой ей так хотелось выйти. Феликс внимательно слушал, время от времени вставляя реплики, показывавшие его заинтересованность. На прощание Женька взяла его за руку. Ладонь была теплой и мягкой.
- Я давно хотела попросить у тебя прощения.
- Да?! И за что же?
- За то, что считала тебя фармацевтом.
- Фармацевтом?!
- Ну да.
- Вообще-то меня наоборот всегда обвиняли в излишней легкости и пренебрежении земными интересами.
- А вот я считала тебя фармацевтом. Извини.
Феликс как-то странно улыбнулся. На этой трогательной ноте они и распрощались.
В субботу рано утром Женьке позвонила Лялька:
- Алло, Женька! Ты спишь?
- Уже нет.
- С добрым утром! Слушай, меня тут посетила одна мысль – бросай своего Феликса! Поехали во Флоренцию!
- Куда-куда?!
- Во Флоренцию! У тебя деньги свободные есть?
- А сколько надо?
- Чтоб на билет хватило. У меня там крендель знакомый живет, мы у него поселимся.
- Крендель?
- Ну, знакомый один, в музее работает. Я его уже напрягла с приглашениями. На следующей неделе вышлет.
- Зачем во Флоренцию?
- Ну, во-первых, тебе надо развеяться. Во-вторых, я давно мечтала побродить с тобой по Флоренции. Только ты сможешь оценить, как там красиво! Будем ходить по улицам, я тебе: «Е-мое, Женька!» А ты мне: «Черт побери, Лялька!» Уверяю тебя, других слов там не понадобится.
- Я не знаю по-итальянски.
- Зато я знаю. Ну что, поехали?
- Мне надо подумать.
- Думай, только скорее. Билеты надо брать заранее. У тебя есть три дня.
Лялькина мысль была довольно заманчивой, только вот Женьке сейчас было совсем не до Флоренции. Она все думала и никак не могла решить, что ей делать с Феликсом. С одной стороны, все вроде бы было как прежде, с другой, решительного шага он так и не делал. Подумав дня два, Женька поняла, что больше всего ее напрягает именно неопределенность, и приняла решение во время следующей встречи прямо спросить у Феликса: нужно ему, чтобы их отношения возобновились, или нет.
Они встретились в четверг, 3 июня. Женька была усталой после работы, и потому они дошли до Парка искусств около Центрального Дома художника и уселись на скамейку. Поговорили о разных пустяках и, наконец, Женька, собравшись с духом, задала Феликсу свой вопрос:
- Скажи, мы встречаемся или нет?
- Нет, - ответил Феликс.
- Как – нет?! – не сразу въехала Женька.
- Так – нет! Не встречаемся.
- Почему же ты вел себя так, как будто мы встречаемся?
- Тебе показалось. Мне просто приятно с тобой общаться.
Женька подскочила и забегала взад и вперед по песчаной дорожке. Потом снова подошла к Феликсу, села перед ним на корточки и, снизу вверх глядя в его замкнутое лицо, сказала:
- Послушай, Феликс! Послушай меня внимательно! Если ты сейчас говоришь «нет», то это значит – все.
- Ну и что?
- Между нами никогда ничего больше не будет.
- У меня есть девушка.
- Ты ведь только что расстался!
- Ну и что, есть другая.
- Хорошая?
- Глупенькая, - и Феликс заулыбался.
- Зачем же ты своим поведением дал мне понять, что между нами может быть нечто? Зачем делал вид, что согласен попробовать эти новые отношения на равных?
- Ты все поняла неправильно! Да, никогда я не понимал женщин, а теперь начинать уже поздно. И вообще, я никогда не вхожу два раза в одну и ту же реку.
- Это другая река.
Какое-то время Женька молча смотрела на него. У нее было жуткое и очень неприятное чувство – ей казалось, что время и пространство между ними стали вдруг какими-то плотными, осязаемыми, как будто сгустились и собрались в точку все линии ее судьбы. Феликс заерзал по скамейке и капризно заметил:
- Не смотри на меня, я постригся!
Он провел ручкой по своей шевелюре и еще раз улыбнулся. И тогда в Женьке внезапно развернулась невидимая пружина. Она вскочила на ноги, схватилась за голову и заорала:
- Боже мой, я дура! Какая же я дура!!!
Она развернулась и, выуживая на ходу из рюкзака телефон, помчалась к выходу из парка. Через пару секунд до Феликса, продолжавшего сидеть на скамейке, донесся ее оглушительный вопль: «Пиздец, Лялька! Полный пиздец!»
Ну и здесь в минуту, злую для нее, дорогой читатель, мы бросим нашу героиню. Вон она быстрым шагом, сверкая желтыми шнурками и красными ботинками, удаляется в сторону Крымского вала. Очертания фигуры медленно расплываются, постепенно обращаясь в невнятное синее пятно. И вслед за ней радужным мыльным пузырем лопается и растворяется в пространстве ваш покорный слуга – автор.