Благодарю за помощь в сборе материалов Елену Скукину, Асию Момбекову, Сергея Полянского, Владимира Хухарева, Дмитрия Виноградова, Елену Виноградову, Сергея Богданова, Александра Ивлева, Эдуарда Семенова.
Каждый год примерно в середине апреля в маленькой комнате на первом этаже университетского корпуса «Б» собирается несколько человек. Они заваривают чай, достают из шкафчика варенье и сухари с изюмом и рассаживаются вокруг двух столов, поставленных длинной стороной друг к дружке. Кто-нибудь из присутствующих обязательно говорит:
Нужно не забыть кипрегель. Будем учиться им пользоваться. Два года уже собираемся!
- Да-да, непременно возьмем кипрегель! – хором откликаются все остальные.
- Итак, что берем с собой на этот раз? Кроме кипрегеля, разумеется, – говорит Светка, для студентов истфака – Светлана Викторовна, вооружаясь ручкой и листком бумаги.
- Еды побольше, – отвечает ей Антонина Вяземцева, по-простому – Антошка. – Помните, что всегда говорит Фирюза Ахметовна? Как поешь, так и поработаешь!
- Ты, Тонька, только о еде и думаешь, – замечает ехидный Витька Хромоножкин, журналист и нумизмат по совместительству. – Только кормить тебя без толку – все равно кожа да кости.
- На себя посмотри, Хромоножкин! – вступается за честь девушки Митька Полковников. – Не человек, а два метра сухостоя!
- Прежде, чем думать о продуктах, надо проверить оборудование – палатки и спальники, – говорит рассудительный Серега Костоедов. – Помните, в прошлом году мыши испортили много полезных вещей?
- Так, записываю: пункт первый – инвентаризация оборудования. Ответственный – Сергей Костоедов, – произносит вслух Светка.
- Инициатива карается исполнением, – хихикает Антошка.
- Лучше Сережи это не сделает никто, – примиряюще замечает лаборантка кабинета археологии Александра Арсланбекова, для друзей и хороших знакомых – Аля.
- Илья, фотоаппараты в порядке? – обращается Светка к томному сероглазому блондину, с деланной небрежностью ковыряющему ложечкой в банке с вареньем.
- В прошлом году были в порядке, а в этом я еще не смотрел.
Так посмотри! Записываю: пункт второй – обеспечение фотоматериалами и ремонт аппаратуры. Ответственный – Илья Алехин.
И так они пункт за пунктом разбирают длинный список того, что понадобится им в этом году в экспедиции. Со стены на них одобрительно и немного устало взирает Эрнест Хемингуэй. Из-за стеллажей, заваленных чертежами и коробками с материалом, комната кажется длинной и узкой. На подоконнике в горшке цветет герань, сквозь решетку окна светит апрельское солнце, в открытую форточку доносится звонкий стук падающей капели.
- Это только кажется, что у нас много времени, – говорит напоследок Светка. – До конца апреля осталось всего ничего, май пролетит мгновенно, в июне – экзамены. Кончится тем, что опять будем собираться за неделю до отъезда.
В ответ раздаются уверения в том, что в этом году все будет по-другому.
- И вот еще что, – добавляет она, – никто не знает, собирается Данила Плотников ехать в экспедицию? Или нет?
- Данила Плотников? Не дай Бог! – восклицает Аля.
- Почему – не дай Бог? – обижается Серега. – По-моему, без Данилы вечером у костра нам будет скучно.
- Лучше я поскучаю, – с неожиданной резкостью замечает Аля.
- Да он, наверное, не поедет, – говорит Митька. – Он мне недавно рассказывал, что летом в Питер собирается. У него там родственники.
- Вот и отлично! Тогда на сегодня все. Собираемся здесь же через неделю, – подводит итог заседанию Светка.
Такие или почти такие беседы происходят в археологическом кабинете каждый год. После них все расходятся с радостным ощущением того, что впереди их ждет нечто хорошее. Обычно долго стоят на углу, вспоминают разные случаи из прошлых лет и пытаются предугадать, удачным или нет станет нынешний сезон.
- Главное, чтобы погода была хорошая, – заявляет Антошка.
- Нет, главное – чтобы курганы попались нетронутые, – возражает ей Серега.
- Посмотрю я на тебя, как ты под проливным дождем будешь находки из земли выковыривать!
- У меня есть дождевик и резиновые сапоги!
- Лето в этом году обещают теплое и сухое, так что сапоги тебе, Сережа, скорее всего, не понадобятся, – говорит Аля.
Тема эта неисчерпаемая, и разговор может продолжаться бесконечно, пока кто-нибудь не замерзнет или не вспомнит, что ему давно пора быть в другом месте. Тогда, попрощавшись, они идут в разные стороны.
В тот год, о событиях которого будет рассказано в этой книге, Антошка с Митькой вышли на улицу и на мгновение остановились на крыльце. Антошка втянула в себя сырой весенний воздух, Митька щелкнул зажигалкой.
- Люблю, когда дымом пахнет, – сказала Антошка. – Только не сигаретным, а от костра. Так что не дыши в мою сторону!
Митька помахал рукой, разгоняя дым.
- Значит, ты в этом году решил ехать с нами, – продолжала она. – А почему в прошлом не ездил?
- Да вот, не вышло…
- Это ты зря. Было весело, да и погода была хорошая. Весь месяц жара стояла! Когда я домой вернулась, предки меня даже не сразу узнали – так здорово я загорела!
- Да я хотел, но не вышло, – оправдывался, застенчиво улыбаясь, Митька. – Дела были всякие неотложные…
- Ладно, мне пора, так что я побежала, – Антошка хлопнула ладонью по его плечу. – Еще увидимся! Пока!
Легко перепрыгнув через лужу, она исчезла за углом. Митька докурил свою сигарету и, продолжая чему-то улыбаться, отправился в другую сторону. К вечеру снова стало подмораживать. В лужах под тяжелыми подошвами Митькиных ботинок ломался тонкий ледок, воздух пах свежим весенним холодом, в котором едва уловимо предчувствовались будущие теплые дни. Сгущались сумерки. На фоне просевших сугробов чернели ветки деревьев. Свет фонарей отражался в жестких грязно-серых кристаллах растаявшего и снова замерзшего снега. Митька шел по улице Трехсвятской и размышлял о том, завернуть домой или раздобыть бутылку и сразу рвануть в общагу. Душа просила праздника.
Антошка ехала на задней площадке троллейбуса и смотрела сквозь грязное стекло, как приближаются и отдаляются огни фонарей. Сначала они были пушистыми оранжевыми шарами, потом бледнели и уменьшались, становились желтыми, бледно-желтыми, начинали зеленеть и пропадали в темноте. Антошка вспоминала прошлогоднюю экспедицию и прикидывала в уме, кто из участников поедет в Избрижье в этом году. «И чего это нас туда так тянет? Работа тяжелая, бытовые условия… Можно сказать, что их вообще нет, – думала она. – Но стоит начаться весне, как все словно с ума сходят: хотим в экспедицию и все тут! Наверно, в воздухе распространяется особый микроб». Троллейбус проезжал мимо домов с ярко освещенными окнами, похожими на мгновенные снимки чьей-то чужой непонятной жизни. «Нет, все-таки мы ненормальные, ничем другим объяснить эту странную манию нельзя», – закончила свою мысль Антошка и отвернулась от окна. На следующей остановке ей надо было выходить.
В ту же ночь в университетском общежитии, расположенном в Спортивном переулке, состоялся незапланированный концерт. На балконе, куда легко можно было попасть из коридора седьмого этажа, собралось несколько человек, среди которых был и упоминавшийся выше Данила Плотников. Собравшиеся пропели множество песен БГ, «Чайфа», «Кино», «Гражданской обороны» и группы «Крематорий». Однако окончательно достал жителей окрестных домов не русский рок, а простая и незамысловатая песенка, которая многократно исполнялась пьяными и на редкость хриплыми голосами. Жители поворачивались в своих теплых постелях, натягивали одеяла на свои сонные головы, а во дворе общаги победным хором гремело: Ребята, я в поле хочу, Ребята, какие там зори! Уснуть и проснуться бы в поле. Ребята, я в поле хочу!
О науке археологии и не только Слово «археология» в переводе с древнегреческого означает учение о древностях. Именно так его и толкует Владимир Даль, определяющий в своем словаре археологию как науку о древностях вообще, особенно греческих и римских. В XIX в. смысл этого слова понимали очень широко. Археологией было буквально все: и изучение летописей, и сбор этнографических данных, и коллекционирование антиквариата, и даже обследование памятников архитектуры. Однако в следующем ХХ в. смысл этого слова значительно сузился, и ныне археологией называется наука, изучающая быт и культуру древних народов по сохранившимся вещественным памятникам. Именно археология является единственной областью знания, в которой предметы имеют самостоятельную ценность. Только здесь к вещам относятся с определенным уважением – ведь они хранят в себе не только информацию, но и тепло рук давно умерших людей.
Но, разумеется, все это было невдомек одиннадцатилетней девочке по имени Нина, когда она читала приключенческий роман об археологах. Действие происходило в Крыму. Археологи с аквалангами плавали в море, изучали скрытые под водой развалины древнегреческого города. В это интересное дело постоянно вмешивались какие-то негодяи, старавшиеся заполучить в личное пользование необыкновенно ценные находки. Больше всего Нине понравились описания быта и будней археологической экспедиции. Все ее участники за исключением тайных пособников негодяев были настоящими друзьями и всегда старались друг другу помочь, не жалея для этого ни сил, ни времени. Еще Нину удивило странное сближение эпох – древние времена соединялись с современностью, прорастали в нее извлеченными из-под воды предметами. Нина прочла книгу пять раз подряд и твердо решила стать археологом. С этой целью по окончании школы она поступила на исторический факультет университета, расположенного в ее родном городе Т.
Курс археологии им во втором семестре читала Фирюза Ахметовна Хабибулина, казахская татарка с полными округлыми руками и пронзительным взглядом зеленоватых, слегка сужающихся к внешним уголкам глаз. Этот взгляд скользил поверх головы Нины, которая обычно сидела на первой парте, и останавливался на развеселой компании прогульщиков и халявщиков, с удобством расположившихся на заднем ряду. Фирюза Ахметовна замолкала и минуты две терпеливо выслушивала доносившиеся оттуда шепот и тихий смех, затем язвительно осведомлялась, не мешает ли она им, и предлагала покинуть аудиторию. Голоса испуганно затихали – всем было прекрасно известно, что у Фирюзы прекрасная память и неприятная манера вести экзамен в форме допроса. Тот, кто имел несчастье ей не понравиться, приходил потом на пересдачу два, три, а то и целых четыре раза. Однако Нине такая беда не грозила. Археологией она занималась с удовольствием, ходила на все лекции, готовилась к семинарам и старательно изучала дополнительную литературу. На занятиях Нина несколько раз спасала положение, подавая реплику в тот самый момент, когда в воздухе повисала напряженная тишина, готовая взорваться гневной преподавательской тирадой. Еще Нина договорилась с Фирюзой Ахметовной, что будет писать у нее курсовую работу, и та даже пообещала, что летом возьмет ее на практику в археологическую экспедицию. Вот уже много лет подряд студенты ездили копать курганный могильник, расположенный на берегу Волги у деревни Избрижье. Так что экзамена Нина не боялась, наоборот, ждала сессии с нетерпением, потому что сразу после нее начиналась подготовка к отъезду.
Перед одним из занятий Фирюза Ахметовна пришла в аудиторию с бежевой обувной коробкой. Вслед за ней, согнувшись под тяжестью проектора, в дверь протиснулся неизвестный Нине лохматый молодой человек, который долго возился с аппаратом, пытаясь его настроить. Наконец, Фирюза Ахметовна велела задернуть шторы и выключить свет. Аудитория зашепталась, зашуршала бумажками, а потом мгновенно затихла – началась демонстрация экспедиционных слайдов. Сначала на белом квадрате экрана появился общий план курганной группы. Фирюза Ахметовна показала на нем, какие курганы намечено исследовать в этом году. Нина широко улыбнулась, хотя в темноте этого никто и не заметил. На следующем кадре был изображен полукруглый зеленый холм, около которого с рейкой в руке стоял тот же самый лохматый юноша.
- Вот посмотрите, – сказала Фирюза Ахметовна, – так выглядит насыпь кургана до раскопок. А это, – она поменяла кадр, – первоначальная разметка.
На холме появились колышки, вбитые в дерн по краям двух полос, ориентированных по сторонам света.
- Затем мы производим раздерновку отдельных сегментов насыпи, – продолжала Фирюза Ахметовна, – и начинаем снимать слой по пластам, оставляя бровку шириной в пятьдесят сантиметров. Вот так выглядит могильное пятно. А на этом снимке вы видите уже расчищенное погребение.
Раскопанный курган с оставленными бровками напоминал торт, из которого аккуратно вырезали треугольный кусок, так что стали видны все его бисквитные и кремовые прослойки. Могильное пятно было самым обыкновенным темным пятном на светло-серой супеси. Скелет же показался Нине довольно жутким, хотя все-таки и не совсем настоящим. Дальше пошли слайды с находками, но на них Нина уже не смотрела. Ей в голову вдруг пришла мысль о том, правильно ли ради науки тревожить покой мертвых. Нина прикидывала и так, и этак, но ни к какому выводу прийти не смогла. С одной стороны, это, конечно, нехорошо, но, с другой стороны, она знала много случаев, когда кладбища сносились для того, чтобы на их месте возвести потом новые жилые кварталы. Во дворе их школы стали как-то копать траншею и наткнулись на скелеты. Получалось, что люди живут на костях своих предков, и изменить этот порядок вещей невозможно.
Как бы там ни было, Нине по-прежнему не давали покоя смутные воспоминания о той самой, прочитанной еще в детском возрасте, книжке, поэтому она твердо решила ехать в экспедицию. Она даже завела специальный календарь, в котором зачеркивала оставшиеся до отъезда дни. Приближалась сессия. За окном отцветала весна, на Нинином столе громоздились горы учебников: шумеры, ассирийцы, вторая династия, слезы Изиды, по кусочкам собирающей Озириса, культ вечно умирающего и вечно воскресающего Бога, культура мусорных куч, финно-угорский и балтский субстраты. А посреди комнаты стоял рюкзак, куда Нина складывала все, что должно было понадобиться ей в экспедиции. Постепенно полки шкафа и ящики стола пустели, а рюкзак становился все больше и наконец сделался похожим на средних размеров холм. Нина попробовала его поднять, но не смогла даже оторвать от пола. «Пожалуй, придется нанимать грузовик для одного моего рюкзака», – грустно подумала она и решила пересмотреть свои представления о необходимом. В конце концов в рюкзаке остались смена одежды, мыло, полотенце, зубная щетка, словарь иностранных слов и клеенчатый блокнот для записи впечатлений. Ближе к концу мая выяснилось, что вместо Фирюзы Ахметовны, здоровье которой внезапно ухудшилось, экспедицию возглавит ее ученица Светлана Соболева, оканчивавшая в этом году университет и собиравшаяся поступать в аспирантуру. Нина сначала испугалась, не будет ли каких перемен в личном составе, но Фирюза Ахметовна заверила, что она, Нина, давно уже внесена в списки участников.
Светлану Соболеву Нина впервые увидела на собрании, которое всегда проходило в середине июня перед экзаменом по археологии. Нина пришла на него заранее, так что ей пришлось ждать минут пятнадцать, пока освободится аудитория. Она стояла в коридоре и прислушивалась к разговорам окружавших ее студентов, которые с энтузиазмом обсуждали необходимый для экспедиции набор продуктов, исчислявшихся почему-то исключительно литрами.
- Бросьте вы ерундой заниматься! – сказал высокий тощий тип, внешний вид которого слегка напоминал благородное животное, долгое время верой и правдой служившее Дон Кихоту. – Все, что надо, мы купим в местном сельпо.
- Ага, как же! – с жаром возразила ему растрепанная зеленоглазая девица. – В этом сельпо ничего нет, кроме мерзкого аперитива!
- В прошлом году там был еще «Слънчев бряг», – заметил невысокий пухлый юноша в больших квадратных очках. Это был студент четвертого курса Данила Плотников, которого все, в том числе и Нина, хорошо знали, так как он постоянно выступал со своими песнями на студенческих капустниках.
- Ха-ха! «Слънчев бряг»! Давайте еще «Лимон-лайм» вспомним! – громко захохотала их собеседница.
- Заткнись, Антошка! Сейчас сюда все преподы сбегутся! – строго сказал атлетического вида молодой человек с коротко стриженными темными кудрявыми волосами.
- Но разве я не права, а?! Ну, скажи, Костоедов!
- Я вообще в экспедиции пить не собираюсь. Я туда работать еду. Но, конечно, набор продуктов в сельпо бедноват, это правда.
- Поэтому нужно брать с собой как можно больше! – с торжеством заключила Антошка. – Понял, Димыч?!
- Лично меня вполне устраивает «Слънчев бряг», – не сдавался тот. – Я лишнюю тяжесть тащить не собираюсь, а вы – как хотите!
Нина подумала о том, что в ее рюкзаке осталось еще достаточно места для пары банок консервов и двух-трех килограмм сухарей с баранками и что, пожалуй, и впрямь неплохо прихватить с собой что-нибудь согревающее на случай долгих дождливых вечеров. Тем временем аудитория освободилась, все зашли внутрь и расселись по местам. Около доски остались стоять атлетический юноша, которого зеленоглазая Антошка назвала Костоедовым, и невысокая полноватая девушка с короткими светлыми волосами и ямочками на щеках.
-
Добрый день! – сказала она. – Меня зовут Соболева Светлана Викторовна. В этом году я буду руководить вашей археологической практикой.
Затем она стала рассказывать о порядке, в котором будет проходить эта практика. Отъезд назначался на первые числа июля. Практика будет продолжаться три недели, если за это время закончить работу не удастся, в экспедиции останутся старшекурсники и практиканты-первокурсники по желанию.
- Да ну, ждите! – фыркнула сидевшая позади Нины ее однокурсница Наташа Зябликова. – Так я и останусь!
Светлана Викторовна невозмутимо продолжала говорить о распорядке дня и о том, что им нужно будет взять с собой.
- Ну а теперь студент третьего курса Сергей Костоедов, который будет заведовать хозяйственной частью, коротко расскажет вам о технике безопасности, – закончила она свою речь.
Кудрявый молодой человек выступил вперед и стал очень подробно и обстоятельно излагать правила поведения на воде, обращения с местным населением и прочие полезные сведения, которые Нина благополучно пропустила мимо ушей, так как в мечтах уже унеслась на две недели вперед, поселилась в палатке и распевала по вечерам у костра песни вместе с Данилой Плотниковым. Под влиянием этих грез Нина вышла из аудитории с блаженной улыбкой, даже не обратив внимания на возмутительные речи той же Наташи Зябликовой, которая совсем не хотела ехать копать курганы, а в экспедицию записалась исключительно в надежде облегчить себе сдачу экзамена по археологии. Надо заметить, что ее надежды вполне оправдались. И Наташа, и сама Нина, и все остальные их однокурсники, едущие в экспедицию, без особого труда получили пятерки и четверки. Ну а те, кто решил пройти практику на городских раскопках, еще долго ходили с зачетками домой к Фирюзе Ахметовне.
Но, как известно, судьба не всегда спешит навстречу человеческим мечтам. За пять дней до отъезда Нина простудилась и слегла в постель. Врач нашел у нее тяжелую форму бронхита. «Ну и что! Я все равно поеду в экспедицию!» – кричала Нина в горячечном бреду. Чтобы хоть как-то ее успокоить, мать сходила к Светлане Соболевой и взяла у нее записку с разрешением приехать попозже. «То-то же!» – сказала Нина, спрятала записку под подушку и отвернулась к стене, полосатые обои которой рассказывали ей какие-то страшные сказки. Она знала, что уедет, как только немного поправится. Ведь там, на высоком волжском берегу ее ждали долгие жаркие дни, бессонные ночи, незаметно переходящие в зябкие рассветы, пляшущие языки костра, лица друзей, то выступающие, то пропадающие в темноте, неуверенный перебор гитары и чай в алюминиевой кружке с иголками, упавшими с нависающих веток сосны.
Третьекурсник Толик Древлянский был в своем роде личностью выдающейся. Круглый отличник и полезный на семинарах всезнайка, он испытывал какой-то мистический ужас перед Фирюзой Ахметовной с тех самых пор, как она терзала его на экзамене кочевниками Причерноморья. Тогда он вышел из аудитории бледный, трясущийся и долго не мог сказать ни слова в ответ на участливые расспросы однокурсников. Никто не удивился, когда через две недели Древлянский внезапно присоединился к экспедиции. Работал он хорошо, но держался несколько в стороне от остальных, не принимая никакого участия в попойках и ночных прогулках на кладбище. Участники экспедиции относились к нему с отстраненным добродушием, а Фирюза Ахметовна Древлянского очень любила, назначала на разные ответственные посты и давала важные поручения. За обедом всегда сажала его рядом с собой и следила за тем, чтобы он хорошо поел. Еще Фирюза Ахметовна частенько шутила, что оставит Толика в Избрижье на зиму охранять курганы. Может быть, поэтому каждую весну ей приходилось долго уговаривать его поехать в экспедицию. Стезя археолога Толика никак не привлекала, но отказать Фирюзе Ахметовне он почему-то не мог.
Настоящая подготовка к отъезду началась в двадцатых числах июня. Серега Костоедов собрал группу первокурсников и повел их в подвал проводить инвентаризацию. Они спустились по лестнице с пологими стертыми ступеньками, прошли мимо сваленных в кучу крышек от теннисных столов, мимо сложенных горкой тонких ржавых труб и оказались перед дверью, обитой порванным серо-голубым дерматином. Серега достал ключ и долго ковырялся в массивном навесном замке. Наконец дверь открылась. Серега включил свет, заглянул внутрь и растерянно почесал в затылке – все помещение почти до самого потолка было завалено свернутыми спальниками, палатками, закопченными кастрюлями, деревянными ящиками и бумажными свертками.
- Это что?!! Это мы в прошлом году вот так все взяли и побросали? Не может быть! – растерянно произнес он.
- Ага, это не мы! Это враги потом сюда залезли и все перемешали, – включилась в разговор вездесущая Антошка.
Кто-то из первокурсников робко хихикнул. Серега сурово нахмурил брови:
- Вяземцева! Попрошу без комментариев! А вы, – он посмотрел в сторону первокурсников, – начинайте вытаскивать на улицу спальники и палатки. Надо их просушить и посмотреть, нет ли каких повреждений. Если есть, девочки берут нитки с иголками и зашивают. Антонина, отправляйся за иголками!
- Ой-ой, какие мы строгие! Помру сейчас со страху! – фыркнула Антошка, но за нитками все-таки пошла.
Палатки и спальники лежали на траве ярко-оранжевыми и темно-зелеными заплатками, а вокруг них суетились студенты. Серега подходил, проверял сохранность и давал указания, что и как зашивать. Наладить дело ему удалось довольно быстро. Уже через три дня он доложил Светке, что спальники просушены и палатки починены, хотя многие из них пришли в совершенную негодность – заплатка на заплатке сидит и заплаткой погоняет.
- А я что сделаю?! Других палаток у нас нет, а новые выписать мы уже не успеем. Да и не известно еще, дадут ли их нам. Сам знаешь, как у нас снабжение работает, – сказала Светка.
- Надо тогда хотя бы пленки целлофановой взять побольше. Если будет много дождей, мы все поплывем.
- Я тебе, Костоедов, спасательный круг подарю, чтобы, не дай Бог, ты не утонул, – заметила Антошка. – Будешь его надевать перед сном. Вдруг дождь ночью пойдет?!
Серега только слабо вздохнул, повернулся и, не сказав ни слова, снова отправился в подвал.
- Насчет пленки он прав. Это хорошая идея! – сказала Аля. – А ты, Антонина, от Сереги отстань. Видишь, человек совсем забегался? Для всех нас, между прочим, старается.
- А я что? Я – ничего, – заулыбалась Антошка. – Это я так, любя…
- Давай лучше займись каким-нибудь полезным делом, например, проверь канцелярию, – предложила Светка.
- А я уже проверила! Вот список того, что есть.
- Тогда помоги Альке с продуктами. Там столько проблем – на всех дела хватит.
В те времена раздобыть продукты было очень непросто. Фирюза Ахметовна правдами и неправдами собирала разные справки, писала письма руководству университета и городской администрации и выдерживала целые хозяйственные баталии для того, чтобы потом торжественно погрузить в машину несколько тяжеленных ящиков с тушенкой, сгущенным молоком и рыбными консервами, а также шуршащие плотной бумагой мешки с рисом, гречкой и макаронами. Еще с собой везли несколько десятков буханок черного хлеба, заплесневевшие края которых потом приходилось обрезать. Купить в деревне нельзя было ничего – ни хлеба, ни консервов, ни даже макарон. В случае необходимости специальные ходоки посылались за продуктами прямо в город.
В тот год экспедиции в дополнение к обычному набору продуктов досталась американская гуманитарная помощь: большие жестяные банки консервированных помидоров, мяса под острым соусом чили и маленькие банки с арахисовым маслом. Антошка ходила среди коробок и радостно потирала ладони:
- Скорее бы отъезд! Я хочу попробовать арахисовое масло!
- Не торопись, Антошка, – пророчески отвечала ей Аля, с подозрением относившаяся к неизвестным продуктам, – еще напробуешься!
Повара в экспедиции не было, и ее участники дежурили на кухне по очереди. Меню было довольно однообразным – макароны с тушенкой на завтрак, суп с тушенкой или с рыбой и каша на обед, та же каша или макароны на ужин. В двенадцать часов по курганам разносили чай и бутерброды – это называлось «перекус». Фирюза Ахметовна часто жаловалась на то, что у студентов в экспедиции развивается зверский аппетит. «Едят больше, чем работают!» – говорила она. И в тоже время на еде она не экономила и всегда старалась накормить экспедицию досыта. Однако меню было довольно однообразным, и потому все очень обрадовались американским продуктам.
- Наверно, вкусное мясо, – постукивал пальцем по жестяной банке Митька Полковников. – Давайте откроем и попробуем, а?!
- Тебя что, дома не кормят? – удивилась Антошка.
- Кормят, только не мясом под соусом чили.
- Не думаю, что оно съедобно.
- Это почему же?
- Наверняка нам дрянь какую-то прислали. Никто по своей воле ни с чем вкусным не расстанется!
- А как же арахисовое масло? – усмехнулась Аля.
- Я читала где-то, что у них там просто завал этого масла. Может, оно и вкусное, но всем уже жутко надоело!
- Как бы там ни было, вам обоим придется подождать отъезда. Светка строго-настрого велела пока что ничего не трогать.
- Скорее бы отъезд, – еще раз вздохнула Антошка. – И не только из-за масла – просто надоело в городе сидеть.
- Ага, скорее бы, – повторил за ней Митька и несмело улыбнулся.
Как бы там ни было, приближался конец июня, а с ним и дата отъезда. Светило солнце. Пели птицы. Деревья шелестели молодой блестящей листвой. Экзамены были сданы, впереди было целое лето, и от сознания этого в душе рождалась какая-то необыкновенная легкость. Антошка, водя пальцем по календарю, высчитывала, сколько дней займут сборы. С непривычки дело затягивалось. Антошка закрывала глаза и вспоминала поросшие жесткой травой круглые спины курганов, стрекот кузнечиков, серо-синеватую ленту реки и бездонное ярко-синее небо с неторопливо плывущими по нему облаками. Она ехала в экспедицию третий раз и была уверена, что у них все будет хорошо. Остальные же далеко не всегда разделяли ее оптимизм. Однажды утром Антошка зашла в кабинет археологии и обнаружила там Светку с Алей. Светка пребывала в состоянии меланхолии, и даже Алю оставила ее обычная спокойная жизнерадостность. Внезапно выяснилось, что Толик Древлянский, прослышав о том, что его снова хотят завлечь в экспедицию, сдал досрочно экзамены и быстро уехал из города. Алю же еще с прошлого вечера преследовала полоса неудач – что бы она ни начинала, ей ничего не удавалось.
- Это явный знак, что у нас ничего не выйдет! – говорила Светка. – С таким составом мы не продержимся и недели.
- Особенно, если еще и есть будет нечего, – вторила ей Аля. – Если так и дальше пойдет дело, мы рискуем остаться без тушенки.
- Да зачем нам этот Древлянский? – воскликнула Антошка, которая не выносила уныния и напрасных стенаний об упущенных возможностях. – Ну, хочешь, Светка, я буду по ночам бродить вокруг лагеря с осиновой палкой?
- Почему с осиновой? – поинтересовался Серега, как раз в этот момент заглянувший в кабинет.
- А вдруг какая-нибудь нечисть попадется? Такая, как ты, Костоедов, – хихикнула Антошка. – Я ей раз по башке – и готово!
Серега только открыл рот, чтобы ответить что-нибудь поязвительнее, как Светка сказала:
- Хватит нести чепуху! Антошка, бегом на почту – отправишь телеграммы Древлянскому и Андрюхе Федорову.
- А что написать? Приглашаем принять участие в экспедиции?
- Нет, надо что-то более жесткое, – заметила Аля. – Иначе не подействует.
- Настоятельно советуем принять участие в экспедиции?
- Нет, не так. Лучше: «Очень надеюсь на участие в экспедиции. Сбор 30. Хабибулина».
- Да, это хорошо! – сказала Светка. – Антошка, запиши, чтобы ничего не забыть.
- Как бы бедного Древлянского удар не хватил от такой телеграммы, – произнесла Антошка, оторвавшись от листа бумаги. – Андрюхе тоже такую послать?
- Нет, Андрюхе можно что-нибудь помягче. Он – человек сознательный.
Андрюха Федоров в отличие от Древлянского ездил в экспедицию с удовольствием. Его привлекали рыбалка и юные создания, симпатичные даже под слоем раскопочной грязи. Андрюха работал в сельской школе учителем физкультуры и учился на заочном отделении истфака. Он был на несколько лет старше всех остальных. Из-за золотого зуба, нахально блестевшего, когда Андрюха улыбался, его постоянно убивали при игре в мафию. Всю дорогу на почту и половину обратно Антошка посвятила размышлениям об этом самом зубе. Она прикидывала, пойдет ли такой зуб ей и сколько будет стоить вызолотить всю челюсть. «Вот открываю я рот, – думала она, – а оттуда неизъяснимое сияние! Красота!» Она даже изложила свои соображения Митьке Полковникову, которого случайно встретила на обратной дороге, но почему-то идея эта не вызвала у него никакого энтузиазма.
- Ну, зачем тебе золотые зубы?! – сказал Митька. – По-моему, тебе и так хорошо!
- Ничего ты в красоте не понимаешь! – набросилась было на него Антошка, но затем ее мысли внезапно перескочили на Древлянского, и конец пути прошел в обсуждении судьбы человека, имевшего несчастье понравиться Фирюзе Ахметовне.
- Чего я не понимаю, так это зачем насильно тащить в экспедицию того, кто не хочет туда ехать, когда и так полно тех, кто просто жаждет туда попасть! – закончила она перед самой дверью кабинета археологии.
Дверь открылась, и первым, кого увидела Антошка, был Андрюха Федоров, широко улыбавшийся и сверкавший вожделенным зубом.
- Е-мое! – не сдержалась она. – Вот это скорость! Вот это оперативность! Мгновенная доставка телеграмм! Поверить невозможно!
Приезд Андрюхи немедленно взбодрил Алю со Светкой, которые перестали изрекать мрачные прогнозы и занялись неотложными делами. Светка отправилась договариваться насчет машины, Аля пошла к завхозу узнавать, когда можно будет получить тушенку. Обе вернулись в кабинет с успехом – Светке удалось заказать две машины на седьмое июля, Аля выяснила, что за тушенкой можно будет прийти завтра прямо с утра.
- Вот видите, – сказала Антошка, – после полосы неудач всегда идет полоса везения. Если опять будет ничего не удаваться, это значит, что приехал Древлянский!
- Хорошо бы! – ответила ей Светка. – Не знаю уж почему, но от его присутствия становится как-то спокойнее.
- Это точно, он человек основательный, – добавила Аля. – Но ведь у нас еще и Сережа есть, который тоже вполне надежен.
Присутствовавший при этом разговоре Серега Костоедов покраснел, закашлялся и пробормотал:
- Может, чайку попьем?
После чего все уселись за стол пить чай с вареньем и ванильными сушками. Со стены все так же одобрительно и немного устало смотрел Хемингуэй. Когда в комнате никого не было, Антошка показывала ему длинный и острый язык, что, впрочем, не производило на классика ровно никакого впечатления. Разросшаяся герань закрывала уже половину окна. На ее фоне темным контуром выделялась фигура Сереги, пившего чай с видом серьезным и сосредоточенным. Андрюха Федоров прежде, чем пить, долго разглядывал содержимое чашки, отпуская шуточки по поводу возможного отравления. Митька Полковников обстоятельно размешивал сахар, негромко постукивая ложечкой по стенкам стакана. Антошка, дожидаясь, пока горячий чай остынет, с громким хрустом грызла сухарь. Разговор вертелся около разных неотложных дел и распределения обязанностей в экспедиции.
- Народу будет много, человек тридцать. Только будут ли они работать? – со вздохом сказала Светка.
- Больше половины из этих тридцати – старый состав, который работать, несомненно, будет, – заметила Аля.
- Да, но и объемы у нас в этом году соответствующие! Справимся ли?
- Конечно, справимся! Умрем, но не сдадимся! – заявила Антошка.
- Лично я умирать пока не собираюсь, у меня большие планы на дальнейшую жизнь, – возразил ей Серега.
- А это уж как получится, – включился в разговор Андрюха Федоров. – Места там, можно сказать, дикие, до города далеко. Так что оно еще неизвестно, как все выйдет…
- Ну, тебя, Андрюха, к лешему! – возмутилась Светка. – Только этого нам еще и не хватало! До сих пор, слава Богу, ни одной серьезной травмы в экспедиции не было.
В это мгновение раздался деликатный стук в дверь.
- Входите! Открыто! – крикнула Светка.
Дверь чуть-чуть приоткрылась, и в кабинет заглянула голова Данилы Плотникова:
- Добрый день! О! Да вы все здесь! А я зашел узнать насчет отъезда. Может, надо чем-нибудь помочь?
- Поздно уже помогать, – заметила Антошка. – Почти все уже сделано.
- Отъезд назначен на седьмое, – сухо сказала Светка.
- Еще целая неделя?! А пораньше нельзя?
- Пораньше можешь взять палатку и ехать своим ходом.
- А ведь это неплохая мысль! – вдруг оживился Серега. – Действительно, можно взять палатку и выехать заранее, чтобы поставить лагерь. Тогда на это потом уйдет меньше времени!
Идея понравилась всем, особенно Андрюхе и Антошке. Аля тоже была не против присоединения к передовому отряду, и даже Светкины глаза мечтательно устремились на план Избрижского могильника, висевший на стене в тонкой деревянной рамке. Однако ни той, ни другой ехать, конечно, было нельзя – кроме них, некому было присматривать за погрузкой оборудования. После долгих споров и препирательств решили, что группа в составе пяти человек – Серега, Андрюха, Данила, Митька и Антошка – выедет на день раньше и начнет готовить место для лагеря.
Как ни казалось многим из участников экспедиции, что время вообще не движется или ползет еле-еле, день отъезда становился все ближе и ближе и, наконец, наступил. Правда, сам по себе день этот выдался не слишком удачным – с утра было холодно, шел проливной дождь. Небо было затянуто сизо-серыми тучами. Тяжелые капли выбивали в лужах большие круглые пузыри. Студенты собрались в холле корпуса «Б» и мрачно разглядывали струйки воды, стекавшие по оконному стеклу. Им было велено подойти к восьми часам утра, но было уже двенадцать, а машины все не было.
- Так я и знала! – говорила Наташа Зябликова. – Это еще цветочки, дальше еще хуже будет!
- Куда уж хуже! – вздыхала вслед за ней Оля Лопатина.
А вот мальчики не унывали. После таинственных шептаний и хождений туда-сюда под дождем, они уединились в другой части коридора, и скоро оттуда стало доноситься тонкое позвякивание, сопровождаемое взрывами хохота. Мимо прошел Илья Алехин, строго покосился в их сторону, но ничего не сказал. Ему тоже хотелось выпить, но положение обязывало хранить трезвость и соблюдать дистанцию.
Машины подъехали где-то к часу. Туда быстро побросали вещи и оборудование, а потом сверху кое-как разместились сами. Светка села в кабину к водителю и велела трогаться. Заурчал мотор, сначала медленно, а потом все быстрее поплыли назад тополя и решетка ограды университета.
- Ну что же, экспедиция началась! – сказала Аля, ехавшая в другой машине.
- Ура! – ответил ей второкурсник Павлик Иванченко, которого все почему-то называли Пал Палычем. – Я об этом мечтал целый год!
В прошлом году Пал Палыч работал простым землекопом, а в этот раз ему досталась почетная должность заведующего продовольственной палаткой. Чтобы продукты были под охраной и днем, и ночью, ему прямо в этой палатке обещали поставить раскладушку. Воображение Пал Палыча целиком и полностью занимали экзотические американские продукты, так что уже сейчас он предвкушал тот момент, когда сможет остаться с ними наедине.
Тем временем машины выехали за пределы города, и по обеим сторонам дороги замелькали поля, перелески и деревенские домики. Все вздохнули свободнее, и в одной из машин даже затянули какую-то песню. Сидевшей в кабине Светке показалось, что это «Сплавная». Она улыбнулась и тихонько подпела: Пора, собирайся скорее, Мы что-то бездарно стареем. Пора разобраться по реям И рвать якоря…
Серега пробурчал что-то невразумительное, снял рюкзак и направился в сторону касс. Пока он ходил за билетами, подошли Митька с Андрюхой.
- Здорово, Антошка! – сказал Андрюха. – И чего ты в эти рюкзаки напихала?
- С чего ты взял, что это все мое? – возмутилась Антошка. – Половина барахла – Серегина!
- А сам он где?
- За билетами пошел.
Утро было пасмурным и довольно прохладным. На низкой платформе собралась толпа дачников с тележками и рюкзаками и грибников с большими корзинами. Автобуса еще не было, хотя до его отхода оставалось не более пятнадцати минут. Вернулся Серега с билетами, все также хмуро оглядел всю честную компанию и спросил:
- А где Данила Плотников?
- Гитару настраивает! – хихикнула Антошка.
- А то как же мы без музыки поедем?! – подхватил Андрюха.
- Он вчера говорил, что обязательно придет, – сказал Митька.
- Ну и где же он?
Ответить на этот вопрос было нечего. Минут через десять подали автобус, а Данилы все еще не было. Толпа ринулась в открывшуюся дверь, сметая все на своем пути. Особенно усердствовали старушки, толкавшиеся изо всех сил и кричавшие тонкими пронзительными голосами.
- Вы как хотите, а я туда не полезу, – сказала Антошка. – Лучше стоять всю дорогу, чем лишиться жизненно важных органов.
Остальные с ней согласились и стали молча наблюдать за тем, как толпа штурмовала раскачивающийся автобус. Наконец, все более-менее успокоилось, и они тоже смогли забраться туда со всеми своими вещами и занять удобный угол на задней площадке. А Данилы все не было.
- Между прочим, мы уже пять минут как должны были выехать, – посмотрев на часы, заметил Андрюха.
- Может, он время перепутал? – предположил Митька.
- Тогда ему придется идти пешком, – сказала Антошка. – На катер он тоже уже опоздал.
- Правильно, пусть пешком идет! – обрадовался Андрюха. – Здесь и идти-то всего ничего – каких-то сорок километров! К завтрашнему утру дойдет!
Автобус закрыл двери и стал медленно отъезжать от платформы.
- Зачем же я на него билет покупал? – с недоумением спросил Серега. – И еще вторая палатка… Данила должен был взять вторую палатку!
- Говорила я тебе – подожди билеты брать…, – начала было говорить Антошка, как вдруг они заметили плотную невысокую мужскую фигуру с большим рюкзаком и гитарой наперевес, размахивающую руками и бегущую в сторону автобуса.
- Это он! – воскликнул Митька. – Эй, водитель! Останови! Человека забыли!
Остальные поддержали его громкими криками, свистом и протяжными жалобными воплями. Половина пассажиров заткнула уши, другая половина затопала ногами и застучала корзинами. Водитель выругался, но все-таки остановил автобус и открыл заднюю дверь. Запыхавшийся Данила вскарабкался наверх, чуть не упал, споткнувшись о чью-то сумку, и, наконец, присоединился к друзьям.
- Всем привет! – едва отдышавшись, произнес он.
- Ну, ты, Плотников, и даешь! – сказала Антошка. – Никогда не думала, что в тебе пропадает такой талант! Тебе в Олимпийских играх надо участвовать!
- Что случилось-то?– поинтересовался Митька. – Почему ты опоздал? Мы же вчера договаривались!
- Ключи не мог найти. Дома спят все – будить не хотел.
- Да, еще немного – и пришлось бы тебе, Данила, пешком до Избрижья топать, – заметил Андрюха. – Глядишь, к утру нас бы и догнал…
- Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, – вмешался в разговор Серега. – Лучше давайте обсудим, что мы сегодня будем делать.
Сначала Антошка следила за беседой, но скоро отвлеклась. Автобус проезжал по еще не проснувшемуся городу. Улицы были пустыми и безжизненными. Иногда в глубине двора мелькала фигура человека, выгуливавшего сонную собаку, да кое-где поднимали метелками пыль одетые в синее дворники. Постепенно дома и окна стали сливаться в одну серо-желтую линию, мелькнула стальная гладь реки и чугунные фонари моста, и в следующее мгновение Антошка обнаружила, что дома и улицы обратились в поля и перелески, а она сама стоит, прислонившись к Митьке Полковникову, который осторожно поддерживает ее, не давая упасть.
- С добрым утречком! – сказал Андрюха. – Как спалось? Меня во сне не видела?
- Нет, кошмаров мне не снилось, – ответила Антошка. – Серега, в твоем рюкзаке нет ничего бьющегося? Можно я на него сяду?
Серега дал на это милостивое дозволение, и остаток пути Антошка провела в сладкой полудреме, прислушиваясь сквозь сон к тихому разговору своих спутников. Данила вспоминал прошлую экспедицию, Андрюха рассказывал о том, как зимой ходил на охоту, Серега объяснял, как правильно копать погреб, Митька предлагал сразу же по приезде посетить сельпо и ознакомиться с ассортиментом.
Было около восьми часов, когда автобус остановился в соседней деревне, от которой было чуть больше километра до того места, где обычно ставился лагерь. Они выгрузились из автобуса и, навьючив на себя рюкзаки и сумки, пошли по широкой проселочной дороге вдоль берега Волги. Река в этом месте еще маленькая, узкая и мелкая, с очень быстрым течением. Она изгибается и убегает за горизонт, унося с собой моторные лодки и неосторожных купальщиков. Оба берега здесь довольно крутые и высокие. По вечерам бывает так тихо, что слышно каждое слово, произносимое на другом берегу. Журчит вода, вьются роем комары, блестит лунная дорожка, и кажется, надо только вдохнуть аромат ночных цветов, и легко сможешь побежать по ней в чудесную страну, где сбываются мечты и фантазии.
- Представляете, – сказала Антошка, которая шла почти налегке, так как тяжелую сумку с продуктами у нее забрал Митька Полковников, – когда я приехала сюда в первый раз, то абсолютно серьезно думала, что это не Волга, а Избрижка. И еще долго спорила с Хромоножкиным, который пытался убедить меня в обратном!
- Это только кажется, что она узкая, а на самом деле – попробуй переплыви. Да еще при таком течении! – отозвался Серега.
- Я знаю! Я один раз ее переплывала! – воскликнула Антошка.
- Да ну?! – удивился Митька. – Правда, что ли?
- Ага! Пока плавала, местное население сперло у меня полотенце, старые шорты и тапочки.
- Во дают! Тапочки-то кому понадобились?
- Они и не понадобились, – заметил Данила Плотников. – Я их потом в речке нашел и обратно принес.
- Полотенца жалко, – вздохнула Антошка. – Хорошее было, полосатое. А шорты я и так собиралась выбрасывать…
Тем временем они дошли до одинокого дуба с пышной раскидистой кроной, который рос примерно на половине дороги. Дуб этот почему-то носил у них имя Андрея Болконского.
- Все, хватит! – сказал Серега. – Надо передохнуть.
Они остановились на обочине. Прямо перед ними виднелась небольшая березовая роща, в которой, если приглядеться, можно было заметить невысокие полукруглые насыпи. Налево простиралось широкое поле, засеянное овсом, среди которого кое-где мелькали синие звездочки васильков. На горизонте темной полосой тянулся лес. Направо за узкой луговиной берег обрывался и резким уступом спускался к реке. За рекой виднелись вытянутые в одну линию деревенские домики со спускающимися к реке огородами. Позади на краю овсяного поля стояли какие-то приземистые строения и рядом с ними несколько серых покосившихся изб. И надо всем этим – огромное небо, затянутое низкими серо-голубыми облаками.
- Надеюсь, дождя сегодня не будет, – после небольшого молчания сказал, посмотрев на небо, Серега. – Ладно, пошли! Немного осталось…
- Хорошо бы, если так, – отозвалась Антошка. – А то у меня ни плаща нет, ни сапог резиновых.
- Что же это ты, Антошка, не подготовилась? – спросил Андрюха.
- А я подумала, что всегда у тебя могу плащик позаимствовать!
- И ошиблась – плаща-то у меня нет!
- Что же это ты, Андрюха, не подготовился? – заметил, улыбаясь, Митька. – Впрочем, у меня плаща тоже нет. Зато есть бутылка!
- И что, ты этой бутылкой от дождя собрался прикрываться? – удивилась Антошка.
- Вовсе нет! Внутрь принимать, то есть греться буду, если промокну.
- Хватить болтать! Пошли скорее, – прикрикнул на них Серега. – Работы полно, а они лясы точат!
Вот уже много лет лагерь располагался на одном и том же месте. На северной окраине могильника была небольшая ровная площадка, с одной стороны поросшая березами и мелким сосняком. С других сторон ее окружали раскопанные ранее курганы, два небольших холмика, оставшихся от стоявших когда-то здесь деревенских дворов, и овсяное поле, подходившее почти к самым березам. По своей форме площадка эта напоминала слегка суженный с одного конца прямоугольник. С трех сторон прямоугольника входом внутрь ставились жилые палатки, с четвертой стороны, там, где росли березы, помещалась хозяйственная часть – две большие палатки для хранения продуктов и оборудования, погреб, под тентом длинный стол со скамейками, ну и, конечно же, обложенный кирпичами костер, на котором готовили еду и около которого собирались каждый вечер попить чаю, попеть песни и поиграть в мафию.
Передовой отряд как раз и намеревался заняться обустройством экспедиционного хозяйства – выкопать погреб, растянуть тент, напилить бревен для столов и скамеек. Серега еще хотел нарубить дров и кольев для палаток и флагштока, который по обычаю всегда вкапывали посередине лагеря. Флаг придавал экспедиции более официальный характер. Считалось, что он призван внушать уважение и страх местному населению. Так это было или не так – неизвестно. Но, по крайней мере, видно флаг было издалека, так что на него могли ориентироваться все те, кто приезжал в гости.
Антошка, дойдя до места, сбросила с себя рюкзак, огляделась и сказала:
- Ну, надо же! А здесь ничего почти не изменилось!
- Это хорошо или плохо? – спросил Митька.
- Мне кажется, что я вернулась домой! – вместо ответа воскликнула Антошка и побежала проведать свои любимые места – самый высокий курган, с которого было видна излучина реки, и мыс, образованный впадением в Волгу малой речки Избрижки.
- Нашла себе дом, – проворчал Андрюха, достававший из рюкзака колющий и режущий инструмент. – Лучше бы чаю нам вскипятила, может, мы тоже бы себя дома почувствовали.
- Нет, что ни говорите, – заметил Данила, – а здесь хорошо! Во всем чувствуется покой.
- Покойнички близко, оттого и покой, – усмехнулся Андрюха. – Ты давай лучше, палатку доставай, философ. Того и гляди, дождь пойдет.
Однако его прогноз не оправдался. Даже наоборот – поднявшийся ветер ненадолго разогнал облака, и выглянувшее солнце осветило бледно-желтым светом разбросанные по всей площадке вещи и инструменты. Серега нарубил дров и развел костер. Вернувшаяся к тому времени Антошка занялась приготовлением завтрака. Остальные, споря и переругиваясь, ставили палатку.
- Ну, куда, куда ты ее тянешь? – говорил Андрюха Даниле Плотникову. – Ты что, не видишь, что ли, где мы кол вбили? У тебя вообще руки-то откуда растут? Вот именно, что из задницы!
Обидевшийся Данила бросил палатку, повернулся и, не говоря ни слова, пошел в сторону Волги.
- Эй! Ты куда? – закричал ему вслед Митька, на которого повалилась вся Данилина сторона.
- Пусть, пусть идет, – тоном красавицы, оскорбленной в лучших чувствах, сказал Андрюха. – Без него мы быстрее справимся. И еды нам больше достанется. Правда, Серега?
Серега вынырнул из-под упавшей палатки и велел ему заткнуться и заняться делом. И только Андрюха начал длинную и заковыристую фразу, исполненную самого ядовитого ехидства, как появилась Антошка и объявила, что завтрак готов. Известие это немедленно примирило спорщиков, так что Данила, вернувшийся через полчаса, застал всех в самом добром и благодушном настроении.
- Давай, Данила, садись поближе, – махнул ему рукой Андрюха, – тут еще бутерброды остались и чай. Антошка, налей ему чая!
Антошка проворчала что-то насчет того, что неплохо бы кое-кому отправиться в свой Выдропужск и там на свободе командовать деревенскими девками, однако чаю Даниле все-таки налила.
После завтрака они быстро поставили палатку и стали копать погреб. Андрюха предложил сделать так, чтобы Пал Палыч, который, по его мнению, не додал им продуктов, бился головой о крышу каждый раз, когда ему случится туда полезть. Жаль, что в тот момент с ними не было Антошки, отправившейся на речку мыть посуду, а то бы она им быстро объяснила, что не Пал Палыч будет лазить в погреб, а ни в чем не повинные дежурные девочки, которые никак не заслужили такого жестокого к себе отношения. После погреба всех охватила неодолимая лень. Антошка занялась обедом, а все остальные лежали около палатки и разглядывали облака, с поразительной быстротой бегущие по небу.
- Надо бы вторую палатку поставить, – сказал Серега. – А то вдруг дождь пойдет – не успеем.
- Какой дождь? Где ты видишь дождь? – лениво протянул Андрюха. – Посмотри на небо – никакого дождя и в помине нигде нет!
Однако он ошибся. Ближе к вечеру небо затянуло тучами, и из них начали сыпаться мелкие капли, на которые сначала никто не обратил особого внимания. Серега продолжал обтесывать бревно для флагштока, Андрюха копал ямы под столбы для стола и скамеек, а Митька с Данилой отправились за дровами в лес. Антошка сидела около палатки и перебирала продукты, размышляя о том, что приготовить на ужин. Благодаря стараниям Пал Палыча выбор и впрямь был невелик. Тем временем дождь потихоньку усиливался. Его убаюкивающий шорох сменился навязчивым стуком, а потом и барабанной дробью по брезенту палатки. Антошка залезла внутрь. Скоро к ней присоединились Андрюха с мрачным Серегой, минут через двадцать прибежали мокрые и недовольные Данила с Митькой.
- И кто это говорил, что дождя не будет? – спросила Антошка. – Ты, что ли, Андрюха? Синоптик доморощенный!
- Да разве ж это дождь, – попробовал было съязвить Андрюха, но, прислушавшись к доносящимся снаружи звукам, только махнул рукой. – Я вам тут не нанимался погоду предсказывать! – все-таки добавил он.
Серега, отодвинув полу у входа, сосредоточенно наблюдал за тем, что творилось снаружи. Вода низвергалась с неба сплошной стеной. Ветви деревьев понуро повисли под тяжестью капель. В мокрой траве стояли небольшие лужицы, подозрительные ручейки стекали с холма прямо к их палатке.
- Нас зальет, и очень скоро, если так и дальше пойдет, – сказал Серега, оторвавшись от созерцания. – Кому-то надо пойти окопать палатку.
- Кому? – в один голос спросили Митька с Данилой Плотниковым.
- Кому-то из вас – вы и так уже порядком промокли, – заметила Антошка. – Или пусть Андрюха идет. Это ведь он хорошую погоду предсказывал?! Вот пусть и наслаждается!
Пока Андрюха с Данилой громко протестовали, Серега, не говоря ни слова, разделся и отправился под дождь. Вскоре снаружи послышались резкие удары разбивающей дерн лопаты. В палатке воцарилось смущенное молчание.
- Кажется, у кого-то была бутылка? – насмешливо произнесла Антошка. – Надо Сереге обязательно налить пятьдесят грамм, когда он вернется.
- Конечно, конечно! – сказал Митька и полез в свой рюкзак.
- Может, в карты сыграем? – предложил Данила.
- Может и сыграем, когда Серега придет. А если тебе сейчас хочется, так ступай и помоги ему! – заключила Антошка.
Однако Данила предпочел остаться в палатке. Когда Серега вернулся, ему тут же выдали пресловутые пятьдесят грамм. Заодно выпили и все остальные, так что настроение всей компании слегка улучшилось.
- Ну что, еще по чуть-чуть? – спросил Митька.
- Давай! – хором отозвались остальные.
- Тебе, Антошка, может быть, хватит? – с подчеркнутой заботой в голосе заметил Андрюха. – А то еще буянить начнешь, палатку опрокинешь…
- Только попробуй мне не налить! – запальчиво заявила Антошка. – Завтра привезут большой половник, так ты этим половником сразу по башке и получишь!
- А вдруг завтра никто не приедет? – неожиданно сказал Серега.
- Как это? – возмутились остальные.
- Очень просто – они могут отложить выезд, если завтра будет такой же ливень.
- А еды-то у нас больше нет, – произнес внезапно помрачневший Андрюха. – Да еще если палатка промокнет…
- Зачем ломать голову сейчас? – возразила ему Антошка. – Завтра что-нибудь придумаем, если они и впрямь не приедут.
На том и решили. Всем стало значительно веселее после того, как они пропустили еще по стаканчику. Данила достал из чехла гитару и пропел: «Солнца не будет, жди не жди…». По местным поверьям эта песня обладала способностью вызывать дождь, если его долго не было, и прекращать, если он уже шел. После «Вальса в ритме дождя» последовали другие произведения из репертуара, в общих чертах намеченного в первой главе. Особенно хорошо Даниле удавались песни советских композиторов. «Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную», – проникновенно выводил он или же недоуменно вопрошал: «Где эта улица? Где этот дом?» Остальные подпевали в меру сил и способностей, не забывая в то же время наливать и выпивать. Бутылка скоро закончилось, но, ко всеобщему удивлению, у Сереги обнаружилась еще одна. Он набрался удивительно быстро, сидел, широко улыбаясь, в углу и все пытался рассказать анекдот. С началом истории проблем не было, но стоило Сереге дойти до слов: «А она ему и говорит…», – как речь его прерывалась хихиканьем, от которого начинал мелко трястись и он сам, и брезентовая стенка палатки.
- А ведь крыша-то промокает! – сказала Антошка, на нос которой сверху упала холодная капля.
Действительно, палатка понемногу пропитывалась влагой. Ровики снаружи были переполнены, и потому в углах было уже сыро. Около входа стояла целая лужа, затекавшая с улицы.
- Давайте спать ложиться, – предложил Митька. – Хоть немного поспим до тех пор, пока нас окончательно не зальет.
Слова эти показались всем на редкость разумными. В нормальных условиях такая палатка была рассчитана на двух человек. Сейчас же в ней находилось целых пять, вернее, четыре с половиной человека, так как тощая Антошка заняла ровно половину доставшегося всем остальным пространства. Спали не раздеваясь, чтобы не капало сверху, накрылись второй палаткой. Хуже всего пришлось Сереге и Митьке, которые легли по бокам. Среди ночи всех разбудил Серегин вопль – ему приснилось, что он тонет. Сон этот сбылся немедленно – оказалось, что Серега лежит в луже. Ворча и чертыхаясь, он переместился ближе к входу и улегся поперек, заставив всех остальных поджать вытянутые конечности. Видимо, потом эту же операцию пришлось повторить и Митьке, потому что ближе к утру Антошка проснулась от ощущения невыносимой тяжести. На ее ногах кто-то сладко спал, кто – спросонья она не разобрала. Пнув обидчика изо всех сил, Антошка свернулась в клубочек и снова задремала. Ей было тепло и уютно, хотя поза имела свои неудобства. Утром, когда Антошка хотела по своему обыкновению вскочить и побежать умываться, она далеко не сразу смогла разогнуться. Наконец, Митька помог ей встать и выйти на улицу.
- Вот было бы здорово, если бы мне и дальше пришлось бы жить в виде буквы зю! – сказала она, помахала в разные стороны затекшими руками и ногами и отправилась на речку.
Дождь все еще шел, хотя и стал гораздо меньше. Его капли весело стучали по обвисшим листьям деревьев и поникшей траве. Казалось, все вокруг промокло насквозь. Серега, у которого после вчерашнего страшно трещала голова, выглянул наружу и меланхолически произнес:
- Дождь идет...
- Эх, сейчас бы костерок развести и чайку попить! С бутербродами…, – мечтательно вздохнул Андрюха.
- Увы, никак не получится, – отозвался Данила. – Дрова сырые, трава мокрая…
- Боже мой! Как же мне чаю хочется! – почти простонала вернувшаяся с речки Антошка.
- Не трави душу! Лучше возьми вот, сухарик погрызи, – предложил Андрюха.
- Да пошел ты со своим сухариком!
- Не хочешь – и не надо. Мне больше достанется.
- Интересно, приедут наши или нет? – поинтересовался Митька.
Этот вопрос вызвал бурную дискуссию. Мнения разделились: Антошка с Серегой утверждали, что какой-то там дождь не сможет остановить Алю со Светкой, Андрюха с Данилой возражали, упирая на то, что нельзя ставить лагерь на мокрую землю. Митька склонялся то на одну сторону, то на другую. Наконец, Данила плюнул и сказал, что пойдет в деревню и позвонит в кабинет археологии из дома Лизаветы Михайловны. Это была хорошая знакомая Фирюзы Ахметовны, с которой археологи долгие годы поддерживали дружественные отношения. У нее в сарае хранилась часть экспедиционного оборудования. Данила отправился в путь, а остальные стали завтракать сухарями, которые нашлись у Андрюхи в рюкзаке. Через полчаса Данила вернулся и сообщил, что экспедиция выехала и что часть народу уже приехала утром на автобусе и теперь пьет чай у Лизаветы Михайловны.
- Ага! – сказала Антошка. – Чай!!! Ну, вы как хотите, а я пошла!
Она мгновенно собралась и отправилась в путь. Дождь уже почти кончился, но дорога была полностью залита водой. Вернее, сейчас это была не дорога, а одна большая лужа. Антошка на минуту задумалась, потом сняла кроссовки. Ее узкие ступни тут же утонули в красноватой грязи. Антошка пошевелила пальцами, хихикнула и весело зашлепала по воде, которая была на удивление теплой. Дул легкий ветерок. Падали последние капли дождя. Антошка бодро маршировала в сторону деревни и распевала во весь голос: «Чьи вы, хлопцы, будете? Кто вас в бой ведет?» С обеих сторон дороги приникала к земле побитая дождем трава, впереди виднелась деревня, облака над головой из темно-серых сделались светлыми и почти прозрачными, и кое-где сквозь них уже проглядывало чистое голубое небо.
Весь передовой отряд, кроме испарившегося куда-то Данилы, был занят установкой палаток. Серега с Андрюхой собирали металлические каркасы, Антошка с Митькой помогали натягивать полотно. Дело шло слаженно и быстро, так что палатки вырастали на поляне, как грибы после дождя. Андрюха каждый раз читал будущим обитателям лекцию о том, как важно следить за тем, чтобы не отсырело днище.
- Ты, Антошка, где жить собираешься? – спросил он после очередного внушения.
Антошка махнула рукой в сторону большой оранжевой палатки, стоявшей как раз на том месте, где они вчера ночевали:
- Вон там. Там земля ровнее, – добавила она. – А ты?
- А я себе палатку с краю поставлю. Чтобы не мешал никто.
- С кем ты собираешься поселиться? – поинтересовался Митька. – Мы с Данилой уже палатку выбрали. Вон та, зеленая с белым, где гитара валяется, – и он показал на другой конец лагеря.
- А ни с кем! Один жить буду. Не люблю, когда еще кто-то есть.
- Да ты, Андрюха, храпишь, – хихикнула Антошка. – С тобой и так никто жить не согласится!
- Что?!!
- У тебя такой храп, что им, как рычанием, врагов распугивать можно! – продолжала она, наслаждаясь произведенным эффектом.
- Да я… сейчас тебе…
- Потому тебя всегда в экспедицию и приглашают, чтобы собаку не заводить! – с торжеством закончила Антошка.
Андрюха был голоден, а в этом состоянии у него напрочь отказывало чувство юмора. Он покраснел, потом позеленел, потом взмахнул руками и с угрожающим видом двинулся в сторону Антошки. В этот момент ее зачем-то позвала Светка. Антошка хихикнула в последний раз и упорхнула в сторону начальнической палатки.
- Вот змея! – плюнул Андрюха в сердцах. – Вот зараза чертова! Это ж надо такое выдумать! Да я в жизни никогда не храпел!
Он со звоном отбросил металлическую рейку, взял топор и пошел в сторону леса, продолжая бормотать:
- И никогда я не храпел, вот еще, бля, выдумала…
Митька с Серегой сдержанно посмеивались ему вслед.
Палатка Али и Светки была второй в ряду, который стоял к лесу задом, к курганам передом. Аля сидела на своей раскладушке и перебирала нитки, сложенные в большую жестяную коробку из-под датского печенья. Светка стояла посередине и разглядывала слегка разошедшийся шов на потолке.
- Там в палатках обнаружились какие-то новые дырки, – сказала она. – Давай, Антошка, организуй девочек и начинай зашивать.
- Есть, шеф! Будет сделано! – вскинула руку Антошка.
- К пустой голове, Антонина, руку не прикладывают, – заметила Аля.
- Она – не пустая, на ней – волосы! – в доказательство Антошка потрясла шевелюрой и отправилась выполнять поручение.
- Кого бы нам завтра назначить на кухню? – задумчиво говорила Светка. – Надо кого-нибудь из старого состава. Новички не справятся.
- Может, Лизу с Антошкой?
- Лучше сначала подежурим мы, а их поставим на послезавтра. Ты не против?
- Ну, особого счастья я от этой идеи не испытываю, но пример, ты права, показать просто необходимо.
- Значит, так и сделаем!
Несмотря на Светкины явные и Алины тайные опасения, дело продвигалось. Старый состав являл чудеса выдержки и изобретательности, и даже первокурсники для первого дня работали неплохо. Площадка постепенно обрастала палатками и принимала привычный обжитой вид. Дождь давно кончился, земля подсохла. Вместо тяжелых туч по небу плыли легкие сероватые облака. Даль прояснилась, так что при желании на опушке леса можно было разглядеть каждое дерево. Однако таких желающих не было – все были заняты делом, и даже мечтательный Данила Плотников был изловлен и обременен каким-то поручением. Воздух пах свежескошенной травой и полевыми цветами. Ветер доносил с того берега стук топора и мычание возвращавшихся домой коров. После запоздавшего обеда, незаметно перешедшего в ранний ужин, вся экспедиция почувствовала, что жизнь на редкость хороша. Посидев немного за столом, все разошлись по палаткам и начали устраиваться.
В одной палатке с Антошкой поселилась Лиза Панова, которая училась на четвертом курсе и была ее на год старше. Лиза была невысокого роста, стройная, с тонкими изящными чертами лица. Особенно Антошке нравилось, как Лиза пела – растягивая гласные, с едва уловимой задумчивой лаской в интонациях негромкого голоса. Лиза встречалась с Витькой Хромоножкиным. Фирюза Ахметовна отношения эти не одобряла, и при ней Витьке доступ в экспедицию был закрыт. Однажды он, желая повидать любимую девушку, явился туда самовольно и был с позором выставлен из лагеря. В этом году он собирался приехать с самого начала, но какие-то дела, связанные с окончанием университета, задержали его в городе.
Антошка мечтала научиться играть на гитаре и потому крайне обрадовалась соседству с Лизой. В свое время она пробовала учиться у Данилы Плотникова, но тот, заявив, что ей в детстве наступил на ухо медведь, от почетной роли быстро отказался. Антошка маленько погрустила, помянула недобрым словом неуклюжее животное, но потом решила, что все равно станет учиться играть на гитаре, пусть даже целое стадо медведей выбрало когда-то ее уши местом прогулки. Антошку всегда отличало редкое упрямство, и поэтому к описываемому времени она уже могла изобразить на гитаре две-три несложные песенки и надеялась с помощью Лизы продвинуться дальше. Заветной мечтой Антошки было незаметно подобраться к Даниле Плотникову и проорать «Маму-Анархию» так, чтобы у того заломило барабанные перепонки.
Справа от Антошкиного жилища поселился в отдельной палатке Илья Алехин, чуть дальше поставили красную двухместку Димыч со своей девушкой Аленой. Парой они были замечательной – маленькая аккуратная Алена и длиннющий худой лохматый Димыч, которому приходилось складываться в несколько раз, чтобы пролезть в низкий вход. Слева от Антошки стояла большая палатка, в которой поселились три мальчика с первого курса – Ромка Воробьев, Димка Васильев и Макс Подгорнов. Когда они тащили туда свои вещи, из сумок слышался тонкий и нежный перезвон бутылок. За их палаткой Данила Плотников старательно вкапывал флагшток. Еще дальше продолжавший злиться Андрюха с остервенением вколачивал в землю колья для своей палатки.
Пал Палыч, как он и рассчитывал, въехал в продовольственный склад. Рядом поставили бледно-желтую хозяйственную палатку, в которую вселился и сразу же навел там удивительный порядок Серега Костоедов. Днищ у этих палаток не было, поэтому им выдали раскладушки, которые считались в экспедиции предметом роскоши. Всем остальным за редким исключением приходилось довольствоваться спальниками и надувными матрасами.
- Я тоже хочу раскладушку! – обижалась Наташа Зябликова, которую вместе с Олей Лопатиной и Таней Борисовой поселили в самой первой палатке правого ряда.
- Хочешь – так пойди попроси! – отвечала ей Таня, которой надоели Наташины жалобы, не прекращавшиеся с самого утра.
- К сожалению, девочки, свободных раскладушек больше нет, – сказала Аля, стоявшая около своей палатки и слышавшая весь разговор. – Но вы можете взять себе по дополнительному спальнику.
С другой стороны начальнической палатки жили еще три девочки с первого курса – Маша Дрожжина, Катя Лесовая и Лена Степанова. Они еще до обеда успели разложить вещи и прибраться в палатке, так что теперь лежали на своих спальниках и обсуждали события сегодняшнего дня.
- С утра был такой жуткий ливень! Я уж думала, этот дождь никогда не кончится, – говорила Катя.
- Интересно, где бы мы сушились, если бы промокли насквозь? У костра, что ли? – добавила Лена. – Или у Лизаветы Михайловны?
- А вы обратили внимание, какая у нее герань? – спросила Маша. – Просто огромная! Никогда раньше такой не видела. Не герань, а целое дерево! Вот бы дома такую вырастить…
По соседству с ними поселились две девочки со второго курса – Олеся Козырева и Жанна Иванова, которые участвовали в экспедиции уже второй раз, и потому именно им сегодня было поручено изготовить макароны с тушенкой. Распоряжаясь на кухне, они не успели еще ничего сделать для собственного обустройства, поэтому около их палатки кучей были свалены спальники и рюкзаки. За ними стояла палатка Митьки Полковникова и Данилы Плотникова, которые вместе с Ильей, Лизой и Димычем с Аленой окончили в этом году четвертый курс истфака. Далее прямоугольник лагеря замыкали две палатки, повернутые по отношению ко всем остальным на 90?. В одной жили три первокурсника – Костя Тарасов, Леша Суворов и Виталик Комаров, в другой – Петя Кувалдин, еще один второкурсник, известный по прошлой экспедиции необыкновенно крепким сном. Антошка в свое время, прислушиваясь к ругательствам, которые по утрам, когда дежурные приходили будить Петю, разносились по всему лагерю, сильно обогатила свой словарный запас. Однажды какие-то местные граждане в поисках любви и понимания явились ночью в лагерь и влезли в кувалдинскую палатку. В тот раз Петя проснулся быстро. Сначала он сообщил гостям все, что думает о них, об их родственниках и близких друзьях, а потом пинками погнал вон из лагеря. Надо заметить, что местным кавалерам не повезло – Петя отличался вспыльчивым характером и немалой физической силой, которую, не задумываясь, применял в тех случаях, когда считал задетым свое личное достоинство. Ночное вторжение, разумеется, не могло не попасть в эту категорию.
Вечером в день приезда большая часть экспедиции собралась у костра. Сначала пропели несколько любимых песен, потом затеяли игру в мафию. Играют в нее следующим образом: каждому из присутствующих раздают по одной карте, которую можно показывать только ведущему; крести означают злодеев, черви – хороших людей, которых обязательно должно быть больше на два-три человека. Тот, кому выпал туз червей, становится комиссаром Каттани. Ведущий, который строго следит за порядком, объявляет ночь – время пробуждения темных сил. Когда все закрывают глаза, просыпается мафия и выбирает себе жертву из числа хороших людей. Затем мафия закрывает глаза, и просыпается комиссар Каттани, который стреляет наугад и обычно промахивается. Наступает утро, все открывают глаза и узнают, кто выбыл из игры. Начинается общее обсуждение того, кто станет следующей жертвой. Хорошие люди пытаются вычислить мафию, злодеи всячески маскируются под хороших людей. Потом снова наступает ночь, и все повторяется до того момента, пока не остается кто-то один. В большинстве случаев, разумеется, побеждают мафиози, которые потом радостно смеются и хором восклицают: «Мафия бессмертна!»
В тот вечер больше всего досталось Андрюхе Федорову. Его все время убивали – и за золотой зуб, и за ехидные шуточки, так что он в конце концов махнул рукой и отправился спать, не дождавшись своей любимой песни про покойничков, которую Данила пообещал ему пропеть после того, как все разойдутся. Сереге Костоедову жутко не везло – ему так хотелось быть злодеем, но все время попадалась красная масть. Митька в игре не участвовал – просто сидел у костра, курил и смотрел на огонь. Аля со Светкой посидели немного и ушли к себе в палатку. Антошки не было – она как легла после ужина отдохнуть, так и проспала до самого утра. Пару раз ее пытались разбудить, но она только невнятно бормотала, что сейчас встанет, и переворачивалась на другой бок.
Зато утром Антошка проснулась бодрой и веселой, сбегала на речку, умылась и, не дожидаясь призывного звона, первой уселась за стол. Роль гонга в экспедиции выполнял подвешенный к ветке березы кусок рельса, по которому дежурные изо всех сил колотили молотком. Самых сонливых участников экспедиции приходилось будить индивидуально. Народ потихоньку выползал из палаток и брел к двум умывальникам, рядом с которыми висело мутноватое зеркало из кабинета археологии. Антошка в это зеркало не смотрелась никогда. Она и так была не слишком высокого мнения о своей внешности, ну а то, что отражалось в зеркале, способно было обескуражить даже очень самоуверенного человека. Глаза в нем у всех были узкими и маленькими, нос – кривым, уши – большими и нелепо оттопыренными. Антошка взяла с собой из дома маленькое карманное зеркальце, в котором могла обозревать свое лицо только по частям: два больших зеленых глаза, нос в веснушках, губы, изогнутые в насмешливой улыбке, маленькие уши и вечно взлохмаченные рыжеватые волосы.
Умывшись и почистившись, участники экспедиции брали себе кружки и миски и выстраивались в очередь на раздачу. Аля разливала чай, Светка раскладывала пшенную кашу. Получив еду, все усаживались за длинный стол под тентом. Каша у Светки с Алей получилась вкусная, все ели с удовольствием, и только Илья Алехин ворчал, что в ней мало сахару. После завтрака Светка начала раздавать задания. Андрюхе и Сереге Костоедову было поручено заняться сооружением мостков, Лиза с Ильей отправлялись снимать планы курганов, девочки-первокурсницы под началом Антошки должны были заниматься изготовлением колышков для разметки раскопа, а все остальные заканчивали обустройство лагеря или же шли в лес собирать сухостой.
Сначала на полянке, где происходило изготовление колышков, царило смущенное молчание, изредка прерываемое короткими деловыми вопросами. Лед был сломан после того, как Антошка отправила в лагерь Наташу Зябликову, которая пожаловалась на стертые руки.
- Руки она стерла, ну надо же, беда какая! – с негодованием произнесла Таня Борисова.
- Но ей же больно, – возразила Оля Лопатина. – Она работать не может!
- Все она может! Только не хочет…
- Пусть себе идет, – сказала Антошка. – Все равно от нее нет никакого толку.
- Мы тут работаем, а она отдыхать будет?! – возмутилась Лена Степанова.
- Нет, не будет, – заметила Антошка. – Ее в лагере на кухне работать припашут.
- На кухне, наверное, легче? – спросила Маша Дрожжина.
- Я бы не сказала. Впрочем, у нас все дежурят по очереди, так что обо всем вы скоро сами узнаете.
- А кто назначает дежурных?
- Светка, тьфу, Светлана Викторовна! Но вы можете сами разделиться на пары, кому как удобнее, она возражать не станет.
После этого завязалась непринужденная беседа. Девочки расспрашивали Антошку о порядках в экспедиции, о Фирюзе Ахметовне и о разных интересных случаях прошлых лет. Антошка с удовольствием делилась своим опытом и давала всякие полезные советы. После перекуса им в помощь прислали Митьку с Данилой.
- Сколько еще работы! – разочарованно протянул Данила. – А мы думали, вы уже заканчиваете…
- Индюк тоже думал, что купался, пока вода не закипела, – рассердилась Антошка. – А ну, берите топоры и принимайтесь за дело!
- Сейчас, только покурим, – сказал Митька.
- Нечего тут курить, работать надо! – неожиданно поддержала Антошку Катя Лесовая.
- Мы еще и половины не сделали! – добавила Оля Лопатина.
В течение следующего часа Митьке с Данилой пришлось нелегко. Девчонки пристально следили за их работой, пресекая любые попытки Митьки устроить перекур и не давая Даниле под благовидным предлогом уйти в лес. Антошка, которую весьма забавляла серьезность этих рассуждений, с благосклонной улыбкой следила за своими подопечными.
- Нет, ну как так можно?! – говорила Лена Степанова. – Девочки работают, а мальчики прохлаждаются!
- А еще считается, что мужчина должен быть каменной стеной, помогать и защищать, – поддержала ее Маша Дрожжина.
- Да нет у нас в лагере мужчин, кроме Андрея Федорова и Сергея Костоедова! – воскликнула Таня Борисова. – Вот они – работают, я специально внимание обратила!
- Они нам вчера в два счета палатку поставили, – подтвердила Катя Лесовая.
- Вы еще Петьку Кувалдина забыли, – вмешалась в разговор Антошка. – Он вчера весь вечер из леса дрова таскал.
- Кувалдин?!
- Ну, высокий такой, белобрысый, широкоплечий. Живет один в последней палатке и очень невнятно разговаривает. Как будто у него каша во рту.
- А-а, этот…
- Ну, может, еще и Кувалдин, но зато все остальные – никуда не годятся! – заключила Лена.
Минут пять на полянке было тихо. Казалось, подобный поворот разговора лишил Митьку с Данилой дара речи.
- Можно подумать, что женщины очень хороши! – наконец не выдержал Митька. – Знаете, почему Еву создали из ребра?
- Почему? – спросил кто-то из девочек.
- Потому что эта кость без мозга!
- Да женщины соображают в несколько раз лучше, чем мужчины! – закричали в один голос Таня с Леной.
- Если Ева вторична – значит Адам был создан из вторсырья! – не осталась в долгу Антошка.
Ее слова потонули во взрыве хохота. Митька взял толстую палку и попытался разломать ее руками на две половины.
- Данила, а ты что думаешь о женщинах? – поинтересовалась Антошка.
Митька положил палку одной стороной на пень, другой на землю и изо всех сил стукнул по ней ногой.
- Вас тут слишком много. Я тебе потом наедине как-нибудь скажу.
- Ладно, договорились!
В этот момент Митька прыгнул на палку двумя ногами, и она со страшным треском разломилась на две части. Данила вздрогнул, уронил топор и с перекошенным лицом запрыгал на одной ноге. Антошка всплеснула руками, девочки завизжали. Оказалось, однако, что топор упал обухом и особого вреда Данилиной конечности не причинил. Тем не менее обеспокоенный Митька повел его в лагерь делать холодную примочку.
- Вот всегда он так, – сказала Антошка, как только эти двое скрылись из виду. – Ни разу еще не было, чтобы Плотников в экспедиции без травмы остался! В позапрошлом году он себе чуть руку не отрубил, в прошлом – до кости порезался. Так что это еще цветочки, посмотрим, какие будут ягодки! Доживет ли он вообще до конца экспедиции…
Сердобольные девочки, только что ругавшие Данилу на чем свет стоит, вздыхали и качали головами.
После обеда Антошка лежала в своей палатке и размышляла об удивительной способности Данилы нарываться на неприятности. От кухни доносился звон чашек и кружек – Наташа Зябликова вместе с вызвавшейся ей помочь Олей Лопатиной мыли посуду. Где-то неподалеку Серега Костоедов бренчал на гитаре. В соседней палатке о чем-то тихо разговаривали Илья и Лиза. «И что это за человек, – думала Антошка, – если на большом поле есть одна маленькая лужа, он в нее обязательно наступит. Просто мистика какая-то!» По крыше палатки тихо шуршали капли мелкого дождика. «Ес-ли на-а-до по-мо-очь, ес-ли вдру-уг тя-же-ло-о», – выводил Серега, старательно выпевая каждый звук. Антошка перевернулась на другой бок. Она хотела поспать, но в голову продолжали лезть какие-то невнятные мысли. Серега остановился, видимо, переворачивал страницу тетрадки с аккордами, потом повторил предыдущую фразу и продолжил: «По-ом-ни ка-аж-дый твой ве-ер-ный дру-уг!» Антошке наконец удалось задремать. Ей приснилось, что она играет в мафию и ей выпала роль самого главного злодея. И только она собралась закричать во всю глотку: «Мафия бессмертна!» – как кто-то изо всех сил начал колотить молотком по рельсу. Это значило, что обеденный перерыв кончился, и пора опять отправляться на работу.
Всю вторую половину дня Антошка провела в предвкушении вечерних баталий. Она мысленно выстраивала разные сложные комбинации, которые должны были ей помочь победить в игре. Но Антошке не повезло – народ так устал за день, что почти вся экспедиция легла спать сразу после ужина. У костра остались Андрюха, Данила, Митька, Катя Лесовая и Димыч. Чуть позже подошел Серега с гитарой и устроился со своей тетрадкой у огня.
- Спой что-нибудь, Костоедов! – попросила Антошка.
- Я не умею.
- Как это – не умеешь?! А кто сегодня днем мне спать не давал?
- Учиться играть на гитаре я только начал. Вон пусть Данила поет!
- Я сегодня не в голосе, – сказал Данила.
- Это почему же? Ты ведь топор на ногу, а не на голову уронил, – заметила Антошка.
- Кто-то обещал спеть песенку про покойничков, – включился в разговор Андрюха.
- В следующий раз. Я сегодня не в голосе! – повторил Данила, встал и пошел прочь от костра.
- Пойти, что ли, тоже пройтись…, – сказал Андрюха.
- А куда ты собираешься? – спросила Катя.
- До деревни и обратно.
- Можно, я с тобой пойду? Хочется погулять, а одной страшно.
- Отчего же нельзя, пошли.
В двух шагах от костра было ничего не видно. Андрюха застегнул штормовку, Катя сунула руки в рукава наброшенной на плечи куртки, и они растворились в темноте. Димыч вполголоса беседовал с Митькой, Серега перебирал струны своей гитары.
- Интересно, отчего мне так есть хочется? – задумчиво произнесла Антошка. – Ужин вроде нормальный был. Серега, у тебя ничего нет поесть?
- Нет.
- Эх, сейчас бы бутербродик какой-нибудь или рыбки из банки. Димыч, ты какую рыбу больше любишь – сардины или скумбрию?
- Сельдь иваси.
- Селедки у нас в запасах нет. А вот скумбрия с сардинами есть. Может, возьмем взаймы одну баночку?
- Не выйдет, – отозвался Митька. – Я вчера ночью хотел хлебца пожевать, но Пал Палыч ничего не дал.
- Вот мерзавец! – не сдержалась Антошка. – Что же теперь делать? Уж больно есть хочется!
- Около погреба днем рассыпали сушиться картошку. Можем испечь, если ее еще не убрали.
- Отличная мысль!
Митька отошел в сторону и через несколько мгновений вернулся с картошкой, которую осторожно закопали в золу.
- Завтра будет много работы, – сказал Серега. – Я пошел спать.
- Да и мне пора, – добавил Димыч.
- А как же еда?
- Вам больше достанется, – усмехнулся Димыч. – Спокойной ночи!
- Приятных сновидений! – откликнулась Антошка.
Послышался скрип змейки, шорох отодвигаемого брезента и повизгивание пружин раскладушки, после чего все стихло. В костре потрескивали дрова. Антошка сидела напротив Митьки, пляшущее пламя освещало ее лицо и тонкие пальцы, которые она держала над огнем, чтобы согреть. Несмотря на лето, было довольно прохладно.
- Скорей бы испеклась картошка! – сказала она.
- Ага, скорее бы! – улыбнулся Митька, вытащил сигарету и щелкнул зажигалкой.
Лагерь спал. Высоко над ними едва слышно шелестели листья березы, и где-то далеко-далеко на реке слышался плеск весел и протяжный скрип уключин. Приближалось утро. Небо на горизонте понемногу начинало светлеть.
Катер подошел к причалу и пришвартовался. На пристань спустили деревянный трап – широкую доску с набитыми поперек нее узкими рейками. Катер покачивался на небольших волнах, со скрипом надавливая на развешанные вдоль причала резиновые покрышки. Пассажиры осторожно, стараясь не смотреть на воду, поднимались на борт. Катер был маленьким и изрядно потрепанным – краска облупилась, тент на верхней палубе был порван, кое-где на железных частях видны были пятна ржавчины. Он чем-то напоминал вечно недовольного, насупленного дачника, занимающегося своим огородом исключительно из чувства долга. И как раз дачников в этот день среди пассажиров было больше всего. Толкаясь и переругиваясь, они торопились на нижнюю палубу, чтобы занять лучшие места на выцветших продавленных диванчиках. Нина тоже сначала пошла вниз, но в салоне ей не понравилось, и она предпочла вернуться на корму. Скамейки там были деревянными и не слишком удобными, зато открывался замечательный вид на берег и на небо с низкими нависающими сине-серыми облаками. Посадка закончилась. Матрос в синих тренировочных штанах убрал трап и отдал швартовы. Застучал мотор, слегка запахло соляркой, катер вышел на середину реки, развернулся и медленно поплыл вверх по течению.
Нину с детства отличали мечтательность и склонность к отвлеченным размышлениям. Она и в экспедицию-то решила ехать на катере, а не на автобусе, хотя это было почти в два раза дольше, потому что начиталась отчетов о дореволюционных археологических экскурсиях. И вот теперь она закрыла глаза и попыталась представить шлепающие по воде колеса, дам в вуалетках и джентльменов в котелках. Но у нее ничего не вышло – рядом сидела семейная пара, громко обсуждавшая несварение желудка бело-голубого пуделя, мелко дрожавшего на коленях у хозяйки. Их пронзительные голоса не дали Нине сосредоточиться, и тогда она просто стала смотреть по сторонам.
С середины река казалась шире, чем с пристани. Берега словно отодвинулись, превратившись в две узкие полоски, и освободили место небу – огромному, с медленно плывущими по нему тяжелыми дождевыми облаками. Но тут же небо исчезло – катер зашел под мост, похожий снизу на чугунную шахматную доску. Мощные бетонные опоры моста обросли водорослями. Пахло там сыростью и плесенью, так что Нина с облегчением вздохнула, когда мост закончился и слева появился городской сад. Сад этот она очень любила. В нем были старые липы, под сенью которых успели погулять Карамзин и Пушкин, екатерининский путевой дворец, со стороны сада выглядевший так, как будто только что закончилась Великая отечественная, старые разваливающиеся на части аттракционы, из которых половина была уже опасной для жизни. Раньше Нина часто каталась на колесе обозрения – ей нравилось медленно возноситься над домами и деревьями и потом так же медленно опускаться обратно. Но вот уже год или два колесо не работало – то ли не было запчастей, то ли не хватало желающих.
Городской сад заканчивался вторым мостом, узким и ажурным, напоминающим остатки оборванной паутины. За мостом слева сразу начинались стены стадиона «Химик», которые при небольшом напряжении воображения можно было принять за городской кремль. За стадионом высился обелиск, за ним виднелся Дворец спорта, и затем пошли пяти- и девятиэтажные жилые дома, кое-где сменяющиеся обыкновенными деревянными, от которых к самой воде были протоптаны извилистые тропинки. Нина сидела у левого борта, и потому смотреть направо ей было не очень удобно. Да ничего особенно интересного там и не было: сначала долго тянулся городской пляж, потом к реке подступили большие заводы, рядами складывавшие на берегу какие-то непонятные ржавые останки. Катер миновал железнодорожный мост, по которому как раз в этот момент гулко стучал колесами поезд. Нине на мгновение захотелось лежать на верхней полке и смотреть на проносящиеся мимо поля и перелески. После этого моста с правой стороны город сменился отдельными деревянными и строящимися кирпичными домами, и, наконец, после широкого бетонного моста, через который проходила окружная дорога, закончился совсем.
За городом небо очистилось, и выглянуло солнце. Нина как будто оказалась в другом мире – высокие пологие берега, зеленая трава, склонившиеся над водой кусты, прямые ветки деревьев с блестящей ярко-зеленой листвой, чайки, невозмутимо качающиеся на волнах. Всюду царили покой и безмятежность. Пассажиры притихли, успокоилась даже пара, озабоченная несчастной судьбой пуделя. Катер старательно стучал мотором, увозя их всех в неведомое будущее. Нина достала тетрадку, в которую всю весну выписывала подробные сведения об археологическом памятнике, и попыталась представить, что ждет ее впереди.
Когда-то в курганной группе, которую собиралась раскапывать экспедиция, насчитывалось более 140 насыпей высотой от 0,5 до 3 м и диаметром от 5 до 23 м. Величественное, видимо, было это зрелище – высокий волжский берег и на нем разные по размеру сопки правильной полукруглой формы. Не заметить их было невозможно, поэтому еще в XIX в. памятник стали раскапывать любознательные краеведы, не обошли его своим вниманием и археологи ХХ в., так что к описываемым временам сохранилось около 30 курганов. Местные жители приписывали возникновение памятника полякам или французам, при отступлении не нашедшим ничего лучше, как возвести монументальные земляные сооружения для того, чтобы похоронить погибших товарищей и спрятать награбленное добро. На самом же деле курганная группа датируется X-XII веками и представляет собой не что иное, как кладбище (на профессиональном жаргоне – могильник или некрополь), принадлежавшее племени кривичей, к которым примешалась также некоторая доля финно-угорского населения. В те времена людям нравилось верить в то, что жизнь на том свете в точности повторяет жизнь на этом, и потому они клали в могилы те вещи, которые могли пригодиться их родичам в будущей жизни. Все это – и погребальный инвентарь, и положение скелета, и устройство насыпи – содержало в себе бесценную информацию о прошлом, получение которой и было главной целью раскопок.
Такие или примерно такие сведения были изложены в Нининой тетрадке сухими фразами из учебника, и потому ей никак не удавалось соединить их в своем воображении с пленительными картинами, которые она когда-то извлекла из приключенческого романа об археологах. Ну а все, что им рассказывали об экспедиции в университете, существовало в виде набора отдельных фраз и свода невнятных правил, которые никак невозможно было применить ни к этому небу, ни к негромкому стуку мотора, ни к плеску волн за бортом катера. «Пока все замечательно, – думала Нина, – но что же я буду делать, если Избрижье мне не понравится?!»
Мимо проплывали берега, покрытые сосновым лесом. Высокие прямые стволы, светло-коричневые и золотистые в утренних лучах солнца, сменялись лугами, на которых паслись невозмутимые коровы и суетливые овцы. Вокруг стада бегала заливающаяся лаем собака, и где-нибудь неподалеку пастух в телогрейке и резиновых сапогах курил, лежа на траве. Кое-где у самой воды стояли палатки рыбаков, от разложенных рядом с ними костров поднимался едва заметный дымок. Рыбаки с удочками сидели в резиновых лодках или, надев бесконечные сапоги, неподвижно стояли в воде. Катер останавливался около пионерлагерей с покосившимися деревянными мухоморами вдоль узкой полоски песка, около деревень, от которых к реке сбегали огороды с кустами смородины, длинными капустными грядками, полосатыми прямоугольниками посадок картофеля. На каждой остановке часть пассажиров высаживалась на берег и исчезала в прибрежных зарослях или же, придерживая громоздкий багаж, карабкалась вверх по едва заметной тропинке. Снова начинал стучать мотор, берег отодвигался и обращался в бесконечно тянущуюся коричневую ленту. Волны плескали в пристани и деревянные мостки, покачивали привязанные лодки и оранжевые бакены с табличками – тридцать восьмой километр, тридцать девятый. И вот, наконец, река изогнулась, и за поворотом стал виден крутой красно-коричневый глинистый обрыв, наверху которого росла небольшая березовая рощица.
Это было Моркино городище – конечная остановка катера. Раньше он останавливался за деревней Избрижье, прямо у курганного могильника. Однако с каждым годом река мелела, и остановку перенесли чуть ближе. Правый берег здесь поднимается очень высоко, метров на 15-20. Участники экспедиции, среди которых упорно держится легенда, что именно в этом месте Георгий и Сергей Васильевы снимали последнюю сцену фильма «Чапаев», называют этот обрыв Чапаевской горкой. Катер сначала подплыл к правому берегу, и Нина минут пять созерцала тропинку, косо поднимающуюся по обрыву, по которой с трудом взбирались сошедшие на берег пассажиры. Река дальше делала резкий крутой изгиб и исчезала за поворотом. Когда катер разворачивался на середине, Нине показалось, что она видит круглые спины курганов и мелькающий вдали экспедиционный флаг, и ее сердце наполнилось радостным предчувствием чего-то хорошего. На левом берегу не было ничего примечательного – засеянное рожью поле и одинокая серая будка в том месте, где причаливал катер. Поднятые им волны неторопливо набегали на узкую песчаную полосу. По спущенному трапу на берег сошли последние пять-шесть человек. Нина вскарабкалась вслед за ними наверх и увидела довольно большое поле, справа и спереди окаймленное сосновым лесом, дорогу, идущую прямо от реки, и вдалеке слева – деревенские дома.
По описаниям идти до лагеря нужно было около двух километров. Солнце опять скрылось за облаками, только здесь они были уже не низкими дождевыми, а серовато-голубыми, легкими и пушистыми. Дул теплый ветер, пели птицы, пахло полевыми цветами. Рюкзак был не очень тяжелым, Нина шагала по пыльной дороге, смотрела по сторонам и невольно чему-то улыбалась. Все казалось ей сказочным – и плывущие по небу облака, и мелькающие во ржи васильки, и желтые бабочки, и сухие сосновые иголки, усыпавшие обочину дороги. Даже люди, которые шли впереди, утратили вдруг свой обыденный приземленный вид. Всюду был разлит необыкновенный покой, совсем не похожий на оставшуюся позади городскую суету. Время здесь стало каким-то другим, минуты не бежали неуловимо одна за одной, а текли медленно, оставляя после себя ясные и отчетливые следы, до которых, казалось, можно было дотронуться.
Когда Нина вошла в деревню, впечатление остановившегося времени только усилилось. Деревянные дома, потемневшие заборы и покосившиеся сарайчики словно сошли со страниц давно забытой детской книжки. Из-за калитки лаяла собака, в дорожной пыли копошились куры, откуда-то доносился размеренный стук молотка, иногда сменявшийся визгом циркулярной пилы. Нине казалось, что она очутилась в параллельном пространстве, где люди живут совсем по другим законам. В конце деревни дорога утонула в густых зарослях сирени. Справа от нее на пригорке виднелось кладбище с крестами и покосившимися железными оградками. Отсюда уже хорошо был виден темно-красный флаг экспедиции, развевавшийся над деревьями.
Нина перешла по мосту небольшую речку и увидела два стоявших рядом высоких кургана, похожих на верблюжий горб. Чуть дальше вокруг насыпи поменьше суетились какие-то люди. Подойдя поближе, Нина узнала Сергея Костоедова и Илью Алехина, которые зачем-то вытаскивали из кургана деревянные колышки.
- Добрый день! Где я могу найти Светлану Викторовну? – спросила Нина.
- А мы откуда знаем? – буркнул Серега, у которого было плохое настроение из-за сместившейся разметки.
- С утра она была в лагере, – заметил Илья.
- А лагерь где?
- Вон там, видишь – палатки стоят?
Нина оглянулась и увидела разноцветные прямоугольники палаток, выглядывавшие из-за небольшой березовой рощицы.
- Спасибо! – поблагодарила она, повернулась и, ступая прямо по мокрой траве, направилась в лагерь.
После завтрака Светка с Алей удалились к себе в палатку на совещание. Чуть позже туда подошли начальники курганов – Лиза, Серега и Илья. Фирюза Ахметовна назначила их еще весной. Она же определила и курганы, которые они должны были раскапывать. Лизе достался 88-й, Сереге – 107-й, Илье – 26-й, Але – 94-й. Светка должна была осуществлять общее руководство. За прошедшие два дня разметили и начали копать ровики вокруг 88-го и 26-го курганов. Сегодня на очереди были 107-й и 94-й. Совещание было созвано для того, чтобы поделить между участками опытных работников и новичков так, чтобы силы были примерно равны. Сначала сцепились из-за Андрюхи и Пети Кувалдина, потом стали делить новых мальчиков. После часа бесплодных споров Аля предложила отложить дискуссию до выяснения того, как будут работать первокурсники. Тогда Лиза пошла на свой участок, Светка повела часть первокурсников на 26-й курган объяснять на практике методику исследования ровиков, Аля занялась приведением в порядок камералки, а Серега с Ильей отправились делать разметку 107-го кургана, где их и заметила Нина, которая шла в лагерь со стороны деревни Избрижье.
В лагере Нину встретили ровные ряды палаток, чирикавшие где-то в овсе птички и доносившийся с кухни приглушенный звон мисок и кружек, которые мыла Оля Лопатина. Антошки не было – она ушла в свою палатку немного подремать. Нина подошла к Оле поздороваться:
- Привет! Ну, как вы тут поживаете?
- Ой, Нинка! Привет! Ты что, только что из города приехала?!
- Как видишь, – Нина сняла с плеч рюкзак и присела на бревно, лежавшее около костра.
- Ну и как там город?
- Да что – город?! Стоит себе и стоит.
- Ты газеты привезла?
- Нет, а что – надо было?
- Ну, ты даешь! Мы тут – как на острове, от всего мира отрезаны! Хотя бы газеты почитать…
- Да мне как-то и в голову не пришло, – усмехнулась Нина. – Я и дома-то их не читаю! А ты сегодня по кухне дежуришь?
- Как видишь! – довольно резко отозвалась Оля, которая успела уже устать от беготни и строгих Антошкиных наставлений.
- Хочешь, я тебе помогу посуду мыть? – предложила Нина.
- Конечно, хочу!
Нина засучила рукава и стала ей помогать споласкивать ложки и кружки в чистой воде. В таком положении их и застала вернувшаяся с кургана Светка, которая очень удивилась, увидев на кухне новое лицо.
- Добрый день, Светлана Викторовна! – сказала Нина. – Я заболела перед отъездом, и Вы мне разрешили приехать попозже.
- А-а! Да-да, – на мгновение задумалась Светка, – Нина? Нина, э-ээ…
- Шестопалова, – подсказала Оля Лопатина.
- Да, конечно. Хорошо, что приехала. Заканчивай мыть посуду и отправляйся в камеральную палатку к Але. Она объяснит тебе, что делать. После обеда подумаем, где тебя поселить.
Итак, мечта Нины исполнилась, и она тоже стала участником археологической экспедиции. Теперь она смотрела по сторонам не как посторонняя, а как человек, имеющий полное право находиться в лагере. Все это – и едкий дым, и зеленая продовольственная палатка, и высокая береза около тента, растянутого над обеденным столом, и покрывающая этот стол клетчатая клеенка – должно было вскоре сделаться привычным и стать на какое-то время неотъемлемой частью ее мира. Нина сидела на бревне у затухающего костра и чувствовала странную отрешенность, как будто у нее не было никакого прошлого, словно родилась она не восемнадцать лет назад, а сегодня утром, когда по деревянному трапу сошла с катера на берег. Над головой шумели ветки березы, в костре едва слышно потрескивали угли и протяжно звенели кружки, которые Оля укладывала в овальный металлический таз.
Аля Арсланбекова оказалась высокой брюнеткой с лицом восточного типа. При этом кожа у нее была очень светлой, а прямой тонкий нос покрыт веснушками. Она сидела в желтой камеральной палатке и тоненькой кисточкой раскрашивала в черно-белые цвета маленькую линейку.
- Добрый день! – сказала Нина. – Меня к Вам Светлана Викторовна прислала. Я только сегодня приехала.
- Добрый день, – Аля отложила кисточку и внимательно посмотрела на Нину. – Как тебя зовут?
- Нина.
- Хорошо. Скажи, Нина, ты рисовать умеешь?
- Ну, не так, чтобы очень…
- Очень и не нужно. Вот тебе краски, а вот – кисточка. Надо цвета на линейках подновить, а то видно ничего не будет на фотографиях. Понятно?
- Ага!
- Тогда за дело!
Минут через десять-пятнадцать Алю позвали на курган, и Нина осталась одна. Кроме покрытого шуршащей светло-коричневой бумагой письменного стола, который стоял почти у самого входа, в палатке находились еще несколько больших ящиков. С другой стороны горой были сложены носилки и остро заточенные лопаты. Как Нине сказали впоследствии, лопаты эти каждый вечер точил Сергей Костоедов, органически не переносивший расхлябанности и прочего беспорядка. Рядом со столом стояла коробка с блеклыми линейками, которые Нине предстояло покрасить заново. Этим она и занималась до самого обеда. Пару раз заходила Аля, говорила что-нибудь одобрительное и снова уходила на раскоп. Нина водила кисточкой по деревянной поверхности и размышляла о том, с кем ее поселят в одной палатке. Ей нравились Таня Борисова и Маша Дрожжина, да и Оля Лопатина тоже была ничего. Остальных однокурсниц она знала хуже, так как учились они в другой группе и потому встречались только на общих лекциях.
Когда раздался гонг, возвещающий обед, почти все линейки были уже покрашены и аккуратно разложены по столу для просушки. Нина пошла к умывальнику помыть испачканные краской руки. Прямо над ним висело прямоугольное зеркало, отражавшее кусок неба и трепещущую березовую листву. Нина встала на цыпочки, чтобы посмотреть, не испачкано ли краской ее лицо, и обомлела – из зеркала на нее глянула бледная изможденная физиономия. «Цвет лица геморроидальный, – мрачно подумала Нина. – Наверно, это последствия болезни…». Оля Лопатина налила ей большую миску щей, и Нина уселась в самый конец стола, где, по ее мнению, было темнее всего. Она не знала о сварливом характере экспедиционного зеркала и, поверив ему, не хотела привлекать к себе внимание.
На поляне небольшими группами стали появляться возвращавшиеся с раскопа участники экспедиции. Они относили инструменты в камералку и шли умываться. Антошка едва успевала доливать в умывальники воду. Андрюха Федоров, велевший ей поторапливаться, был обслужен немедленно – остатки воды из ведра Антошка вылила ему прямо в лицо. Минуты две Андрюха, не в силах найти подходящие слова, открывал и закрывал рот безмолвно, потом разразился длинной, язвительной и не совсем приличной речью, которая пропала совершенно впустую, так как Антошка уже убежала в продовольственную палатку резать хлеб. Нервы у нее были на пределе. Больше часа назад Пал Палыч отправился за питьевой водой, которую брали из деревенского колодца, и пропал. Оля Лопатина очень старалась все успеть, но ей не хватало опыта. Антошке приходилось почти все делать самой. Она забегалась до того, что перед обедом, перепутав палатки, зашла в чужую и несколько мгновений созерцала три спальника, думая, кого же это могли к ним подселить.
Однокурсники Нины необыкновенно обрадовались, увидев ее за столом.
- Давай, рассказывай новости! – говорила Таня Борисова.
- Как там дела в городе? – вторила ей Маша Дрожжина.
Виталик Комаров три раза повторил, как он рад тому, что Нина все-таки приехала. Костя с Лешей требовали газет, Ромка с Димкой интересовались, не привезла ли она с собой хотя бы пару бутылок, и даже Наташа Зябликова сказала:
- Молодец, что приехала! Хотя я на твоем месте осталась бы в городе…
Нина чувствовала себя прекрасно и совсем забыла о нездоровом цвете своего лица. После обеда, однако, выяснилось, что поселиться с девочками-однокурсницами ей нельзя, так как свободных мест у них больше нет. Поэтому Нине пришлось въехать в палатку к Олесе Козыревой и Жанне Ивановой. Обеих она знала. Олеся во время традиционного весеннего капустника с большим успехом изобразила русалку в пьеске по мотивам драмы Пушкина. «Князь, князь, куда же ты?! Куда?» – кричала она, распустив длинные волнистые светло-рыжие волосы, и простирала руки к кулисам, куда, мерзко хихикая, убегал вероломный князь. Жанна Иванова была стройной голубоглазой блондинкой с пухлыми губами и ямочками на щеках. На истфаке к ней прочно приклеилось прозвище «Мэрилин Монро второго курса». Однажды в рукописной студенческой газете Нина прочла следующее стихотворение:
Ода (восхвалительная) посвящается Жанне И.
О, женщина! … Ты… О-о!!!
……………. ……. ………..
Ах! Гм… Я …… ………………
……….. …………….. …. ….
…. ………. ……… люблю!?
Множество точек восприятию стиха ничуть не мешало. Наоборот, становилось ясно – красота Жанны велика настолько, что автору для описания своего восхищения просто не хватило слов.
В палатке Олеси и Жанны приторно пахло какими-то духами. На одном из спальников лежала большая прозрачная сумка, набитая всякой косметической дрянью. Нине досталось место справа от входа. Она разложила по углам свои немногочисленные пожитки, сунула в боковой карман клеенчатый блокнот для записи впечатлений и положила под голову любимый словарь. В соседней палатке кто-то долго настраивал гитару. Через некоторое время резкие обрывистые звуки перешли в бравурный марш. Нина минут пять поворочалась с боку на бок, а потом решила пойти навестить кого-нибудь из своих однокурсников.
В это время в палатке Али и Светки обсуждался вопрос, когда устраивать тризну. На 88-м кургане уже выбрали все ровики, на 26-м такой же работы осталось примерно на день. Начало раскопок курганных насыпей по традиции всегда отмечалось большой пьянкой.
- Так-то оно так, – говорила Светка, – но ведь народ устал. Может, отложим это мероприятие?
- Как это отложим?! – возмутился Серега Костоедов. – А как же традиция?!!
- Если предки обидятся, мы рискуем ничего не найти, – добавила Антошка.
- Предположим, это пустое суеверие, – сказала Аля. – Но все-таки, по-моему, устроить тризну нужно. Это ничего, что все устали. Праздник нашей работе только поможет!
- Хорошо, – заметила Светка, – тогда кто будет этим заниматься? У меня на глупости нет ни сил, ни времени.
- Давайте подумаем до вечера, – предложил Митька Полковников. – А вечером соберемся и все обсудим.
- Отличная мысль! – воскликнула Антошка. – Ну ладно, я побежала на кухню.
Оставшиеся обсудили еще несколько проблем и разошлись по своим делам.
Перед ужином в лагере, волоча за собой спортивный велосипед, появился Саша Сомов. Сэм, как его все называли, был однокурсником, а в прошлом еще и одноклассником Антошки.
- Привет, Антонина! – сказал он, немного отдышавшись.
- Здорово! – откликнулась Антошка, которая в этот момент была занята размешиванием тушенки, только что брошенной в котел с макаронами. – Откуда это тебя принесло на ночь глядя?
- Откуда-откуда… из города!
- Ты что, все сорок километров на велосипеде проехал?!
- Как видишь! Перед самым Андреевским еще шина, блин, лопнула. Пришлось два километра велик на себе тащить. Чая горячего нет?
- Чая пока нет. Зато от обеда остался компот. Хочешь?
- Угу!
Антошка налила ему компота в самую большую кружку, которую только смогла найти. Сэм выпил все до последней капли и сказал:
- Фу-у! Вот теперь мне стало легче! Как у вас тут дела? Чем занимаетесь?
- Да ничего дела, нормально, – ответила Антошка. – Вот сейчас ужинать будем, а потом хотим тризну устраивать.
- Тризну?! – обрадовался Сэм. – Это хорошо! Значит, я приехал вовремя!
- А чего ты в городе делаешь? – укоризненно заметила она. – Давно бы мог приехать…
- Мне еще один экзамен остался. Сдам, потом приеду. Я об экспедиции целый год мечтал!
- Не ты один, – хмыкнула Антошка. – Хочешь по рельсу молотком стукнуть?
- Конечно, хочу!
- Тогда вперед! От сердца отрываю, – с улыбкой добавила она.
За ужином Сэм рассказал, что работал сторожем в винно-водочном ларьке, но неделю назад уволился.
- Рожи эти пьяные надоели! – говорил он, поглядывая в сторону Маши Дрожжиной. – Всю ночь в окно стучат и водку требуют. Достали!
Маша тихо и ласково улыбалась ему в ответ. Пару месяцев назад они познакомились на свадьбе какого-то родственника. Маша была стройной, кареглазой, с правильными чертами лица и пышной копной темно-каштановых волос. Даже экспедиционное зеркало не решалось играть с ней в свои обычные игры. Не удивительно, что в этом году у Сэма были дополнительные причины стремиться в Избрижье.
После ужина старый состав незаметно удалился на курганы обсуждать вечернюю программу. Антошка домыла посуду, передала дежурство Алене и Тане Борисовой и отправилась туда же. К этому времени благодаря бурной фантазии Сэма и оригинальным идеям Димыча и Митьки почти все уже было придумано. Антошка было расстроилась, но тут Павлик Иванченко позвал ее делать бомбу. Антошка за все сегодняшние выкрутасы готова была придушить его голыми руками, но любопытство пересилило. Бомба готовилась прямо в продовольственной палатке. На раскладной стол Пал Палыч положил лист плотного картона, достал прямоугольный кусок магния и начал скоблить его тупым ножом. Постепенно на листе скопилась довольно приличная кучка обрезков.
- Чтобы все взорвалось, надо смешать магний с марганцовкой и поджечь, – поучительным тоном произнес Пал Палыч.
- И что? Шандарахнет?! – восхитилась Антошка.
- Еще как! Сейчас мы опыт сделаем.
Он осторожно смешал магний с кристаллами марганцовки и чиркнул спичкой. Раздался взрыв. Антошку ослепила ярчайшая вспышка света.
- Эй! У вас все в порядке? – закричали с улицы обеспокоенные голоса.
- Все нормально! – прохрипел Пал Палыч.
Взрывом ему опалило брови и ресницы. Антошка терла глаза кончиками пальцев.
- Все в порядке! Тушенка цела! – чуть позже подтвердила она, выглянув наружу.
- Я не хотел…, – сказал ошеломленный Пал Палыч. – Я все не хотел поджигать! Оно само взорвалось! Цепная реакция!
- Вот это да! Вот это рвануло! – Антошка была вне себя от восторга. – Слушай, Павлик, отпили мне кусок магния, а?!
- Зачем тебе?
- Всегда мечтала устроить взрыв!
- Э-э, ты поосторожнее! Магний – это тебе не игрушка! – сказал Пал Палыч, раздуваясь от важности.
- Ну, отпили! Ну, пожалуйста! Хотя бы маленький кусочек – вон у тебя его сколько!
- Ладно. Так и быть, отпилю, – милостиво согласился Пал Палыч. – Напомни мне об этом перед отъездом.
Когда взрывом чуть не разнесло половину продовольственной палатки, Нина вместе с большей частью экспедиции сидела у костра. Вторую половину дня она опять провела в камералке, расчерчивая листы под описи находок и вырезая этикетки. Занятие это было довольно скучным, но Аля дала Нине твердое обещание, что завтра ее обязательно отправят на курган. После ужина Нина около часа играла в бадминтон с Виталиком и Леной Степановой. Ну а когда стемнело, они пошли к костру, у которого Андрюха с Ильей Алехиным затеяли игру в мафию. Игра эта Нине очень понравилась, хотя она и не сразу разобралась, что к чему. Кроме того, она еще не успела как следует изучить своих коллег, и потому ей было сложно выстраивать какие-то предположения и стараться угадать мафиози по ехидной улыбке и зловещему блеску глаз.
Игра закончилась примерно в половине двенадцатого, но никто не торопился идти спать. На огонь поставили алюминиевый чайник со слегка обгоревшей деревянной ручкой. Пока он закипал, стали вспоминать разные страшные истории и случаи из жизни. Разговор зашел о гипнозе. Лиза Панова сказала, что иногда у нее получается кого-нибудь загипнотизировать, но это всегда происходит после полуночи. В костре, потрескивая, весело горели березовые дрова. Где-то в поле протяжно кричал коростель. В небе мерцали июльские звезды. Из оврага тянуло сыростью и холодом. Нине слушать этот разговор было интересно и чуть-чуть жутковато. Чайник забулькал и захлопал крышкой. Олеся и Жанна раздали всем кружки и конфеты с баранками.
- Скоро пробьет двенадцать, – заметил Илья. – Может, покажешь нам, что ты умеешь?
- Ну-у, я попробую, – протянула Лиза. – Только не уверена, что сегодня обязательно получится. Для начала нужно отобрать трех добровольцев.
Она встала и начала по кругу обходить сидящих, заглядывая каждому в глаза. Нина постаралась сосредоточиться на чае, который казался ей необыкновенно вкусным. Ей вовсе не хотелось, чтобы кто-то тренировал на ней свои гипнотические способности. Однако Лиза выбрала Алену, Макса и Машу Дрожжину. Сначала эти трое должны были отгадать задуманные Лизой числа, потом она поставила их лицом к огню и начала делать руками плавные движения, как будто дирижировала каким-то невидимым оркестром. Ее руки как бабочки порхали в неровном свете костра, то потухавшего, то разгоравшегося вновь.
- Готово, – спокойным будничным голосом сказала она минут через пять. – Теперь надо следить за тем, что они будут делать дальше.
Несколько мгновений Алена, Маша и Макс смотрели на огонь, потом, как по команде, повернулись и пошли в разные стороны. Макс – прямо в поле, Алена – вдоль лагеря, а Маша – по тропинке, ведущей мимо курганов к дороге.
- Нужно идти за ними! – озабоченно воскликнул Илья. – Мало ли что может случиться!
Присутствовавшие разделились на три группы и тоже отправились в темноту. Нина пошла вслед за Машей Дрожжиной. Покружив по курганам, Маша привела их к небольшой ложбине, в которой горел костер, сложенный из прислоненных друг к другу высоких веток. У костра сидели Аля и Светка. Лица их были торжественно-неподвижными. Через пару минут сюда же привели своих спутников Алена и Макс.
- Садитесь поближе, – ровным размеренным голосом произнесла Аля.
Все сели. Воцарилось молчание. Слышно было только, как трещат в костре сухие сосновые иголки.
- Сегодня особая ночь, – сказала Светка. – По древним поверьям в такую ночь духи умерших выходят из могил и начинают бродить по земле. Прислушайтесь! Может быть, вы сможете услышать их шаги.
Оля Лопатина пискнула от ужаса.
- Не надо бояться! – добавила Светка. - Тому, кто чист душой, они ничего не сделают.
- Давайте вызовем дух кургана и спросим у него, какие находки ждут нас в этом году, – предложил Илья.
- Не надо! Мне страшно! – вскрикнула Оля и закрыла ладонями лицо.
Но все остальные неровным бормотанием поддержали предложение Ильи. Лиза подошла поближе к костру, подняла руки и крикнула громко и властно:
- Дух кургана, приди!
Всех ослепили две яркие вспышки. С одной стороны костра зашевелилась земля. На соседнем кургане появилась бледная мерцающая тень. Первокурсники взвыли от ужаса. И вдруг раздался оглушительный хохот.
Ни одной приличной роли в этом спектакле Антошке не досталось. Поэтому она решила в нем вообще не участвовать, а вместо этого опробовать новый автоматический фотоаппарат, который взяла с собой из города. Было очень темно, но Антошка надеялась воспользоваться встроенной вспышкой. Она уже истратила полпленки, наблюдая за тем, как закапывали в землю Серегу Костоедова, бережно подавали взрывпакеты сидящему на дереве Пал Палычу и заматывали в простыню Сэма, который со свечкой в одной руке и топором в другой должен был изображать проснувшийся дух кургана. Все время, пока Светка запугивала новичков, Антошка сидела с фотоаппаратом в кустах, выжидая подходящего момента, чтобы сделать наилучший снимок. Рядом с ней находился Митька Полковников, которому это место показалось самым удобным для наблюдения за происходящим.
Как только Лиза позвала дух кургана, Пал Палыч сбросил сверху две бомбы. Сэм, размахивая топором, появился на вершине. Серега начал выбираться из своей импровизированной могилы. Это удалось ему не сразу. Куски дерна, которые положили на него сверху, оказались довольно тяжелыми. Именно судорожные движения выползающего на белый свет незадачливого «покойника» и рассмешили Антошку. Сначала она пыталась как-то сдержаться, но ее безмолвное трясение в свою очередь зацепило Митьку, который, не выдержав, громко хихикнул. И тут Антошку прорвало. Ее неудержимый радостный смех немедленно заразил всех остальных. Громогласный хохот пронесся над курганами, ударился об опушку леса и, отразившись, пошел греметь дальше по всей округе.
- Ну что же, – сказала, отсмеявшись, Светка, – думаю, сегодня дух кургана ничего нам уже не ответит. Тем не менее обычай требует завершения ритуала. И потому мы сейчас обойдем все насыпи, которые будем копать в этом году.
После этого все вместе – и новички, и старый состав – стали ходить с кургана на курган. На вершине каждого из них они жевали булку, запивая ее клюквенным морсом. Половину булки полагалось раскрошить, а половину морса – вылить на землю. При этом Светка просила прощения у предков и говорила, что копать курган они будут не из праздного любопытства, не для собственного удовольствия, а для того, чтобы побольше узнать о прошлом. После посещения последнего, 26-го, кургана все вернулись в лагерь и снова собрались у костра. Данила Плотников спел несколько песен, и народ потихоньку начал расползаться по палаткам. Нина была в полном восторге. Ей казалось, что внезапно ожило все, о чем она когда-то читала в книгах. Когда она уже собиралась идти спать, к ней подошел Виталик Комаров и предложил пройтись. Ночь была прекрасной, спать после всех переживаний совсем не хотелось, и Нина согласилась. По мокрой траве они вышли на дорогу и не торопясь пошли в сторону деревни.
Данила Плотников знал много песен, и если настроение у него было подходящим, мог петь их два-три часа подряд. В этот раз оно именно таким и было, но выступление его было прервано совсем не случайно. Старый состав, чтобы не смущать первокурсников, разложил еще один костер, который было нельзя увидеть из лагеря, на берегу Волги между курганами. Никто из них спать пока не собирался. Туда и направился Данила, выполнив свой долг по ознакомлению новичков с экспедиционным фольклором. У сыпавшего искрами костра собрались Светка, Аля, Серега Костоедов, Петя Кувалдин, Илья, Лиза, Андрюха, Антошка, Митька, Павлик Иванченко, Димыч с Аленой, Олеся, Жанна и, конечно же, неунывающий Сэм, который как раз в момент приближения Данилы говорил:
- Молодец, Серега! И как ты решился? Я бы ни за что не дал себя в могилу закапывать!
- Ну, решился, ну и что? – недовольно бурчал Серега. – Толку все равно никакого не вышло. Рот надо было кое-кому лейкопластырем заклеить!
- Я ж не виновата, что ты был похож на увеличенную копию дождевого червя! – сказала Антошка. – Меня просто разорвало бы на мелкие кусочки, если б я не засмеялась!
- Лучше бы разорвало… Взяла вот и все испортила!
- Да ладно вам, хватит ссориться! – заметил Андрюха. – Вон в прошлом году Светка вообще заснула. Илья дух кургана вызывает, а она спит себе в ровике и в ус не дует.
- Никаких усов у меня нет! – улыбнулась Светка. – Между прочим, потом я все-таки проснулась…
- Ага, проснулась! Если бы мы не засмеялись, ничего бы ты не проснулась, так до утра и проспала бы в ровике!
- Хватит воспоминаний, разливайте! – включился в разговор Митька. – Давайте выпьем за то, чтобы у нас в этом году было много интересных находок!
Тост был с большим удовольствием поддержан всеми.
- Знаете, – начал рассказывать Данила, – пока все происходило, я вышел на дорогу покурить. А там – местные на мотоциклах к тому, что происходит, прислушиваются. Попросили огонька. Ну, я дал прикурить. Разговорились. И они у меня спрашивают – а что это у вас там такое? Я отвечаю – черная магия. Видели бы вы, как они испугались! Схватили мотоциклы, провезли их метров сто и только потом моторы завели.
- Во народ одичал! – удивленно воскликнул Петя Кувалдин.
- Ну, зачем надо было их пугать? – с досадой сказала Аля. – Только проблем с местным населением нам и не хватало!
- А помните, как Фирюза Ахметовна на мотоциклы с топором бросалась?
- Как же, как же…
- Местные теперь ее иначе, как бешеной татаркой, и не называют!
- Боятся?!
- Уважают!
- А помните…
Так они и сидели почти до самого утра, вспоминая события прошлого и обсуждая надежды и планы будущего. Расходились, когда уже почти рассвело. На траве, на ветках деревьев сверкала выпавшая за ночь роса. Небо на востоке начинало розоветь. Воздух был прозрачен и свеж, и где-то в кустах уже тонко и протяжно пели первые утренние птицы.
Антошка вышла из палатки, вытерла испачканные губы и почесала в затылке. Конечно, фотографировать она вроде как умела – знала, что такое композиция, и могла более-менее правильно определить выдержку. Она даже несколько раз, запершись в ванной, при свете красной лампы печатала черно-белые фотографии. Ей нравилось смотреть, как на листах фотобумаги, положенных в ванночку с проявителем, медленно проступают очертания фигур и контуры зданий. Но все эти занятия ни к чему не обязывали. Если фотография не выходила, ее можно было порвать и бросить в мусорное ведро. Совсем другое дело – должность экспедиционного фотографа. Сделанные им снимки шли в официальный отчет, который отправлялся в Институт археологии. И в данном случае неудача могла привести к весьма печальным последствиям.
Но, как бы там ни было, плохие фотографии лучше, чем полное их отсутствие. Эта мысль укрепила Антошкину решимость, и она отправилась в палатку к Илье, который выдал ей целую кучу всякой фотографической дребедени. Были там три или четыре «Зенита», широкоформатный «Киев» и еще какой-то фотоаппарат, название которого прочесть было невозможно. Были какие-то насадки на объектив, были разного рода чехлы и пластмассовые штуковины непонятного назначения. «Ладно, с этим я разберусь попозже, – подумала Антошка. – А то, если на завтрак опоздаю, опять еды не достанется!» К своему желудку она относилась с трепетным вниманием. Стоило не доложить туда калорий, как настроение резко падало, и все вокруг обращалось в безрадостную пустыню. А уж чего-чего Антошка не переносила, так это уныния и мрачных мыслей. Особенно, если эти мысли были ее собственными.
За завтраком выяснилось, что сегодня предстоит снимать общий план 88-го кургана. До обеда Андрюха с Петей Кувалдиным должны были доделать шестиметровую лестницу, без которой поймать в объектив всю насыпь было нельзя. Начало Антошкиной фотографической карьеры откладывалось, и потому она решила пойти к Але на 94-й курган, где еще только начинали откапывать ровики. Для этого у подножия кургана по всей его окружности, за исключением четырех бровок, ориентированных по странам света, снимают дерн. На обнажившейся полоске земли очень хорошо видны следы более ранних перекопов, которые всегда по цвету отличаются от основного грунта. По этой границе и начинают выбирать землю из ровиков. Глубина у них бывает самая разная – от 30 см до полутора метров. При удачном стечении обстоятельств в них можно найти несколько кусочков керамики или следы от костра, горевшего здесь во время обряда погребения.
Присоединиться именно к этому кургану Антошка решила не случайно. Аля Арсланбекова была известна своим твердым и в то же время демократичным характером. Она не доставала своих работников по пустякам и никогда не срывала на них плохое настроение. Работа шла у нее ровно и размеренно, без авралов и лишних рывков, и при этом во время работы очень часто возникали всякие интересные дискуссии. В прошлом году Антошка работала под началом Толика Древлянского. Толик был неплохим человеком, но так боялся Фирюзы Ахметовны, что перед ее посещением начинал дергать своих подчиненных по делу и без дела. К тому же у него были проблемы с чувством юмора. Стоило только Антошке открыть рот, как он сразу кричал:
- Вяземцева, молчи!
А если она все-таки не молчала, бледнел и уходил на берег Волги, чтобы подышать свежим воздухом и немного успокоиться. Конечно, это никак не способствовало созданию нормальной рабочей атмосферы, и в глубине души все вздохнули с облегчением, когда работа на кургане закончилась. Перед самым отъездом команда с кургана Древлянского под предводительством Антошки вкатила ему ночью в предбанник палатки огромный валун. Наутро Толик с большим трудом сумел выбраться на свет Божий и, видимо, с тех самых пор и закаялся ездить в экспедиции. Но вообще-то к Толику Антошка относилась хорошо. Он был похож на ожившую картинку из детских сказок. Каждый вечер перед сном Толик отправлялся на прогулку с длинным загнутым посохом, который сам вырезал из ствола тонкой березы. Его худую высокую фигуру, одетую в штормовку и резиновые сапоги, можно было увидеть в самых неожиданных местах. То он неторопливо шел по дороге к лесу, то мелькал на другой стороне поля, то неподвижно стоял на мысу, образованном при впадении в Волгу речкой Избрижкой. Казалось, Толик был неотъемлемой частью этих полей, березовых рощ, пыльных проселочных дорог и пологих склонов курганов, поросших щавелем и дикой клубникой. От его присутствия делалось как-то особенно спокойно и безмятежно. Вот почему Светка так огорчилась, когда в этом году не удалось пригласить Толика в экспедицию.
Вслед за Антошкой на Алином кургане объявился Митька Полковников.
- Можно я тоже буду с вами работать? – нерешительно спросил он. – А то меня к Сереге отправляют…
- Чем же тебе Серега не нравится? – поинтересовалась Антошка.
- Почему не нравится? Нравится. Только там ведь два монстра собрались – Костоедов и Кувалдин.
- Ну и что?
- Они наперегонки копают, за ними ж не угонишься!
- Конечно, Дмитрий, оставайся. А эти двое совсем с ума сошли! – сердито сказала Аля. – Что от них останется после двух дней такой работы?!
- Два дня – это ерунда! – заявила Антошка. – За два дня им ничего не сделается, а вот к концу экспедиции они исхудают и будут бродить по курганам, как два призрака.
- Надо будет со Светкой поговорить, чтобы она им ерундой заниматься запретила, – заметила Аля.
- Ага, как же, запретишь им! Если Костоедов вбил чего себе в голову, оттуда это молотком не выколотишь! Хотя, конечно, попробовать можно.
- Посмотрим, – отозвалась Аля. – Раньше он не был недоступен голосу рассудка.
- Да?! – хмыкнула Антошка, но больше ничего добавить не смогла, так как ей пришлось перейти на другую сторону кургана.
Работа на северо-западном секторе была уже закончена. Ровик был выбран, и теперь его надо было аккуратно зачистить, то есть осторожно снять два-три миллиметра почвы для того, чтобы были хорошо видны ее цвет и структура. Дело это было доверено Антошке, славившейся своим умением выводить линию зачистки с филигранной точностью. Кроме нее и Митьки, на Алином кургане работали также Оля Лопатина и Таня Борисова. Но Тани сегодня не было – она дежурила по кухне. Из мальчиков-первокурсников Але достался Макс Подгорнов – серьезный молчаливый юноша, известный тем, что у него в первый же вечер сгорели кроссовки, которые он положил сушиться на железную решетку с краю костра. Максу временно, до того, как из города пришлют другую обувь, из экспедиционных запасов выдали галоши, в которых он так и проходил до самого конца экспедиции. Этих галош было несколько пар, причем все они, как выяснилось уже в Избрижье, почему-то оказались на одну ногу. «Интересно, кому досталась другая часть резиновых изделий? И что он с нею будет делать?» – думала Антошка, стоя над коробкой, в которой, блестя глянцевыми боками, рядами были уложены галоши. Впрочем, на самом деле левая галоша почти ничем не отличается от правой, так что эта непонятная случайность не имела ровно никаких печальных последствий.
Пока Антошка ковырялась в северо-западном ровике, Оля, Митька с Максом и Аля трудились в северо-восточном. К ним подошел Петя Кувалдин, минуты две молча смотрел, как они машут лопатами, выбрасывая землю из ямы, а потом заметил:
- Зря вы носилками не пользуетесь. Потом отвал придется двигать.
- Если работников полторы калеки, никакие носилки не помогут, – сказала Аля.
- Ты чего, Петюнчик, Фирюзой Ахметовной решил маленько поработать? – высунулась из своего ровика Антошка. – Не думаю, что она тебе за это спасибо скажет!
- Ты, Антонина, не права, Фирюза Ахметовна как раз носилки и не любит, – усмехнулась Аля.
- Зато любит давать указания!
- Давай, Петр, спускайся к нам, – предложил Митька. – А то, стоя на краю раскопа, легко советы давать.
- Не, мне еще лестницу доделывать.
- Да его Костоедов не отпустит! – сказала Антошка. – Вон, посмотрите – уже в нашу сторону головой кивает и руками размахивает.
Все посмотрели на 107-й курган, на вершине которого, действительно, стоял и довольно мрачно на них поглядывал Серега Костоедов.
- Опасается Серега, как бы от него еще один работник не сбежал, – заметил Митька. – Одному ему такой большой курган не раскопать.
- Знаете, кого он мне напоминает? – хихикнула Антошка. – Памятник Афанасию Никитину! Такой же важный и невозмутимый…
- Ладно, я пошел, а то работы много, а времени мало, – Петя Кувалдин махнул рукой и неторопливо направился в сторону лагеря.
- Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа, – пробормотала Антошка. – Как будто про Костоедова написано…
- Не к нему, а от него, – возразила Аля. – Но все-таки это вы зря. Сережа – нормальный начальник.
- Ага, когда наперегонки не копает, – съехидничала напоследок Антошка перед тем, как снова скрыться в своем ровике.
- А почему Фирюза Ахметовна не любит носилки? – спросила Оля Лопатина.
- Ну, это долгая история, – на мгновение задумалась Аля. – Видишь ли, все дело в том, что Фирюзе Ахметовне не нравится, когда одни работают, а другие нет. А с носилками все время так и выходит, потому что те, кто их носит, стоят, пока в них землю насыпают. И наоборот те, кто насыпает, стоят без дела, пока носилки выносят в отвал и приносят обратно в раскоп.
- В позапрошлом году из-за этого даже скандал был, – вспомнил Митька. – Фирюза вообще носилками пользоваться запретила и Димыча, который с ней спорить стал, выгнала из лагеря.
- Помню-помню, – над бровкой опять появилась верхняя половина Антошки. – Мы еще потом кроссовки Димыча взяли и в насыпь кургана закопали. Типа, с приветом, Шура!
- Какой Шура? – удивилась Оля Лопатина.
- Это одно из любимых выражений Фирюзы Ахметовны, – пояснила Аля. – Она всегда так говорит, если ситуация кажется ей безнадежной.
- История с кроссовками на этом не кончилась, – продолжала рассказывать Антошка. – Перед самым днем археолога мы их откопали и повесили на палатку Фирюзы. Самое смешное, что она их узнала. Впрочем, трудно было не узнать – в жизни своей не видела таких старых и рваных кроссовок!
- Она что, совсем не рассердилась? – удивился до сих пор молчавший стеснительный Макс.
- Ни капельки!
- Удивительно, но факт, – подтвердила Аля. – Она всегда говорила об этом с таким радостным удовлетворением, как будто ей дорогой подарок сделали.
Как уже упоминалось, курганный могильник расположен на площадке, которая по своей форме напоминает треугольник, образованный с двух сторон реками Волгой и Избрижкой. Его третья сторона граничит с распаханным полем, которое в разные годы засевалось то рожью, то овсом, то пшеницей. Треугольник этот в свою очередь делят на три части две проселочные дороги. Одна, побольше, проложена параллельно берегу Волги, другая, начинаясь от первой, сначала идет вдоль русла речки Избрижки, потом пересекает поле и исчезает в сосновом лесу. Три из четырех выбранных в этом году курганов находились в прибрежной полосе между Волгой и большой проселочной дорогой. Почти рядом с дорогой стоял 94-й курган, чуть подальше был расположен 88-й, и примерно в десяти метрах от них обоих, ближе к берегу, высился 107-й курган.
У Сереги Костоедова пока что работали одни первокурсники – Ромка Воробьев с Димкой Васильевым, Маша Дрожжина, Катя Лесовая и Наташа Зябликова. За ними нужно было постоянно присматривать, так как опыта у них не было никакого, и потому Серега не мог отлучиться со своего участка и высказать Але все, что он думает по поводу сманивания чужих рабочих. Единственное, что ему оставалось – это кидать в сторону 94-го кургана презрительные взгляды, которые, впрочем, не могли не потерять на таком расстоянии своего убийственного воздействия. Каждый час устраивался десятиминутный перерыв, но и в это время Серега опасался покидать свой пост, так как оставленные без присмотра работники могли разбежаться, кто куда. «Ищи их потом по всей округе, – мрачно думал Серега. – Полдня пробегаешь!» Особые опасения внушала ему Наташа Зябликова, которая во время работы вела пораженческие разговоры, а во время перерыва, стеная и охая, падала на траву. Никто, правда, не обращал на нее внимания, так как в первый полный рабочий день всем пришлось нелегко.
Серега с трудом дождался перекуса и, пока его подчиненные пили чай и жевали бутерброды, решительным шагом направился в сторону Алиного кургана.
- Здорово, Костоедов! – приветствовала его сидевшая на траве Антошка. Перед ней стояла кружка с чаем, в руке она держала бутерброд. – Ну и как тебе знаменитое арахисовое масло? По-моему, гадость страшная!
- А мне нравится, – сказала Оля Лопатина. – Есть в нем что-то такое особенное.
- Вот видишь, Антошка, – заметила Аля, – а в городе ты места себе не находила, хотела масло это попробовать.
- Да уж, лучше бы я его не пробовала.
- Давай поменяемся, – предложил Митька Полковников. – Я тебе бутерброд с рыбой отдам, а ты мне – с арахисовым маслом. Мне оно понравилось!
- Конечно, давай!
- Знаете что, – сказал Серега Костоедов, – по-моему, это не дело! Так не поступают!
- Вот и я то же самое говорю, – немедленно откликнулась Антошка. – Можно подумать, у нас своей дряни мало, давайте нам еще из Америки всякую гадость присылать!
- Присаживайся, Сережа, попей с нами чайку, – пригласила Аля. – У нас конфеты есть. Хочешь?
- Нет, не хочу.
- Ну и зря! Хорошие конфеты.
Серега постоял немного, пытаясь вспомнить приготовленные им укоризненные речи и разящие наповал язвительные замечания, грустно вздохнул, пожал плечами и пошел обратно на свой курган.
- Похоже, Серега сегодня не в духе, – сказал Митька.
- Наверно, оттого, что ему эта Зябликова досталась, – предположила Антошка. – Это ж не работник, а тридцать три несчастья. То тут у нее стрельнуло, то там кольнуло…
- Ну что вы! Наташа – она хорошая! – возразила Оля Лопатина. – У нее просто здоровье слабое.
- Зачем же она тогда в экспедицию поехала? – удивилась Аля.
- Чтобы вылечиться! У нас тут все вылечиваются, – заявила Антошка. – Лопатотерапия – вещь безотказная!
- Это точно! Безотказнее может быть только носилкотерапия, – согласился с ней Митька Полковников.
- Вот этими видами лечения мы сейчас и займемся, – усмехнулась Аля. – Все, конец перерыва, на работу пора!
Глядя на них, стала подниматься с травы и команда соседнего 88-го кургана. У Лизы Пановой работали ее однокурсники Данила Плотников, Алена, сегодня тоже дежурившая, и Димыч, а из первокурсников – Лена Степанова и Виталик Комаров. Они уже заканчивали зачистку ровиков для фотографирования общего плана раскопа. Теперь очередь была за Андрюхой и Петей Кувалдиным, на поляне за лагерем спешно доделывавшими лестницу. Через каждые пять минут к ним приходила Светка и просила поторопиться. Вдали над лесом появилась сизо-серая туча. Похоже, собирался дождь.
- Да-а, если не успеем – вся работа насмарку. По новой зачищать придется! – сказал Данила Плотников.
- А нельзя ли не каркать? – недовольно повернулась к нему Лиза. – Лучше давай, работай побыстрее!
- От нас тут мало что зависит, – заметил Димыч. – Мы уже почти все сделали.
- А скоро будет готова лестница? – спросила Лена Степанова.
- Андрюха с Петей ее почти закончили, – сообщила подошедшая Светка. – Осталось только выровнять, чтобы она стояла прямо и не шаталась.
Между тем туча все разрасталась. Она широкой полосой протянулась вдоль горизонта и медленно ползла в сторону лагеря. Птицы перестали петь. Стрекозы и бабочки летали низко над землей.
- Как бы нас не смыло, – задумчиво произнес Димыч. – Судя по туче, дождь будет нешуточным.
Светка еще раз внимательно посмотрела на небо и решительно сказала:
- Все! Готовьте раскоп к фотографии.
- А как же лестница?
- Подержим снизу, чтобы не качалась. Данила, Дима, Виталий – идите, помогите Андрюхе с Петей ее нести. Лиза, скажи Антошке, чтобы она принесла фотоаппараты. Лена, убери лопаты подальше от края раскопа, – распоряжалась Светка. – Да поторапливайтесь – нужно все успеть до дождя!
Одним из плюсов новой Антошкиной должности фотографа было то, что отныне она исключалась из списков кухонного дежурства и, значит, больше не должна была иметь дело с Пал Палычем. Ну а минусы обнаружились, как только Антошка увидела лестницу, изготовленную заботливыми руками Андрюхи и Пети Кувалдина.
- Неужели мне придется на это влезать? Да еще и вместе с фотоаппаратами! – говорила она, оглядывая шаткое сооружение шести метров высотой.
- Ты, Антошка, летать умеешь? – поинтересовался Андрюха. – Сейчас тебе это умение очень бы пригодилось!
- Заткнись! А то сам сейчас на нее полезешь!
- Я фотографировать не умею – пальцы все время мимо кнопки промахиваются, – продолжал развивать тему Андрюха. – Да и с полетами у меня не очень, грехов много – к земле тянут!
- В прошлом году, – начал рассказывать Димыч, – Илья с такой же лестницы свалился. Мы ее в поле поставили, а сами на курган пошли. Я оглядываюсь – нет лестницы – только ветерок по ржи пробегает.
- А я видел, как он падал, – подтвердил Данила Плотников. – Красиво полетел! По такой изогнутой траектории.
- Ну а я падать вовсе не желаю! – заявила Антошка. – И на лестницу эту не полезу!!! И вообще – если я свалюсь, пострадает дорогая техника, и вся экспедиция без фотоаппаратов останется.
- Не переживай, мы новые купим, – утешил ее Андрюха.
- Никаких видимых повреждений падение Илье не причинило, однако некоторые утверждают, что с тех пор он несколько не в себе, странным каким-то стал, – добавил Димыч.
Антошка еще раз с отчаянием посмотрела на лестницу. Высоты она немного побаивалась, так как у нее немедленно начинала кружиться голова, и появлялось нелепое желание прыгнуть вниз.
- Не волнуйся, Антонина, – сказала Светка. – Полезай спокойно – мы лестницу снизу будем держать.
- Это она только с виду такая ненадежная, а на самом деле – вполне устойчивая, – заметил Серега Костоедов, который, конечно, не мог остаться в стороне от такого события. – Смотри, Антошка!
Он положил руку на стойку и попробовал пошатать. Лестница чуть-чуть покачнулась, но устояла.
- Видишь, ничего не случилось!
- Да?! Ну ладно… Только учтите – за мою безвременную кончину вам страшно отомстят, – Антошка вздохнула, поплевала на руки и, цепляясь за сучковатые перекладины, осторожно полезла вверх.
- И кто же это будет мстить? – поинтересовался Андрюха.
- Есть такие люди, которым мое существование почему-то дорого. Странно, но факт! – откликнулась сверху Антошка.
- Ты лезь давай, не отвлекайся, – советовал снизу Митька Полковников. – А то ведь и в самом деле свалиться можешь!
Вопреки мрачным предсказаниям лестница, которую внизу держали шесть человек, стояла твердо и даже не качалась. Но от сознания того, что расстояние от земли все увеличивается, Антошку охватила знакомая растерянность. Колени стали ватными, движения неуверенными. Она добралась до самого верха и стала дрожащими пальцами доставать первый фотоаппарат. По правилам, чтобы уменьшить вероятность неудачи, полагалось делать три одинаковых снимка: два – на «Зениты», один – на «Киев». Еще один на всякий случай Антошка решила сделать своим автоматическим фотоаппаратом. Все это великолепие болталось вокруг ее тела и мешало свободно двигаться, не говоря уже о том, что Антошка очень боялась уронить какой-нибудь из фотоаппаратов на землю.
- Ну, как там наверху? – закричали снизу. – Не штормит?! Ветром не сдувает?
- Мы тебе в следующий раз гаечный ключ дадим, чтоб не сдуло!
- Посмотри, не видно ли оттуда Москвы?
- Отстаньте! Не мешайте работать! – не выдержала Антошка. – А то слезу и в глаз дам!
На мгновение все стихло, потом раздался громкий хохот. Антошка, нахмурившись, продолжала щелкать затвором фотоаппарата. Она старалась не думать о том, сколько метров отделяет ее от твердой земли.
- Э-гей, Антонина, – прокричал Андрюха, – ты отсюда на птицу похожа! На орла! Только маленького, недокормленного!
- Лети, птичка! – поддержал его Серега Костоедов. – Принеси нам хорошую погоду!
- Ну, Костоедов, – процедила сквозь зубы Антошка, – ты у меня еще попляшешь!
Однако увлекшийся Серега угрозы этой не услышал и потому продолжил:
- Мы тебе сейчас песню споем! Для ободрения!
Антошка чуть не оступилась и от отчаяния до боли прикусила губу. Внизу пару минут пошептались, а потом дружным хором грянули:
Пусть я убит под Ахероном,
Пусть кровь моя досталась псам,
Орел шестого легиона,
Орел шестого легиона
Все так же рвется к небесам!
Нина засучила рукава, взяла лопату, влезла на вершину отвала и начала перекидывать землю, стараясь бросать ее как можно дальше. Минут пятнадцать дело продвигалось довольно бодро, а потом лопата вдруг стала тяжелой и неудобной. Нина поднимала ее с трудом и едва могла перевернуть, чтобы сбросить землю. Нельзя сказать, что никогда раньше Нине копать не доводилось. Каждый год ее родители сажали на даче картошку, и любые попытки увильнуть от этого мероприятия расценивались как бегство с линии фронта. Но одно дело – лениво ковырять огородную землю и совсем другое – перебрасывать с места на места огромную рыхлую кучу. Нина попробовала увеличить паузы между наклонами, но так стало еще хуже. Черенок лопаты выскальзывал из рук, спина болела, на ладонях начали вздуваться пузыри. И вот, когда Нине уже казалось, что единственный выход – это бросить лопату и уйти в лагерь, Илья объявил перерыв. Костя и Леша закурили. Олеся с Жанной вылезли из ровика и уселись на склоне соседнего кургана. Нина присела рядом.
- Ну, как тебе копается? – спросила Олеся.
- Ничего, только руки болят.
- Ну-ка, покажи.
Нина протянула ей покрасневшие ладони.
- Надень перчатки, – посоветовала Олеся. – Еще немного – и у тебя мозоли появятся.
Нина поблагодарила, встала и пошла в лагерь, где Таня Борисова быстро нашла ей в хозпалатке пару холщовых рукавиц.
- Вот, возьми, – сказала она. – Жаль только, что меньшего размера нет.
- Ну, хоть что-то, – вздохнула Нина. – Ладно, мне обратно пора.
- Главное – продержаться до перекуса, потом будет легче, – заметила Таня. – Знаю по опыту!
- Боюсь, что другого выхода нет, – слабо улыбнулась Нина. – Так что пока, до перекуса!
26-й курган находился почти рядом с лагерем на краю овсяного поля в той части курганного могильника, которая располагалась между двух проселочных дорог. С юга и востока его окружало мелколесье – березы вперемешку с невысокими соснами. С запада курган отделяла от лагеря небольшая ложбинка, с северной же стороны открывался обширный вид на поле и опушку соснового леса, похожую издалека на зубчатую пилу. Насыпь кургана напомнила Нине женскую шляпку с обрезанными полями. На ней росли две большие березы, в листве которых беззаботно щебетали птицы.
Второй рабочий час прошел гораздо лучше, чем она ожидала. Нине удалось найти подходящий ритм и движения, экономившие физическую силу. Она расслабленными руками втыкала лопату в землю, поднимала ее и в самый последний момент делала резкий рывок. Это позволяло почти не напрягаться и в то же время работать быстро и размеренно. Отвал за этот час значительно уменьшился, так что во время следующего перерыва Илья даже похвалил Нину.
- Кажется, у нас появился еще один специалист по отвалу! – сказал он.
Эти слова Нину не слишком обрадовали. Работа была монотонной и довольно скучной. Остальные трудились на другой стороне кургана, так что ей даже не с кем было поговорить. Поневоле Нине пришлось занимать себя разнообразными размышлениями. Она вспомнила вчерашний вечер – треск сгорающих в костре поленьев, гитарный перебор, мягкий задушевный голос Данилы Плотникова, чай в металлической кружке, в которую откуда-то сверху упала сосновая иголка. Тризна Нине очень понравилась и, несмотря на ряд комических происшествий, оставила несколько жутковатое впечатление. Этот древний обряд необыкновенно подходил ко всему, что их здесь окружало, заставляя прямо и непосредственно почувствовать неразрывную связь времен. Река, лес, поле и курганы были точно такими же, как и восемьсот лет назад. Точно так же по небу неторопливо плыли облака, которым не было никакого дела до людей и их мелкой земной суеты. Человек точно так же, как и его предки, оказывался один на один с природой, может быть, равнодушной, а, может быть, отстраненно за ним наблюдающей. Это чувство прикосновения к живому потоку истории было тем самым, которое Нина когда-то вычитала в детском приключенческом романе, хотя ничего более из обстоятельств их жизни в Избрижье эту книгу не напоминало.
Обо всем этом они и говорили вчера вечером с Виталиком Комаровым, меряя шагами дорогу от лагеря до села Андреевского и обратно. С неба, как и много веков назад, смотрели далекие и непонятные звезды. Виталик показывал Нине созвездия, но она, как ни старалась, так и не смогла выделить их контуры из общего звездного сияния. Ей удалось разглядеть только Большую медведицу, да и то Нина не была уверена в том, что это именно она. Виталик огорчился и пообещал на следующий день нарисовать для Нины карту созвездий. «Тогда тебе будет легче их различать!» – говорил он, осторожно дотрагиваясь до Нининой руки. Виталик был юношей довольно высоким и стройным, со светлыми прямыми волосами и добрым застенчивым лицом. У него были ловкие уверенные движения человека, постоянно занимающегося спортом. Нине всегда нравилось смотреть, как на занятиях физкультурой он выполнял сложные упражнения на брусьях. Однако теперь, поглощенная своими мыслями, она почти не обращала на него внимания. Ночь была тихой и прохладной. Воздух пах свежескошенной травой и ночными цветами. С заунывной настойчивостью стрекотали кузнечики, под ногами шуршали сыроватый песок и мелкие камешки. В деревне бледно светилось одно-единственное окно, и откуда-то с того берега легкий ветерок доносил обрывки негромкого разговора.
Занятая размышлениями и воспоминаниями, Нина даже не заметила, как подошло время перекуса. Прямо на курган принесли два чайника и поднос с бутербродами.
- О! Знаменитое арахисовое масло! – сказала Олеся, рассматривая куски белого хлеба с намазанной на них темно-коричневой субстанцией.
- Как ты думаешь, его можно есть? – поинтересовалась Жанна Иванова.
- А что, у нас есть выбор? – с некоторым недовольством отозвался Илья, который любил хорошо поесть и предчувствовал, что слово «хорошо» к арахисовому маслу никак не относится.
- Ну, будем надеяться, что оно на самом деле съедобно! – с этими словами Олеся взяла бутерброд и откусила от него маленький кусочек.
- Ну, как? – спросили одновременно несколько голосов.
- Нормально! Есть можно, хотя вкус довольно странный, – ответила Олеся.
Нина, которая тоже взяла себе бутерброд, с ней согласилась – вкус действительно был странным, каким-то сладким, вязким и в то же время совершенно стерильным. Впрочем, на подносе были еще бутерброды с рыбой, оказавшиеся вполне съедобными. Закончив с едой, Илья поднялся с места и сказал:
- Все! Конец перерыва!
Нина с трудом встала на ноги и с ужасом подумала о том, как тяжело ей сейчас будет работать. Но долго трудиться не пришлось – примерно через полчаса начал собираться дождь, а еще минут через двадцать упали его первые капли, так что Илья велел собирать инструмент и отправляться в лагерь.
- Если дождь кончится, выйдем на работу сразу после обеда, – напоследок добавил он.
Антошка успела сделать все фотографии до дождя и теперь лежала в своей палатке, слушая стук капель по натянутому брезенту и отдыхая от пережитых потрясений. Ее соседка Лиза Панова опять ушла в палатку к Илье, откуда доносились теперь звуки какой-то меланхоличной гитарной мелодии. Антошка мрачно думала о том, что ей чуть ли не каждый день придется лазить на эту чертову лестницу. Эта перспектива ее далеко не радовала. В голове даже появилась мысль, не отказаться ли вообще от фотографирования. Но потом Антошка мысль эту отбросила как пораженческую и малодушную. «Ничего, как-нибудь привыкну, – решила она. – А пока надо заняться мерзавцами, которые сегодня мешали мне работать. Особенно Костоедовым…» И она стала обдумывать планы отмщения, часть из которых намеревалась осуществить этим же вечером. Из-за дождя жизнь в лагере замерла, только дежурные, нацепив на себя плащи и резиновые сапоги, продолжали суетиться у дымящего костра.
Серега Костоедов не любил бездействия и старался, чтобы каждое мгновение его жизни было истрачено с пользой. В данный момент он, ничуть не подозревая о нависшей над ним опасности, сидел в камералке и точил лопаты. Противный скребущий звук несколько приглушался шуршанием падающих капель. И все-таки девочки в соседней палатке болезненно морщились всякий раз, когда Серега брал очередную лопату и начинал водить по ней точильным бруском.
- Еще немного – и я сойду с ума! – говорила, сжимая виски, Наташа Зябликова.
- Было бы с чего сходить, – проворчала Нина, которая, посидев немного у себя, решила навестить однокурсниц.
Оля Лопатина тихо хихикнула, но потом спохватилась:
- Да, это ужасно! Хуже может быть только, если водить железом по стеклу!
- Или железом по железу! – добавила Нина.
- Давайте сменим тему, – предложила Лена Степанова. – Как вам понравилось знаменитое арахисовое масло?
После этого разговор естественным образом свернул на экспедиционное меню.
В соседней палатке Светка и Аля доедали шоколад, обсуждая план работы на ближайшие дни. По всем расчетам выходило, что такими темпами им раньше, чем за полтора месяца, курганы не раскопать.
- Я же тебе говорила – надо брать больше мальчиков! – сокрушалась Светка. – От девочек нет никакого толку!
- Список участников утверждала Фирюза Ахметовна, – заметила Аля. – Ну а что касается мальчиков, то у меня на кургане вообще полтора инвалида работают.
- Как это?
- Ты мне Макса-первокурсника дала, да еще от Сереги ко мне перешел Митя Полковников.
- И это все?! Не может быть!
- Тем не менее, так оно и есть. Интересно, как я буду с ними раскапывать такую большую насыпь?
- Я тебе Андрюху дам. А потом еще кого-нибудь постараюсь найти, хорошо?!
- Ладно, пусть будет Андрюха. Сережа Костоедов, конечно, станет возражать, но я ему не уступлю! – решительно сказала Аля.
- Тогда договорились, ну а с Костоедовым я сама поговорю, – заключила Светка.
В следующей палатке не было никого, кроме Маши Дрожжиной, которая, лежа на спальнике, читала «Кладбище домашних животных». Книг в этой экспедиции было немного, и потому на Стивена Кинга выстроилась целая очередь, которая как раз сегодня дошла до Маши. Кроме «Кладбища», по палаткам гуляли «Сказки» Пушкина, парочка детективов Агаты Кристи и «Идиот» Достоевского. Первокурсники Ромка с Димкой привезли с собой еще сборник произведений Сергея Довлатова – «Зону» и какие-то короткие рассказы. Однако книгу эту они не давали никому, каждый день во время обеденного перерыва и после ужина уединяясь в своей палатке и читая ее вслух. Соседствовавшая с ними Антошка не без удовольствия прислушивалась к этому чтению, постоянно прерывавшемуся взрывами громкого хохота. Впоследствии, самостоятельно перечитывая Довлатова, она очень удивлялась этому смеху – рассказы у него на самом деле оказались довольно грустными.
Андрюха же к чтению не прислушивался. Во-первых, он, будучи человеком действия, вообще не очень любил литературу, во-вторых, как раз сейчас у него в палатке сидела на раскладушке Катя Лесовая. Андрюха показывал ей карточные фокусы, стараясь при этом незаметно придвинуться поближе и обнять Катюшу за тонкую талию. Катя прекрасно видела его маневры, но притворялась, что их не замечает. Андрюха ей нравился – у него была хорошая фигура, развитая физическими упражнениями на свежем воздухе. Если к этому добавить еще лицо с острыми чертами и хитрым взглядом насмешливо прищуренных глаз, коротко остриженные светлые, почти белые, волосы и неотразимые ухватки деревенского соблазнителя, становится ясно, что для успеха Андрюхе было достаточно краткой прямой атаки. Но не тут-то было. В делах любви Андрюха был последовательным и всегда придерживался строгого порядка. Два вечера подряд они с Катей ходили гулять, и на последней прогулке он под предлогом прохладной погоды обнял ее за плечи. В следующий раз им следовало обменяться на прощание легким, почти дружеским поцелуем. Только после этого Андрюха намеревался приступить к подробному изучению девического организма. И потому Кате, ничего не понимавшей в высших материях, приходилось делать вид, что она очень заинтересована карточными фокусами.
- Загадай карту, – говорил Андрюха, протягивая руку и дотрагиваясь до Катиной коленки. – Ну что, загадала?
- Да.
- Вот она! – и Андрюха вытаскивал из колоды изрядно потертую даму пик. – Смотри – на тебя похожа!
Пока Катя в недоумении разглядывала расплывшееся изображение, Андрюха, скрипя пружинами раскладушки, пересел ближе к ней и вытащил заколку из прически. По Катиным плечам рассыпались густые волнистые темно-русые волосы.
- Так тебе гораздо лучше! – сказал он. – Всегда так ходи!
- Ага, как же! – возмутилась Катя. – Они так в два раза быстрее пачкаются! Горячей воды не напасешься, чтобы голову мыть!
- Я тебе каждый день воду носить буду, – пообещал Андрюха. – Только волосы не закалывай!
- Да ну?! Неужели каждый день? – удивилась Катя.
- Конечно! Утром встану пораньше – и сразу за водой пойду, – развивал тему Андрюха, наконец вытягивая руку и обнимая Катю за талию. – Ты проснешься, а у тебя уже целое ведро у палатки стоит – мой, не хочу!
- Да что ты говоришь! Неужели это правда?! – ахнула пораженная Катя.
Андрюха кивнул и, придвинув девушку к себе, дотронулся губами до ее щеки. Сейчас он был готов пообещать ей все, что угодно, ну а о том, как будет обещание свое выполнять, пока не задумывался. Впрочем, понять его можно легко – Катя была девушкой очень симпатичной. Невысокого роста, хорошо сложенная, с нежным округлым лицом, небольшим аккуратным носом, слегка изогнутой линией бровей, карими глазами и ямочками на щеках, которые появлялись, стоило только ей слегка улыбнуться. Нине, учившейся с ней на одном курсе, иногда казалось, что в Кате, несмотря на ее живость и приветливость, есть что-то неприятное. Однако Нина никогда не давала себе труда сформулировать, что именно ей не нравится. Единственными видимыми недостатками были узковатые губы, придававшие Катиному лицу несколько надменное и недовольное выражение, да верхняя половина туловища, которая была чуть-чуть длиннее, чем нужно, с точки зрения идеальных пропорций.
Второй создатель лестницы, так напугавшей бесстрашную Антошку, в это время сидел в палатке у Олеси Козыревой и Жанны Ивановой. Олеся, ловко орудуя иголкой, вытаскивала из ладони Пети Кувалдина многочисленные занозы, прикладывая каждый раз к ранке маленькую ватку, смоченную йодом. Петина ладонь постепенно становилась похожей на шкуру леопарда. Жанна, сидевшая рядом на своем спальнике, втирала в кожу рук приторно пахнувший питательный крем, выдавливая его из маленькой белой бутылочки с розовато-синей этикеткой.
- Хороший крем! – сказала она, обращаясь к Олесе. – От него руки такими мягкими становятся…
- Да? – отозвалась Олеся, достававшая в этот момент из широкой Петиной ладони последнюю занозу. – Надо будет попробовать. А то у меня от земли кожа становится сухой и ломкой.
- Есть ведь перчатки, – заметил ее пациент, переносивший довольно болезненную операцию стоически. – Можно перчатками пользоваться!
- Ага, можно, – усмехнулась Олеся. – А вот ты почему ими не воспользовался? Ни одной занозы бы не было!
- Вот еще глупости! – махнул свободной рукой Петя. – И вообще в перчатках неудобно. Работать мешают.
- Вот и мне тоже мешают, – согласилась с ним Олеся. – Да и размеров маленьких у нас нет.
В палатке по соседству Данила Плотников упражнялся в игре на гитаре, то начиная играть что-то очень заковыристое, то вдруг обрывая мелодию. Там же находились Димыч с Митькой Полковниковым, как раз в этот момент обсуждавшие тему подходивших к концу сигарет. Данила сидел с гитарой в углу, Митька с Димычем расположились ближе ко входу. Левая пола была отодвинута для того, чтобы видеть, как сверху падает сплошная стена теплого июльского дождя. Только что отсюда дежурными был извлечен Пал Палыч, в приятной беседе совершенно позабывший о своих кухонных обязанностях.
- Осталось всего пять пачек! – мрачно говорил Димыч. – Что делать будем?!
- Пяти пачек нам только на два дня хватит, – вторил ему Митька Полковников. –Конечно, если будем стараться экономить!
- Я курю не больше пачки в день, – вмешался в разговор Данила. – И то не всегда!
- Кое-кто вообще бросать курить собирался, – саркастически хмыкнул Димыч. – И, позволю себе заметить, этот кое-кто даже сигарет с собой в экспедицию не взял!
- Да, я хотел бросить курить, – признался скромный, но гордый Данила. – Но у меня не вышло! Я ж не виноват, что вы на каждом перекуре дымите, как паровозы. Не могу же я нарушать компанию?!
- Конечно, не можешь, – сказал Митька. – Только теперь нам всем вместе с тобой бросить курить придется. Сигареты-то кончились!
- Курить – здоровью вредить, – произнес невпопад Данила и, поймав на себе недобрые взгляды товарищей, тут же добавил:
- Да найду я вам сигареты, не переживайте так!
- Может, в сельпо после обеда наведаемся? – предложил Митька. – Я бы там еще бутылочку «Лимон-лайма» прикупил. Прикольный такой напиток…
- Хорошо, что тебя Антошка не слышит, – заметил Димыч. – У нее на этот продукт после прошлой экспедиции аллергия выработалась.
- Ну, может там еще что есть, в этом сельпо, – призадумался Митька. – Ну, так как – идем или нет?!
- Конечно, идем, – подтвердил Димыч. – Надо же курева где-то раздобыть.
Мальчиков из самой последней палатки проблема сигарет не волновала нисколько. У них было два блока «Беломора» и один блок «Явы», и так как курили они мало, этого должно было хватить до самого конца экспедиции. Гораздо хуже обстояло дело с продуктами. Они уже съели все, что было взято из дома, и теперь для них время от завтрака до обеда и от обеда до ужина мучительно растягивалось. Сейчас все трое лежали на спальниках и, мечтая о горячих щах и макаронах с тушенкой, разглядывали потолок палатки.
- Так есть хочется! – сказал Костя Тарасов, высокий худой мальчик с необыкновенно серьезным выражением лица. – Интересно, сколько еще до обеда осталось?
- Не меньше часа, – отозвался Виталик Комаров.
- Может, сегодня обед пораньше будет? Все-таки дождь пошел, – предположил Леша Суворов, коренастый кареглазый брюнет с немного приплюснутым широким носом.
- Ага, как же! Жди! – в отчаянии воскликнул Костя. – Еще и задержат, того и гляди…
- Это почему же?
- Костер плохо горит, вот почему!
- Знаете что, – произнес Виталик, – я сейчас пойду на кухню и у Таньки хлеба попрошу. А то мы до обеда не доживем!
Виталик надел резиновые сапоги и длинный брезентовый плащ, надвинул на брови капюшон и, отведя в сторону шуршащую пленку, вышел наружу. Костя с Лешей напутствовали его одобрительными возгласами.
От костра, прижимаясь к земле, низко тянулась полоса едкого дыма. Огонь горел неровно, то почти затухая, то разгораясь вновь. Рядом с костром стояла закутанная в плащ Таня Борисова и размешивала что-то в большой закопченной кастрюле специальной длинной палкой. Алена в продовольственной палатке ругала Пал Палыча, который не хотел идти в камералку за сухими дровами.
- Не царское это дело – дрова носить, – говорил с обидой Пал Палыч.
- Тогда я сейчас пойду и Светке, то есть Светлане Викторовне, пожалуюсь!
- Давайте-давайте, жалуйтесь на меня! Вас тут много, а я один! Давайте, нападайте все на одного! – грустное лицо Пал Палыча приняло выражение оскорбленного достоинства.
- Это же твоя работа – следить за костром! – не отступала Алена.
- Всем от меня чего-то надо! Попробуй тут все успеть, а не успеешь – тут же жаловаться бегут! – продолжал изливать душу Павлик.
- Все, я иду к Светке! – Алена решительно повернулась и вышла из палатки.
Пал Палыч вслед за ней выполз под дождь и, бормоча на ходу:
- Ну вот, пошутить нельзя! Сразу жаловаться! Никто тут нормальных шуток не понимает! – отправился за дровами.
Пока он ходил, Таня отрезала Виталику полбуханки черного хлеба и отсыпала в бумажку немного соли.
- Вот спасибо! Ты нас просто спасла от голодной смерти! – радостно сказал Виталик и быстрым шагом пошел обратно к себе в палатку, чтобы как можно скорее осчастливить голодных друзей.
Между тем дождь постепенно затихал. Он стал более редким и падал уже не стеной, а отдельными пунктирными линиями. Все вокруг – и дрожавшие под каплями дождя листья деревьев, и далекая линия светлеющего горизонта, и обвисший экспедиционный флаг, и отсыревшие стенки разноцветных палаток – сверкало чистыми свежевымытыми красками. В воздухе пахло мокрой травой и сыроватым дымом от сгоравших в костре березовых поленьев. Данила Плотников, жаждавший прекращения неприятного разговора о сигаретах, перебрался вместе с гитарой в соседнюю палатку. У Олеси Козыревой были абсолютный слух и довольно неплохое меццо-сопрано. Жанна Иванова в меру сил и способностей подпевала им вторым голосом. В общем и целом выходило весьма неплохо. Они уже для разминки исполнили «Эх, дороги» и теперь решили перейти к основному репертуару. Данила сыграл бодрое вступление, и они вместе с Олесей громко начали:
Полюшко, поле, полюшко, широко поле!
Едут по полю герои,
Эх, да Красной армии герои.
Со второго куплета вступила Жанна. Мальчики из последней палатки, мгновенно уничтожившие хлеб с солью, с неизъяснимой умиротворенностью прислушивались к их упражнениям. Приближалось время обеда.
В это мгновение со стороны камеральной палатки раздался отчаянный вопль. Серега Костоедов, как раз направлявшийся туда за инструментом, поспешил на помощь и через минуту вывел на середину лагеря шатающегося Данилу, лицо которого было залито алой кровью, вытекавшей из рассеченной брови.
- Ну и ну! – только и смогла выговорить Антошка.
Светка и Аля обменялись понимающими взглядами. Олеся Козырева, только что покинувшая свою палатку, молча отправилась обратно за аптечкой. Сочувствующие и любопытные столпились вокруг Данилы, пытаясь узнать, что произошло. Данила говорить не мог, так что необходимые разъяснения дал Серега. Оказалось, что, прогуливаясь в некоторой задумчивости по самому краю овсяного поля, Данила не заметил забытые кем-то грабли и наступил на них со всего размаху тяжелой подошвой.
- О, грабли! – обрадовался Андрюха. – А я уж думал, мы их потеряли! Искал вчера, искал…
- Ты искал, а Данила – нашел. Вы как будто сговорились! – усмехнулась Антошка.
Данила произнес что-то невнятное.
- Он говорит, – перевел Серега, – что постарается выяснить, кто бросил грабли за камералкой.
Костя Тарасов покраснел и постарался незаметно выбраться из толпы, окружавшей раненого.
- Ну, надо же, – заметила Аля, – у нас тут в экспедиции будет свой доморощенный Нат Пинкертон! Предвкушаю это удовольствие!
- Жаль, отпечатки пальцев дождем смыло, – сказала Антошка. – Или же Данила будет по траве ползать, следы изучать?!
- Все, хватит! – вмешалась Светка. – Олеся, займись Данилой. А все остальные немедленно отправляются на курганы! До ужина мы должны сделать дневную норму.
То ли ее слова подействовали на всех участников экспедиции, то ли погода была такая, что радость можно было найти только в ударном труде, но и в самом деле до вечера им удалось сделать очень много. На кургане Ильи закончили выбирать ровики, у Лизы начали снимать насыпь, у Али откопали еще один сектор, у Сереги наполовину выбрали два рва, которые по ширине превосходили все виденные им ранее. Серега ходил вокруг своего кургана и мрачно размышлял о том, что если так пойдет и дальше, они с головой закопаются в землю. Единственное, что его радовало, – это отсутствие Наташи Зябликовой и присутствие Пети Кувалдина, который один мог заменить чуть ли не целый экскаватор. Серега уже предвкушал, как они, начиная с завтрашнего дня, будут устраивать пятиминутки двадцатых годов. Идея пятиминуток принадлежала Илье Алехину. В прошлом году было очень жарко. Прямо на мысу, где не росло ни одного деревца, случайно обнаружили погребение. Раскапывать этот почти что сравнявшийся с землей курган поручили Але с Ильей. Кроме того, на раскоп, удачно прозванный «сковородкой», ссылали тех, кто в чем-либо провинился перед Фирюзой Ахметовной. Побывать там довелось всем, в том числе и Антошке, обвиненной однажды в том, что она своим громким смехом не давала спать главе экспедиции. На «сковородке» было не до смеха – палящее солнце, слепни и ударные пятиминутки Ильи Алехина, устраивавшиеся им в конце каждого часа, очень быстро доводили всех до изнеможения. И вот теперь Серега решил использовать полезный опыт на своем кургане. Его работники, не подозревая об угрозе, кое-как ковырялись лопатами во влажном грунте. Первый полный рабочий день доставался им непросто. Руки-ноги болели, головы одолевали грустные мысли.
- Боже мой, как я устала! Неужели так будет каждый день? – выразила общее настроение Маша Дрожжина.
- Интересно, чем сейчас Зябликова занимается? – поинтересовалась Катя Лесовая. – Отдыхает, наверное…
- Не-а, она на кухне, хлеб режет для ужина, – сообщил Ромка Воробьев. – Я ее видел, когда в лагерь ходил.
- А скоро ужин? – спросил его приятель и сосед по палатке Димка Васильев.
- Через полтора часа, – ответила Катя, посмотрев на часы.
- Как долго! – воскликнул Ромка.
- Очень хорошо, – сказал Серега Костоедов. – Как раз успеем еще два пласта снять. Так что навалились!
Все вздохнули и принялись за работу, мечтая о том, чтобы эти полтора часа прошли как можно скорее. На всех остальных курганах картина была примерно такой же, и только у Али Андрюха с Антошкой продолжали ленивое препирательство по поводу арахисового масла. Андрюха масло хвалил, Антошка ругала. Унылый этот спор продолжался всю вторую половину рабочего дня и был прерван только звоном, возвестившим наступление ужина. Собрав лопаты и очистив от прилипшей земли носилки, участники экспедиции потянулись в лагерь. От усталости за ужином почти не разговаривали. Слышался только стук ложек, соскребавших со дна мисок макароны с тушенкой. Несколько человек, в том числе и Нина с Леной Степановой, перешли поближе к костру и уселись на слегка еще сыроватом бревне. После целого трудового дня было так приятно сидеть, ничего не делая, бездумно созерцать оранжевые язычки затухающего костра, вьющихся роем мошек, низкие облака на горизонте, чуть-чуть окрашенные розоватым светом заходящего солнца. Прохладный ветер доносил с поля запахи полевых цветов и чириканье пташек. От огня шла волна тепла, дым немного отгонял комаров, и Нина вдруг почувствовала, что ей стало так хорошо, как не было, наверное, со времен самого детства. К костру подошел Андрюха, сел на бревно, посидел молча минут пять, а потом неожиданно сказал:
- А почему бы нам не сыграть в футбол?
- Футбо-о-ол?! – протянула Лиза Панова.
- Не слишком ли сыро будет играть? – заметила Олеся Козырева.
- В самый раз! – крикнул от стола Серега Костоедов, обожавший данный вид спорта. – Наоборот, согреемся!
- Согреться можно и другими способами, – сказал Митька Полковников.
- Да ну?! – покосилась в его сторону Антошка. – Лично я предпочитаю футбол!
Экспедиционный футбол был похож на настоящий только тем, что много людей с увлечением бегало за одним мячиком. Играли обычно по двадцать минут с перерывами. Судьи не было. В спорных случаях свое веское слово говорил Серега Костоедов, и противоречить ему было не принято, да и, пожалуй, не совсем безопасно. Футбол был смешанным – команда мальчиков играла против команды девочек. Причем мальчики играли по правилам, а девочки – без. Им было можно все – брать мяч руками, применять запрещенные приемы и даже физически воздействовать на своих противников. И потому не удивительно, что именно девочки с воодушевлением откликнулись на Андрюхино предложение. В команду вошли Светка, Аля, Лиза, Олеся, Антошка и Лена Степанова. В другой команде оказались Серега, Андрюха, Илья, Пал Палыч, в очередной раз сбежавший с кухни, Митька и Петя Кувалдин. Матчи обычно происходили на поле за проселочной дорогой, идущей к лесу параллельно реке Избрижке, которое было большим и относительно ровным.
Антошка в своей палатке крепко шнуровала кроссовки, страшно жалея о том, что оставила дома ботинки с литой подошвой. Бегать в них было неудобно, а вот пинать противников – самое то. С того момента, как она слезла с фотографической лестницы, Антошка мечтала отомстить злобным насмешникам. Дождь и двухчасовой освежающий сон никак не остудили ее пыла. Антошка уже придумала несколько мелких пакостей, но всем ее замыслам пока что не хватало размаха. Футбол же давал возможность поквитаться со всеми сразу. Именно поэтому она с таким энтузиазмом откликнулась на предложение Андрюхи.
- Антонина, хватит копаться! – закричал с улицы Серега. – Пора уже! Пошли!
- Сейчас иду! – откликнулась Антошка, и, чувствуя во всех частях своего тощего тела необыкновенную легкость, она выскочила из палатки.
На поле уже собралась почти вся экспедиция. Не было только дежурных и Данилы Плотникова, который, будучи выше таких низменных развлечений, отправился помечтать на берег реки Волги. Его сегодняшняя травма располагала к неспешным размышлениям о несовершенстве мироздания или же, быть может, Данила надеялся дедуктивным путем вычислить злоумышленника, бестрепетной рукой разместившего грабли прямо на его пути. Все остальные расселись на остатках отвалов раскопанных ранее курганов и приготовились наблюдать за игрой. Серега Костоедов тщательно отмерил расстояние и установил в разных концах поля деревянные чурбаки, которые должны были изображать ворота. Было довольно сыро, хотя земля успела уже немного подсохнуть. Антошка провела ногой по траве, пробуя подошву на скольжение, и снова пожалела об отсутствии своих специальных ботинок, которые в данных условиях были бы устойчивее.
- Какая у нас будет стратегия? – спросила Олеся Козырева, когда команда девочек собралась в своей части поля.
- Самые опасные игроки – это Серега с Андрюхой, – сказала Аля. – Надо как-то их нейтрализовать.
- Илья тоже неплохо играет, – заметила Лиза.
- Он больше хитростью берет, чем умением, – отозвалась Светка.
- Костоедов – это просто футбольный маньяк какой-то! – включилась в разговор Антошка. – Бегает по полю, как сайгак, и ногами машет, как мельница. Илья тоньше играет, интеллигентнее…
- А как же Петя Кувалдин? – поинтересовалась Лена Степанова.
- Петя страшен только с виду, – ответила Аля. – Он слишком неповоротлив, чтобы быть серьезным противником.
- Ну а Пал Палыч с Дмитрием? – продолжала спрашивать Лена.
- Пал Палыч больше суетится, чем играет, – сказала Антошка. – Ну а Митек слишком добрый, чтобы его можно было принимать всерьез.
- Значит, в первую очередь ориентируемся на Серегу, Андрюху и Илью, – заключила Олеся.
- Ага, надо им постоянно мешать, только они разгонятся – а мы тут как тут, палки в колеса вставляем! – подтвердила Антошка.
- Лена, ты пока на ворота становись и смотри, как идет игра, – велела Светка. – Потом мы тебя сменим.
- Да, это разумно, – согласилась Аля, и девочки стали расходиться по своим местам.
Команда мальчиков тоже обсуждала предстоящую игру.
- Бойтесь Али Арсланбековой! – говорил Серега Костоедов. – Она бьет прямо по лодыжкам, потом ходить невозможно!
- Антошка тоже хороша, – возражал ему Андрюха. – В прошлом году она мне якобы случайно в глаз заехала. Два дня потом с синяком ходил!
- Не забывайте про Лизу, – сказал Илья. – Она очень быстро бегает.
- Ага, и про Светку с Олесей! – добавил Серега. – Они любят всякие каверзы устраивать.
- Ни фига себе у них команда подобралась! – удивился Петя Кувалдин.
- Ладно, прорвемся! – решительно сказал Серега. – Пал Палыч, иди на ворота и смотри у меня – чтобы ни одного гола не пропустил!
- Да я вообще лучший вратарь на свете, – проворчал Павлик, отправляясь на указанное место. – У меня не то, что мяч не пролетит – мышь не проскочит.
- Давай, давай – топай! Потом хвалиться будешь, – легонько подтолкнул его в спину Андрюха.
Серега дунул в свисток, привезенный из города специально для этой цели, и игра началась.
Нина футбола не любила. Ей было непонятно, как можно находить удовольствие в бестолковой беготне за каким-то грязным мячом. Кроме того, хотя ей много раз объясняли правила игры, запомнить их она так и не смогла. На поле она решила пойти, чтобы посмотреть, как будет играть ее однокурсница Лена Степанова. Однако с первых же мгновений игра целиком захватила внимание Нины. С замиранием сердца следила она за тем, как носился по полю Серега Костоедов, обходил своих противников и вот уже оказывался перед самыми воротами, но тут перед ним вдруг откуда ни возьмись выскакивали Аля или Светка, мяч снова вылетал на середину поля, его перехватывал Андрюха и начинал вести к воротам, к нему подбегали Олеся с Антошкой, происходило что-то неясное, Андрюха как-то странно сгибался, успевая сделать пас Илье, но здесь уже была наготове Лиза, которая, аккуратно обойдя Сережу Кувалдина и Митьку, стремительно неслась к воротам противника. Она и забила первый гол. Это так разозлило Андрюху, что, плюнув на все, он пошел напролом и тут же сровнял счет. Тогда Антошка отвлеклась от своего основного занятия – нанесения противнику как можно большего физического ущерба – и, сделав обманный маневр, легко и изящно закатила мяч в ворота, которые стояли пустыми, так как Пал Палыч в эту самую минуту зачем-то вышел на поле. Первый тайм закончился победой женской команды.
- Ты!!! – сказал Андрюха, обращаясь к Пал Палычу. – Ты куда смотрел, а?! Ты, бля, что – ворон считал?! Зачем ворота пустыми бросил?
- Я не виноват! – закричал Павлик. – Это все она, Антошка! Чтоб ей пусто было!
- Спокойно! – произнес Серега твердо и властно, так что нельзя было не прислушаться. – Спокойно, у нас есть еще шанс отыграться!
- Только на ворота мы другого вратаря поставим! – продолжал злиться Андрюха. – Петьку Кувалдина!
Благодаря этой замене второй тайм закончился ничьей: один гол забил Серега Костоедов и еще один – Аля Арсланбекова. Мужскую команду такой результат никак не устраивал, и тогда они решили сыграть еще один тайм. Но и здесь мальчикам не повезло. Женская команда играла более четко и слаженно, не говоря уже о том, что благодаря усилиям Антошки часть игроков была практически выведена из строя. Больше всего досталось Сереге Костоедову, Андрюхе и Пал Палычу. Первые два вдоволь поиздевались над Антошкой сегодня утром, а последний достал ее накануне, когда она вместе с Олей Лопатиной дежурила на кухне. В силу всего этого победа в этом тайме досталась девочкам со счетом 2:1. Еще один гол забила Лиза Панова, один – Светка и один совершенно случайно – Митька Полковников. Противники пожали друг другу руки и побрели в лагерь залечивать синяки и ушибы. Туда же потихоньку потянулись и зрители.
- Классно играют! – сказал Нине по дороге в лагерь Виталик Комаров. – Я в следующий раз тоже буду. А ты не хочешь?
- Не знаю, никогда раньше не играла.
- Тогда обязательно надо попробовать!
- Ты думаешь? Ладно, посмотрим, – с некоторым сомнением в голосе отозвалась Нина. – Чем вы сегодня занимались на раскопе?
- Сначала фотографировали, потом насыпь стали снимать. А ты что делала?
- Отвал двигала.
- Ух ты! Тяжело, наверное?
- Еще бы. Жутко устала. Пойду сейчас и спать лягу. Хотела еще у костра посидеть, но просто сил никаких не осталось!
- А-а. Ну, тогда – спокойной ночи! Завтра увидимся, – вздохнул немного огорчившийся Виталик.
- Спокойной ночи! – ответила Нина и, шурша пленкой, полезла в свою палатку.
Виталик постоял немного, подумал и тоже отправился к себе. Их примеру последовали почти все первокурсники, кроме Кати Лесовой, которая ушла гулять с Андрюхой Федоровым, и Лены Степановой, которая вместе со всей вдохновленной победой женской командой решила попить чайку у костра. По этому поводу из заветного ящичка в начальнической палатке достали коробку шоколадных конфет. Аля принесла какой-то особенный чай и китайский чайник, который она специально захватила из города. Чуть позже к ним присоединились как-то странно развеселившиеся Ромка с Димкой. Ромка принес с собой гитару и, откушав чаю с конфетами, начал петь песни. Его голос был ниже Данилиного, да и репертуар несколько отличался: Ромке больше нравились песни Гарика Сукачева, «Крематория» и «Гражданской обороны», в то время как Данила за редким исключением предпочитал песенки бардов и советскую попсу. Заслышав гитару, к костру подошли и расселись вокруг огня еще несколько человек. Пришел также и Данила, вдоволь нагулявшийся по берегу Волги. Созерцание красот природы настроило его на миролюбивый и поэтический лад, и потому в руках у него тоже была гитара. Видимо, Данила надеялся, что его, как обычно, станут просить петь. Но не тут-то было. То ли Ромкино пение понравилось всем больше, то ли из-за усталости на Данилу просто никто не обратил внимания, но никаких просьб об исполнении любимых мелодий не последовало. Данила посидел минут пятнадцать, послушал и, окончательно убедившись в том, что вкусы толпы безнадежны, встал и вместе с гитарой растворился в ночной темноте.
- А давайте споем «Вечер бродит…» на два голоса, – предложила Лиза Панова.
- Только я аккордов не знаю, – сказал Ромка.
- Ничего! – успокоила его Лиза. – Мы обычно эту песню поем а капелла. Ну что, начали?!
И, не дожидаясь ответа, она запела высоким и уверенным голосом: «Вечер бродит по лесным дорожкам». «Ты ведь тоже любишь вечера», – нестройным хором подхватили все остальные. Далее голоса разделились – одни пели: «Подожди, постой еще немножко, посидим с товарищами у костра», – делая акцент на первой части фразы, другие – на второй. Получилось довольно неплохо. Со второго куплета пошло еще лучше. Где-то во тьме ночной Данила Плотников вздрогнул и поморщился, заслышав:
Видишь целый мир в глазах тревожных
В этот час на берегу крутом.
Не смотри ты так неосторожно –
Я могу подумать что-нибудь не то.
У Данилы с этой песней были связаны какие-то лирические воспоминания, и потому любые изменения привычного исполнения казались ему кощунством. Данила заткнул уши и ускорил шаги, но тем, кто сидел у костра, не было до этого никакого дела. К третьему куплету Ромка сумел уже подобрать аккорды, так что песню они закончили в полном согласии и умиротворении. После того, как затихли последние мелодические отзвуки, откуда-то со стороны дороги послышались неуверенные шаги, хруст веток под ногами, звук падения какого-то грузного тела и обрывки монотонных и невнятных ругательств. Минуты через две-три у костра появилась качающаяся фигура, одетая в громадные резиновые сапоги, заляпанные грязью брюки и безразмерный растянутый пиджак. Это был местный пастух дядя Саша, ежегодно навещавший экспедицию. Фирюзы Ахметовны он побаивался и потому в лагерь раньше не заходил, однако стоило только разложить где-нибудь отдельный костер, как он был тут как тут с торчащей из кармана полупустой бутылкой и повторяющимися рассказами про свою несчастную жизнь. Рассказы эти еще в первый год все выучили наизусть. По словам дяди Саши, он был талантливым художником, которого посадили за антисоветские анекдоты и тем самым разрушили всю его жизнь.
- Посмотрите на мои руки, – протягивал дядя Саша к огню свои узловатые пальцы. – Я ими рисовать мог… Да, рисовал… А эти суки, бля…
И он начинал размазывать по лицу пьяные слезы. Сначала ему верили и даже жалели, но потом в деревне рассказали, что дядя Саша всю свою жизнь прожил в Андреевском, ни разу никуда не выезжал и никогда не держал в руках кисти, не считая малярной. У него были жена и две дочери, которых он в трезвом виде побаивался, а в пьяном – гонял так, что им приходилось прятаться у соседей. К археологам дядя Саша приходил за пониманием и сочувствием, быть может, втайне надеясь завязать романтические отношения с кем-нибудь из девушек, которых он почему-то называл всех одним именем «Валюха».
- Слышь, Валюха, – говорил он. – Приходи ко мне утром – молока дам свежего!
Однако предложение это ни у кого из девиц интереса почему-то не вызывало. Впрочем, иногда экспедиция покупала молоко, но за ним всегда посылали мальчиков прямо на ферму. Так что, как дядя Саша ни пытался, очаровать экспедиционных прелестниц у него не получалось.
Появление местной достопримечательности сидевших у костра не слишком обрадовало. Тем более, что в этот раз дядя Саша был пьян настолько, что даже не мог членораздельно выражаться. Он мычал и, пытаясь что-то объяснить, махал руками, вытаскивал из кармана папиросу, прикуривал от костра, ронял папиросу, ругался, снова лез в карман, и все начиналось заново. Наконец, Але со Светкой удалось как-то уговорить его пойти домой. Дядя Саша встал, немного покачался, с трудом повернулся и отправился восвояси.
- Ну и кадр! – сказал Ромка. – Он что, часто сюда таскается?!
- К сожалению, да, – ответила Аля. – Когда дядя Саша пьян, ему хочется поговорить по душам.
- А пьян он всегда, и потому избавится от него практически невозможно, – заметила Антошка. – Вот увидите, он сегодня еще не раз появится!
- Да ну тебя, Антошка, – устало улыбнулась Светка. – Только дяди Саши нам и не хватало для полного счастья!
- Вот и он так считает, – хмыкнула та. – Ему, видимо, кажется, что без него нам жизнь не в жизнь.
- Ладно, вы как хотите, а я спать иду – завтра будет тяжелый день, – и с этими словами Светка поднялась с места и пошла в свою палатку.
Вслед за ней ушли Олеся с Жанной и Лиза с Ильей. Оставшиеся снова поставили на огонь чайник и попросили Ромку спеть что-нибудь еще. Данила Плотников расценил тишину, наступившую после появления у костра дяди Саши, как знак несомненно благоприятный, но только он, желая сделать вторую попытку, направился в сторону лагеря, как до него донеслось: «Эй, ямщик, поворачивай к черту! Новой дорогой поедем домой!…» Данила плюнул в сердцах, повернулся и снова пошел в поля. Но далеко он не ушел, споткнувшись обо что-то мягкое, лежавшее прямо посередине проселочной дороги. «Что бы это могло быть?» – с удивлением подумал Данила. Холмик непонятного происхождения вдруг зашевелился и начал издавать странные булькающие звуки. Конечно же, это был дядя Саша, которому ослабевшие члены не позволили уйти далеко.
- А?! Что?.. Бля…, – бормотал он, пытаясь встать на ноги.
- Вам помочь? – спросил вежливый Данила, с детства усвоивший правило необходимости уважения старших.
- Ты… ты кто? – ответил вопросом на вопрос дядя Саша.
- Я – Данила Плотников, археолог.
- Кто?!! – не понял дядя Саша. – Хиолух?..
- Ар-хе-о-лог, – громко проскандировал Данила.
- Нет! Не хиолух, – почему-то вдруг обрадовался пастух. – Фраер – вот ты кто!
Этого нежная душа Данилы вынести уже не смогла. Задохнувшись от возмущения, он оттолкнул дядю Сашу, которому к тому моменту все-таки удалось встать на ноги, и большими шагами пошел по дороге в сторону деревни Избрижье. Пастух постоял немного на четвереньках, потом снова поднялся и, заслышав призывный гитарный перебор, опять направился к экспедиционному костру.
Второе явление дяди Саши обрадовало присутствующих еще меньше, чем первое.
- Опять пришел! – возмутилась Лена Степанова. – И чего ему здесь надо?
- Любви и понимания, чего же еще?! – пожала плечами Антошка.
- Сейчас он получит любовь и понимание! – разозлился Андрюха, который, проводив Катю до палатки и согласно своему замыслу слегка дотронувшись губами до ее губ, тоже пришел посидеть у огня. – Ромка, Димка – а ну пошли со мной!
Все с любопытством ждали, что будет дальше. Мальчики прикатили из-за продовольственной палатки тележку, которую использовали для доставки из деревни тяжелых бидонов с питьевой водой, погрузили туда мычащего пастуха и повезли прочь из лагеря.
- Молодцы! Здорово придумали! – восхитилась Антошка.
- Он идет сюда потому, что костер и музыка, – сказала Аля. – Лучше нам сегодня разойтись пораньше.
- Все равно дядя Саша не даст посидеть спокойно, – согласился с ней Митька Полковников.
Вернувшийся Андрюха рассказал, что пастуха довезли почти до дуба имени Андрея Болконского и аккуратно сгрузили в придорожные кусты. Все посмеялись, представив в красках эту картину, и стали расходиться по палаткам. У догорающего костра остались только Аля, Андрюха и Антошка. Аля считала своим долгом убедиться в том, что дядя Саша удалился окончательно. Андрюха привык ложиться поздно. Ну а Антошка решила поддержать Алю, потому что Андрюха заявил, что если дядя Саша появится еще раз, он встанет и немедленно уйдет в лес. Лагерь затих. В ночной тишине слышались только пение птиц да шелест перебираемых ветром березовых листьев.
- Лучше бы вы его до самого дома довезли, – после непродолжительного молчания заметила Антошка. – Тогда бы он точно не вернулся – получил бы в глаз от жены и мирно лег спать.
- Ага, как же! – взбеленился Андрюха, настроение которого было так безнадежно испорчено сегодняшним проигрышем, что его не смогла улучшить даже приятная прогулка под ручку с Катей. – Всю жизнь мечтал заниматься бесплатной доставкой пьяных пастухов! С самого детства!
- Маловероятно, что дядя Саша придет еще раз, – сказала Аля. – Но кто знает, что может взбрести в его пьяную голову?
- Если придет, давайте напоим его чаем с пургеном. Это его успокоит надолго! – предложила Антошка.
- Думаю, что мы и без применения антигуманных методов с ним сможем справиться, – возразила ей Аля.
- Кто бы говорил о гуманизме, – проворчал Андрюха. – У меня из-за вас все ноги в синяках.
- А чего ты свои ноги куда не надо подставляешь?! – возмутилась Аля. – Я по мячу била, а не по ногам!
- Я и сама пострадала, между прочим, – объявила Антошка. – Челюсть свернула. Теперь мне говорить тяжело!
- Неужели мы дожили до этого счастья! – съехидничал Андрюха. – Надо завтра Костоедову сказать – пусть тоже порадуется!
В этот момент из кустов донеслось настойчивое шуршание.
- Это он! – схватился за голову Андрюха. – Это опять дядя Саша! Все, я пошел!
И, вскочив с места, он быстрыми шагами пересек лагерную площадку и скрылся за палатками. Чутье Андрюху не подвело – это действительно был пьяный пастух. Продравшись сквозь кусты, он снова вышел к костру, который к этому времени уже почти потух. Аля с Антошкой сидели на своих местах, затаив дыхание и почти не шевелясь. Дядя Саша немного постоял, посмотрел мутным взором на догорающие угольки, на сложенные аккуратной стопкой дрова, на кружки с недопитым чаем, на две темные неподвижные фигуры, разочарованно выругался и, махнув рукой, развернулся и пошел прочь.
- Фу-у, – вздохнула Антошка. – Вот теперь, кажется, все…
- Ты иди, ложись, – сказала Аля. – А я еще немного посижу – спать почему-то совсем не хочется.
Но Антошка, у которой слипались глаза, с этим не согласилась, и они еще около получаса просидели у потухшего костра.
- Ну, все – отбой! – наконец произнесла Аля. – Больше он точно не придет.
Они поднялись и пошли к своим палаткам.
- Спокойной ночи, – сказала, зевая, Антошка.
- Спокойной ночи! – отозвалась Аля.
Однако на этом ночные события еще не закончились. Перед тем, как дернуть за язычок змейки, Аля прислушалась – ей вдруг показалось, что от реки доносятся какие-то странные звуки. Решив разузнать, в чем дело, Аля отправилась в ту сторону. Пройдя через лагерь, она вышла на дорогу и остановилась, пораженная открывшимся ей невероятным зрелищем. На залитом лунным светом мысу между Волгой и Избрижкой стоял, широко расставив ноги, Данила Плотников. Его плотная коренастая фигура отбрасывала на влажную траву длинную прямоугольную тень. Лицо Данилы было поднято вверх и обращено к ночному светилу. В руках у него была гитара. Данила вдохновенно ударял по струнам и громко пел:
Ясный месяц на прогулку вышел,
Смотрят звезды из глубин небес.
Друг хороший, ты меня услышишь,
Эту песню я пою сейчас тебе.
«Боже мой! Боже мой…», – подумала Аля, покрутила пальцем у виска и повернула к лагерю. Она чувствовала себя необыкновенно усталой. Мокрая трава поскрипывала под ногами, в кустах пели птицы. Ветер разогнал тучи, так что на небе стали видны ослепительно сверкающие звезды. Аля невольно все ускоряла шаги, а вслед ей неслось проникновенное:
Знаю – будут и другие встречи,
Год за годом пролетят года.
Но вот этот тихий летний вечер
Мы с тобою не забудем никогда.
Андрюха злобно сплюнул, с размаху воткнул лопату в землю и пошел вместе с Сэмом выносить в отвал полные носилки.
- Почему Андрей так возмущается? – спросила Таня Борисова. – Ведь это была всего лишь игра!
- Андрюха не понимает условности и плохо переносит поражения, такой уж у него характер, – объяснила Аля.
- Еще у него проблемы с чувством юмора, – сказала Антошка. – Если он не понимает шутки, то сразу начинает злиться.
В этот момент Сэм с Андрюхой вернулись обратно и с грохотом швырнули на землю пустые носилки.
- Вчера дядя Саша приходил, – чтобы снять напряжение, Аля перевела разговор на другое. – Мы никак не могли от него отделаться, пришлось всем даже раньше времени разойтись.
- И чего он хотел? – поинтересовался Сэм.
- Неизвестно. Он был настолько пьян, что даже сказать ничего связного не мог, – ответила ему Антошка. – Мы с Алькой допоздна у костра сидели, лагерь караулили, в то время как некоторые…
- Самое удивительное случилось позже, – перебила ее Аля, которой не хотелось доводить Андрюху до белого каления в самом начале рабочего дня. – Я видела Данилу Плотникова, который стоял на берегу с гитарой и громко пел.
- Пел на берегу?! Кому? – воскликнула крайне удивленная Антошка.
- Даже не пел, а голосил во всю Ивановскую. Кому – не знаю, наверно, рыбам.
- Бедные рыбки, – хмыкнула Антошка, – не повезло им вчера!
- Жаль, я его не слышал, – сказал Андрюха. – Как-то не до того было. А что он пел?
- Буду я еще всякую ерунду запоминать, – с недовольством отозвалась Аля. – Мне и одного вида его хватило. Долго теперь не забуду – ночь, луна, серебристая трава и этот дебил Плотников с гитарой.
- Какой кошмар! – вздрогнула Антошка.
- Да уж, – вздохнула Оля Лопатина. – Видимо, у него что-то было не в порядке.
- С головой у него не все в порядке, вот в чем дело, – заключила Аля. – Ну, давайте-ка посмотрим, сколько нам еще осталось докапывать.
После этих слов дискуссия перешла в область исключительно археологическую.
Объясняя ночное выступление Данилы Плотникова врожденным слабоумием, Аля Арсланбекова была не права. Необыкновенные муки Даниле причиняло разбитое сердце. Именно оно, а вовсе не суетное желание обратить на себя внимание участников экспедиции и местных жителей заставляло Данилу оглашать окрестности громкими воплями. В любви ему ужасно не везло. Душа Данилы Плотникова была поэтической, мысли – возвышенными, а действия – исполненными сознания высоты собственного предназначения. И, конечно же, его избранница должна была быть существом особенным, способным понять и по достоинству оценить его незаурядную натуру. Однако почему-то до сих пор получалось так, что все эти привлекательные качества в девушках Данила обнаруживал слишком поздно, когда вожделенный объект уже испытывал нежные чувства к кому-то другому. Конечно, Данила не сдавался, начинал борьбу, дарил цветы, писал длинные письма, являлся чуть ли не каждый день в гости для ведения долгих проникновенных бесед, но все напрасно – девицы не поддавались, более того, выпроваживали его вон, как-то странно при этом хихикая. Но Данила не отчаивался, а продолжал верить в то, что рано или поздно встретит свою половинку.
В прошлом году осенью Данила работал на городском раскопе и познакомился там с девушкой, которая поразила его воображение умным видом и спокойным жизнерадостным характером. Более того, эта девушка была на редкость симпатичной и абсолютно свободной – никакого приятеля, бывшего или будущего поклонника около нее не наблюдалось. Жила она в общежитии. Весь учебный год Данила ходил к ней в гости, пил чай с баранками, вел умные беседы, играл на гитаре, пел задушевные песни, засиживаясь иногда чуть ли не заполночь. Объясниться он даже и не пытался, считая, что их чувства недостаточно окрепли и не выходят пока еще за рамки дружеского общения. Тем не менее он очень обрадовался, узнав, что его приятная собеседница собирается принять участие в экспедиции. Данила не без основания полагал, что свежий воздух, волжские просторы и романтические прогулки не могут не способствовать их дальнейшему сближению. Поначалу так и вышло – Катя Лесовая, а это была именно она, в первый же вечер с удовольствием приняла его предложение прогуляться до Чапаевской горки.
Весь следующий день Данила предвкушал, как он поведет Катю по любимым местам, как будет восхищать ее глубиной своих мыслей, тонкостью переживаний и непревзойденным умением описывать красоту местных пейзажей. Однако вечером вместо того, чтобы, опершись на руку Данилы и слегка склонив голову к его плечу, неторопливо рассуждать о тайнах и легендах Избрижского могильника, Катя отправилась на прогулку с Андрюхой Федоровым, который вместо предметов тонких и возвышенных всю дорогу развлекал ее неприличными анекдотами. Громкий смех Кати несколько раз доносился до Данилы, который, проклиная женское непостоянство, бродил по берегу Волги. Только теперь он понял, что их разговоры стали ему необходимы, как воздух, что он уже давно полюбил Катю, хотя из страха потерпеть поражение и скрывал это чувство от самого себя. «Невероятно, чтобы она могла так внезапно перемениться, – думал в отчаянии Данила. – Один день и все кончено! Это просто наваждение какое-то!» Никаких объяснений Катиному поступку найти он не мог и потому, зная Андрюхину репутацию, успокаивал себя тем, что все это долго продлиться не сможет, и они к концу экспедиции снова вернутся к своим прежним отношениям.
На самом же деле в этот самый, надолго лишивший Данилу покоя, день девочки, мило беседуя, под началом Антошки зачищали колышки. В разговоре Катя к своему большому удивлению обнаружила, что ухаживавший за ней целый год Данила Плотников вовсе не является заветным предметом девичьих грез, а некоторыми своими качествами вообще приближается к чучелу гороховому. Девушки – народ суетный, и этого оказалось вполне достаточным для того, чтобы Катины мысли обратились в другую сторону, к Андрюхе Федорову – человеку, вызывавшему всеобщее восхищение. Кроме того, было необыкновенно приятно увести Андрюху прямо из-под носа у тайно влюбленной в него Лены Степановой, Катиной соседки по палатке. Андрюха, будучи кавалером галантным, против такого оборота событий не возражал, и потому роман их постепенно набирал обороты, так что на долю Данилы оставались только мрачные мысли, одинокие прогулки и печальные песни.
Как раз накануне, когда он услаждал своим пением ночное светило и тихо журчащую речную воду, Катя, которой почему-то не спалось, решила немного пройтись и на выходе из лагеря сразу же столкнулась с Андрюхой, который, размахивая руками, шел прочь от почти потухшего костра.
- Ты зачем бродишь? – удивленно спросил он.
- Да вот, не спится, – сказала Катя. – Холодно, наверно.
- Холодно? Так я тебя согрею! – и Андрюха притянул ее к себе.
Вместо ответа Катя зажмурила глаза и запрокинула голову, так что Андрюхе, хотя это и было значительным опережением графика, не осталось другого выхода, как начать ее целовать и, подхватив на руки, унести в свою палатку. Ничего не подозревавший Данила в этот самый момент пел песню про «белой акации гроздья душистые», и ему казалось, что все кругом – и кусты, и мокрая трава, и большая овальная луна, и далекие звезды – прислушиваются к нему с необыкновенным умилением. Часа через два закончив концерт, Данила раскланялся перед своими слушателями и побрел в свою палатку. На душе у него было легко, и как-то само собой пришло решение на следующий день поговорить с Катей, поставив вопрос со всей возможной серьезностью и твердостью. «Да, или он, или я, – думал Данила, пробираясь в свою палатку по скользкой траве. – Нам на земле вдвоем нет места!»
Погода в этот день выдалась на редкость приятной. Светило солнце, но жарко не было. По ярко-голубому небу плыли большие пушистые облака, на реку и прибрежные курганы временами набегала тень. Дул легкий прохладный ветерок. Стрекотали кузнечики. По отливавшей сталью поверхности воды бежала мелкая рябь. Чуть-чуть колебались верхушки высоких трав, склоняясь к земле и выпрямляясь вновь. В прибрежных кустах щебетали птицы. На горизонте темно-зеленой стеной невозмутимо стоял лес. Во всем чувствовались покой и умиротворение.
- Как ты думаешь, будет сегодня дождь? – спросила Алена Димыча.
Димыч, который в экспедиции славился своим умением предсказывать погоду, отложил лопату и внимательно осмотрел горизонт.
- Если и будет, то ближе к вечеру, небольшой и недолгий, – сказал он.
- Тогда давай после обеда в лес за черникой сходим, – предложила Алена.
- Давай сходим, отчего ж не сходить? – согласился с ней Димыч.
Прислушивавшийся к их беседе Данила печально вздохнул. Алена была одной из тех девушек, привлекательность которых была обнаружена им слишком поздно. И теперь картина полного взаимопонимания между ней и Димычем причиняла ему дополнительные страдания. Вдобавок к этому из-за теплой погоды Катя надела короткие шорты, а так как курганы находились довольно близко друг от друга, то Данила имел полную возможность любоваться ее стройными, уже немного загоревшими ножками. Каждый взгляд в сторону соседнего кургана усиливал его любовь, Данила это чувствовал, но остановиться не мог, все время, как завороженный, поворачивал голову и глядел на Катину точеную фигурку.
- Плотников! Ты что, совсем спятил?! – закричала Лиза, которой увлекшийся созерцанием Данила высыпал прямо на голову целую лопату песка.
- Лизанька, прости! Прости ради Бога! – испугался Данила. – Я не хотел! Это случайно вышло – задумался и вот отвлекся…
Лиза долго вытряхивала песок из своих густых пышных волос, бормоча по адресу Данилы что-то нелестное, к чему он, впрочем, предпочел не прислушиваться.
- Чтобы больше этого не было! – заявила она, закончив. – Еще раз так задумаешься и сразу на кухню отправишься, дежурить вместо Пал Палыча!
- Что ты, что ты! Я больше не буду! – сказал Данила и, чтобы быть подальше от искушения, перешел на другую сторону кургана. Дежурить по кухне ему вовсе не хотелось.
Команда Сереги Костоедова заканчивала выбирать один из ровиков. Несмотря на ударные пятиминутки, настроение в этот день у всех было прекрасным. Серега радовался тому, что работа наконец сдвинулась с места и что вернувшаяся на курган Наташа Зябликова вела себя на удивление хорошо – работала наравне со всеми и почти не жаловалась. О причине этой перемены Серега не задумывался, считая терпение и трудолюбие обязательной для всех нормой. На самом же деле во время вчерашнего футбольного матча он настолько поразил воображение Наташи, что та просто не могла допустить, чтобы ее опять услали с кургана и лишили возможности произвести на Серегу хорошее впечатление. Она и работать-то начала только потому, что надеялась заслужить его одобрительную улыбку. Ромка с Димкой с удовольствием вспоминали вчерашний вечер и строили планы на сегодняшний. Маша Дрожжина радовалась приезду Сэма, который уже два раза во время перерывов приходил к ней поболтать. Катя Лесовая, чувствуя себя победительницей, вообще летала, как на крыльях. Мысли об Андрюхе наполняли ее сердце теплом и нежностью, а вид понурого Данилы и мрачной Лены Степановой, которой, разумеется, все уже было рассказано, – самым искренним торжеством. Петя Кувалдин в отличие от большинства прекрасно выспался и, встав вместе с дежурными, успел еще до завтрака поймать одного карася и двух плотвиц, которых ему пообещали зажарить на обед. Так как дежурили в тот день Олеся с Жанной, то Петя ни капли не сомневался в том, что рыба выйдет вполне съедобной. На перекус им опять принесли бутерброды с арахисовым маслом, и потому это дополнение к меню оказывалась как нельзя кстати.
Антошка, выменяв у Митьки Полковникова арахисовое масло на рыбный паштет, уселась вместе с Алей под раскидистым дубом, который рос в юго-восточной части кургана. Антошка обожала всякие психологические казусы, и теперь ей не терпелось обсудить с Алей странности поведения Данилы Плотникова.
- Жаль, что я не видела вчерашнего концерта, – сказала она, когда чай был выпит, а бутерброды съедены.
- Ты ничего не потеряла – зрелище было просто кошмарным, – заметила Аля. – И вообще мне его пение никогда не нравилось.
- Пожалуй, да, репертуар у него какой-то слишком слащавый.
- И не только репертуар. Я эти сентиментальные завывания просто слышать не могу! А его вытаращенные глазенки с этим совершенно безумным выражением…
- А помнишь, – хихикнула вдруг Антошка, – как Данила исполняет «Выхожу один я на дорогу»?
- Лучше не напоминай! – воскликнула Аля. – Я еще в прошлом году решила прекратить с ним общение и менять свое решение не собираюсь!
- А что он такое сделал? – заинтересовалась Антошка. – Никогда не думала, что тебя можно легко вывести из равновесия.
- Он позволил себе недопустимые высказывания о моей личности.
- Ух ты! – удивлению Антошки не было предела – Аля Арсланбекова пользовалась всеобщим уважением, и было довольно трудно представить, что в общении с ней кто-то мог позволить себе лишнее.
- И, кроме того, он меня не устраивает с эстетической точки зрения. Эти толстые ножонки...
- Пухлые руки с пальцами, похожими на сардельки! – подхватила всегда готовая к критике Антошка.
- Эти обвисшие щеки и узкие губы, этот безумный, устремленный в никуда взгляд…
- Лучше бы себе под ноги смотрел, – усмехнулась Антошка. – Меньше бы было неприятностей. Помнишь, как он в прошлом году порезался от плеча через весь торс прямо до левого бедра?!
- Да ну?! Жаль, что я этого не видела – порадовалась бы, – заключила Аля. – Все! Говорить об этом ходячем недоразумении я больше не хочу.
Они минут пять помолчали. В тени дубовой кроны было довольно прохладно. Остальные в ожидании конца перерыва разбрелись, кто куда. На кургане Лизы о чем-то тихо разговаривали Лена Степанова и Виталик Комаров. Чуть в стороне курили, сидя на траве, Данила, Димыч и Митька Полковников. Проблема с сигаретами их больше не волновала. Вчера Митька с Димычем сходили в сельпо, где обнаружили «Приму» по двадцать пять копеек и «Родопи» по полтора рубля. «Прима» отпускалась по пять пачек в руки и только жителям Андреевского, а вот «Родопи» можно было брать, сколько душе угодно. Это привело их в благодушное настроение, так что никто больше не припоминал Даниле его несвоевременную попытку бросить курить.
- У кого хорошая фигура – так это у Костоедова, – сказала, наконец, Антошка. – Но он, я так думаю, спортом постоянно занимается.
- Мускулатура у Сережи прекрасная, а вот кости несколько тонковаты, – отозвалась Аля, которая когда-то занималась рисованием и могла потому в любой момент воскресить в памяти античные образцы.
- Да, плечи у него могли бы быть и пошире, – согласилась с ней Антошка. – Хотя ноги мне нравятся – мускулистые такие, стройные. А плечи у Андрюхи неплохие.
- С точки зрения правильности пропорций Андрюха вообще сложен очень хорошо.
- Ну, недаром он физкультуру преподает. Наверно, только и делает с утра до вечера, что наперегонки со своими учениками бегает.
- Он и от природы устроен вполне гармонично. Если, к примеру, у человека узкие плечи, никакими упражнениями расширить их невозможно.
- Это, конечно, так. Сложен Андрюха пропорционально, только вот ноги у него все равно кажутся короткими из-за того, что зад маленький.
- Ну, на тебя, Антошка, не угодишь! – засмеялась Аля. – Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича…
- Ага, – хихикнула Антошка, – нет в мире совершенства!
- Ну почему, у нашего Макса неплохая фигура, только он еще не до конца развился.
- Да и вон у того, – Антошка махнула рукой в сторону Лизиного кургана, – Виталий его, кажется, зовут – тоже вполне приличное сложение.
Аля посмотрела в указанную сторону и небрежно заметила:
- Да ничего, только движения у него почему-то не совсем ловкие. Неуверенные какие-то. Кстати, у Мити Полковникова была бы хорошая фигура, если бы он хоть немного похудел.
- Это точно! – заявила Антошка. – Чего я не люблю в мужчинах – так это толстого живота! Все время кажется, что человек только что аквариум проглотил.
- Хорошо, что Митька тебя не слышит. Думаю, его бы это огорчило.
- Да?! – хмыкнула Антошка. – Надо тогда наоборот ему об этом сказать – может быть, похудеет от огорчения.
- Это было бы негуманно, – сказала Аля и взглянула на часы. – Все, время вышло.
- А можно я крикну – «конец перерыва»?! – взмолилась Антошка. – Ну, пожалуйста!
- Давай, кричи. Жалко, что ли?! – усмехнулась Аля.
Антошка влезла на вершину кургана, выпрямилась, набрала в легкие побольше воздуха и, взмахнув руками, громко заорала:
- Ко-не-е-ец пе-ре-ры-ы-ва-а!!!
Митька от неожиданности выронил только что зажженную сигарету. Данила тяжело вздохнул – подойти к Кате во время перекуса он так и не решился. Димыч взглянул на Антошку, покачал головой и с некоторым уважением произнес:
- Потрясающая сила звука! Надо будет ее на следующую студвесну позвать – пусть изобразит нам на сцене пароходную сирену.
- А она и в этой участвовала, – сообщил Митька. – В шумовом оркестре на крышках от кастрюль играла. Да так, что все чуть от грохота не оглохли!
- Что-то я этот номер плохо помню, – Димыч на мгновение задумался. – Наверно, куда-то пришлось отлучиться.
- Мы в это время за кулисами пили портвейн. Там такая акустика, что весь звук в зал идет, – объяснил Митька. – А про Антошку мне потом рассказали.
- А-а, тогда понятно! – сказал Димыч, вставая на ноги. – Ну что, пошли поработаем, что ли?
- Ага, пошли, – Митька широко улыбнулся. – За неимением лучшего и поработать можно!
Данила бросил последний тоскливый взгляд на Катю, о чем-то оживленно разговаривавшую с Наташей Зябликовой, подобрал брошенную лопату и побрел на свое рабочее место. «Наверное, она не знает, какая у Андрюхи репутация, – думал он. – Надо будет подойти к ней после обеда и попросить на два слова. Я должен, нет, просто обязан ее спасти!» Все оставшееся время Данила сочинял прочувствованную речь, с которой он обратится к Кате сразу же, как только она согласится его выслушать. Однако ему не повезло – сразу же после обеда Катя, в предвкушении грядущего вечера решившая как следует выспаться, отправилась в свою палатку. Данила тоже ушел к себе, взял гитару и начал наигрывать грустные мелодии, пока устроившийся на послеобеденный отдых Митька не прервал его лирическую медитацию, довольно злобно заметив:
- Слушай, Данила, а не пойти ли тебе куда-нибудь в другое место? Я спать хочу!
Гитару, как и дело спасения юной невинной души, приходилось отложить до вечера. Лежа на спальнике, Данила вспоминал свои долгие вечерние беседы с Катей, ее глубокие суждения о философии и психологии, ее внимательный взгляд и легкий наклон головы, ее волосы, аккуратно собранные в пучок и блестевшие в неярком свете настольной лампы. Тогда ему казалось, что они просто хорошие друзья и приятные собеседники. И хотя он с удовольствием отмечал, что Катя искренне рада его видеть, но никаких далеко идущих выводов делать не торопился. «Я считал, что женщина не может вести серьезные разговоры с нравящимся ей мужчиной, – продолжал размышлять Данила. – Как же я обманулся! Все это время боялся себе признаться, что мне без Катюши тяжело, и довел дело до того, что чуть ее не потерял. Нет, не может быть! Она слишком умна, чтобы не увидеть истинную сущность Андрея. Надо с ней поговорить, пока не стало слишком поздно, она же умная девушка, она должна ко мне прислушаться…». На этой приятной мысли Данила задремал. Ему снилось, что Андрюха посрамлен и отставлен, что они с Катей, держась за руки, идут по дорожке в сторону Чапаевской горки, он рассказывает ей какую-то историю, Катя весело смеется, в темноте поблескивают ее мелкие белые зубки, а сверху, одобрительно подмигивая, глядит на них довольная луна.
После обеда Антошка улеглась в своей палатке, предвкушая продолжение прослушивания довлатовской «Зоны», однако вместо этого немедленно заснула, как только ее голова коснулась поверхности спальника. Впрочем, в этот день чтение прекратилось очень быстро. Книжка выпала из ослабевших Ромкиных пальцев, и сам он улегся рядом, смяв две-три верхние страницы. Димка же с Максом вообще заснули сразу после начала монотонного бормотания. В лагере было тихо. Только от кухни доносились приглушенные голоса да позвякивание мисок и кружек. Олеся с Жанной домывали оставшуюся после обеда посуду, обсуждая, что лучше приготовить на ужин. Пал Палыч был в очередной раз послан за водой к деревенскому колодцу. Олеся и Жанна, получившие в прошлом году прозвище «девочек-водолеек», воды не жалели, что вызывало у Пал Палыча вполне понятное раздражение. Тем более, что тележка была не в порядке, и тащить ее обратно приходилось чуть ли не волоком. И потому где-то на середине пути Пал Палыч, рассудив, что девицы могут обойтись и оставшейся водой, свернул в сторонку, прилег под кустиком и задремал, последовав примеру почти всего лагеря.
Не спали только Серега Костоедов, который, готовя болванки для будущих чертежей, аккуратно расчерчивал листы миллиметровки, Аля со Светкой, которые, осмотрев все четыре кургана, в своей палатке составляли новый рабочий график, да Алена с Димычем, которые, как и было задумано, отправились за черникой. В лесу было прохладно. Пахло теплой землей и сосновыми иголками. Сквозь кроны деревьев пробивались косые лучи солнца. Налетавший порывами ветер шумел в вершинах, сосны, поскрипывая, раскачивались, роняли временами кусочки полупрозрачной коры и колючие шишки. Черники было много. Она почти сплошь усыпала кусты, так что даже не было видно мелких зеленых листьев. Алена и Димыч рвали ее горстями и складывали в маленькое белое ведерко, намереваясь часть съесть, а из оставшегося сварить варенье, для чего ими из города было привезено несколько килограмм сахара. Время летело незаметно. Казалось, они только что пришли, а вот уже ветер доносит отзвуки знакомого звона, означающего, что обеденный перерыв кончился и снова пора идти на работу.
Проснувшись от звона, Данила вспомнил свой сон и решил, что он – вещий. Это привело его в необыкновенно благостное расположение духа, заставив быстрее, чем обычно собираться на работу. Данила пришел на курган раньше всех и, присев на примятую траву, смотрел с приятной улыбкой, как расходится по своим рабочим местам полусонный народ. Катя, пересмеиваясь с Машей Дрожжиной и Наташей Зябликовой, прошла мимо, и Даниле вдруг показалось, что она бросила в его сторону нежный и ласковый взгляд. «Ага, похоже, что она раскаивается! – подумал Данила. – Что ж, я – добрый. Я прощу ее. Только не сразу – пусть немного помучается…». Услужливое воображение тут же представило картину того, как Катя с лицом жалким и растерянным просит у него прощения, а он, сложив руки на груди, строгим голосом объясняет ей все невозможное неприличие ее поведения. Данила настолько приободрился, что даже почти не смотрел на соседний курган, хотя Катя, решившая немного позагорать, сняла футболку и осталась в фиолетовом купальнике с тоненькими, перекрещивавшимися на спине лямочками. «Мне надо работать, я не могу тратить на пустяки свое драгоценное время! – думал Данила, нарочно, чтобы не видеть Катиной спины, отворачиваясь в другую сторону. – А что такое женщина, как не пустяк?! Даже умная никогда не сможет понять всей моей глубины. Не дано это им, не надо и пытаться! Конечно, я всегда готов снизойти и непременно снизойду, если она будет этого достойна. А если нет – пусть идет к Андрюхе, я и жалеть не буду…». Временами до него долетал Катин заливистый смех, и Данила вопреки суровости своих мыслей невольно улыбался, предвкушая их вечерний разговор, Катины покаянные взоры и стыдливое внимание, с которым она станет прислушиваться к его справедливым упрекам. В подобных мечтах и размышлениях прошла вся вторая половина рабочего дня. Данила был так уверен в успехе, что не стал подходить к Кате сразу после ужина. Сначала он вместе с Митькой и Пал Палычем отправился в ближайший лесок за дровами, а потом сел с ними же играть в подкидного дурака. Правда, несколько проигрышей подряд немного ухудшили его настроение, и тогда Данила понял, что наступает исторический момент – ему пора идти искать Катю и звать ее прогуляться до Чапаевской горки. Однако долго искать не пришлось – вместе с большей частью экспедиции Катя сидела у костра и с увлечением играла в мафию.
Игра в тот вечер была на редкость увлекательной. Как раз тогда, когда не желавший присоединяться к толпе Данила, не дойдя до самого костра, присел на скамейку у обеденного стола, среди играющих развернулась бурная дискуссия о том, убивать Андрюху или нет. Больше всего усердствовала Антошка.
- Да вы только на лицо его посмотрите! – кричала она. – У него же глаза хитрые-прехитрые и золотой зуб! Да и улыбается он как-то подозрительно!
- Что?! Да ты сама – мафия! – возмущению Андрюхи не было предела. – Подумаешь – зуб! Достали уже с этим зубом…
- Ха-ха! – не унималась Антошка. – Да тебе постоянно черная карта выпадает! Сколько ни играем, ты всегда – мафия!
- Я слышал, как Андрюха шевелился, когда все глаза закрывали, – подтвердил Димыч. – Он – мафия, это несомненно.
- Вранье это все! Я – честный человек! Убьете меня – пожалеете! Давайте лучше Димыча прикончим или Антошку.
Но играющие к нему не прислушались и дружно проголосовали против Андрюхи. Антошка захлопала в ладоши от радости, когда его карта на самом деле оказалась черной.
- Вот видите – он и впрямь был мафией, – с легкой улыбкой заметил Димыч. – Антошка-то права была!
Андрюха посмотрел на них обоих с непередаваемой злобой, хотел что-то сказать, но потом просто молча поднялся и скрылся в темноте. Игра продолжалась. Убили двух честных людей, потом по предложению Димыча вывели из игры Макса Подгорнова, тоже оказавшегося мафиози. Макс, тяжело вздохнув, сдал свою карту. Ему было прекрасно известно, что и Антошка, и Димыч тоже входили в число мафиози, только они, безмолвно сговорившись, решили принести их с Андрюхой в жертву, чтобы отвести от себя всякое подозрение. Уловка удалась, но, когда над курганами разнесся громкий Антошкин крик: «Мафия бессмертна!» – Данилы на кухне уже не было. Со своего места он увидел достаточно, чтобы понять, что Катины чувства нисколько не изменились и что запланированной беседе, по крайней мере, сегодня состояться не суждено. Разочарование оказалось еще более жестоким после крушения надежд, старательно взлелеянных во второй половине дня. Поразмыслив немного, не попросить ли у Митьки для утешения сто грамм, Данила заглянул в свою палатку, но она была пуста и как-то пронзительно печальна. Тогда он взял гитару и пошел, куда глаза глядят. Впрочем, местность вокруг курганов в этот вечер была довольно оживленной. То из одного места, то из другого слышались веселые голоса и приглушенный женский смех. Из ложбинки между курганами доносились негромкие гитарные переборы и нежный голос Лизы. Слова песни Даниле разобрать не удалось. Он сначала хотел подойти поближе, но потом передумал. Он пообещал самому себе дойти до Чапаевский горки, и именно туда ему, не откладывая дела в долгий ящик, и следовало отправиться.
После триумфа Антошки и Димыча игра как-то завяла и быстро закончилась. Светка с Алей ушли спать, предупредив остальных, чтобы они долго не засиживались. Ромка поиграл на гитаре минут двадцать, а потом скрылся в неизвестном направлении вместе с Димкой и Максом. Инструмент перешел к Сереге Костоедову, который довольно бойко изобразил на нем «Чижика-пыжика», но петь отказался, ограничившись аккордами, в которых при всем желании нельзя было угадать ни одной знакомой мелодии. Но Наташе Зябликовой, горящими глазами смотревшей на Серегу с другой стороны костра, и этого было вполне достаточно. Рядом с ней сидела Оля Лопатина, с каждым днем обнаруживавшая в Сереге все больше скрытых достоинств. Особенно ей нравились строгий взгляд и командный голос, которого нельзя было не послушаться. Наконец, Серега встал и, решительно заявив, что уже поздно, отправился в свою палатку. Наташа с Олей ушли сразу вслед за ним. У костра остались Антошка, Митька, Димыч, Таня Борисова, Костя Тарасов и Катя Лесовая, все еще надеявшаяся, что Андрюха вернется, и они, как и в прошлые вечера, пойдут гулять. Антошка взяла гитару и небрежно провела по струнам большим пальцем правой руки.
- Спой что-нибудь, – попросил Митька, когда в воздухе замерла последняя дрожащая нота.
- Я плохо пою, – сообщила самокритичная Антошка. – Данила Плотников вообще говорит, что у меня ни слуха нет, ни голоса.
- Данила Плотников? – нервно хихикнула Катя. – Он такой странный! Весь год к нам с Танькой в гости ходил. Придет, сядет и сидит, не знаешь уж, как его и выжить!
- Ага, так и было, – подтвердила Таня Борисова. – Нам спать давно пора, а он все не уходит. А если петь начнет – вообще его не остановишь.
- Мы к первой паре ходили, нам вставать рано, а тут песни до часу ночи! Соседи приходили, жаловались…
- А еще бывало, – усмехнулась Таня, – принесет Данила к чаю пачку печенья, знаете, есть такое сухое, дешевое, откроет, а если все съесть не успеет, аккуратно сложит и с собой унесет.
- С собой, значит, уносил? С ума сойти, какой экономный! – захохотала Антошка. – Ну, Данила, ну, артист! Не ожидала я от него такого!
- Бог с ним, с Данилой, – сказал Митька. – Плевать, что он там говорит и что делает! Ты лучше пой давай.
Долго упрашивать Антошку не понадобилось. Она исполнила все, что знала – «Орла шестого легиона», песенку про скифов и белогвардейский романс. На самом деле пела она нормально, только, пожалуй, от отсутствия постоянной практики не слишком уверенно. После этого они посидели еще немного и решили расходиться. Проходя мимо скамейки, Антошка заметила на ней какое-то темное овальное пятно, при ближайшем рассмотрении оказавшееся сложенной курткой.
- Чье это? – спросила она у Митьки, дымившего рядом своей сигаретой.
- По-моему, это Данилы, – отозвался тот. – Видимо, он ее тут забыл.
- Данилы?! – на мгновение задумалась Антошка. – А ведь давно у нас ничего на флагштоке не висело!
- Точно! – подхватила Катя Лесовая. – Давайте, давайте повесим туда эту куртку!
- Ну, зачем? – попробовал отговорить их Митька. – Оставьте здесь, он потом ее искать будет.
- А мы и не будем, с чего ты взял! – Антошка незаметно подтолкнула Катю локтем. – Ты спать шел? Так и иди себе! И вообще, нечего тут воздух отравлять.
Митька пожал плечами и отошел к своей палатке. Ночь была довольно светлой, так что ему было прекрасно видно, как две темные фигурки суетились около флагштока, опуская флаг, привязывая к нему куртку и снова поднимая вверх. «Вот ведь упрямая! Если что решила, обязательно сделает, – с невольным восхищением подумал он. – Интересно, куда Данила-то подевался?» Однако искать приятеля ему не хотелось, и, дождавшись шороха змейки Антошкиной палатки, Митька тоже отправился спать. В это время Катя, подкравшись к жилищу Андрюхи, старательно прислушалась. Звуки, раздававшиеся внутри, убеждали в том, что предмет ее мечтаний видит уже десятый сон. Катя слегка разозлилась – вечер заканчивался совсем не так, как она ожидала. Но делать было нечего, ведь всем было прекрасно известно, что гнев Андрюхи, если его внезапно разбудить, превосходит любые представления о человеческих возможностях. Так что ей не оставалось ничего, как пойти спать, сохраняя надежду на завтрашний вечер и предвкушая изумление Данилы, когда он утром увидит на флагштоке свою куртку.
В этот самый момент Данила Плотников, с чувством играя на гитаре, шел вниз по берегу реки Волги. Чапаевская горка осталась далеко позади, Данила прошел уже около пяти километров и приближался теперь к Путиловским военным лагерям. Почти весь его любимый репертуар был исполнен, осталось только самое заветное. Данила остановился около подходящей сосны, которая, нависая над обрывом, росла прямо на берегу, деликатно откашлялся и запел, невыносимо растягивая ударные гласные: Выхожу один я на дорогу; Сквозь туман кремнистый путь блестит; Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит.
Речное эхо, милосердно смягчая излишний пафос исполнения, с несомненным удовольствием повторяло за ним чеканные лермонтовские строчки.
Пал Палыч пробормотал что-то невнятное, зашуршал пленкой и, выбравшись наружу, побрел в сторону кухни. Девочки проводили его сдержанным хихиканьем.
- С ним невозможно дежурить, – сообщила Таня Борисова. – Он почти ничего не делает. Я не понимаю, как так можно! Зачем вообще ехать в экспедицию, если он работать не хочет?!
С ней согласились все, в том числе и Наташа Зябликова, на которую продолжало благотворно воздействовать чувство к Сереге Костоедову. Вообще-то в подобном отношении ничего удивительного не было – ведь если человек в силу разных причин не справлялся со своей работой, это увеличивало нагрузку остальных и соответственно уменьшало их желание мириться с маленькими странностями, без которых не обходится ни одна даже самая светлая личность. Однако Нине, которая работы не боялась и от работы не бегала, подобная беда не грозила.
Несмотря на простую и лишенную привычных удобств жизнь, Нине в экспедиции все очень нравилось. По утрам она открывала глаза и вместо желтеньких обоев в розово-коричневый цветочек видела освещенную солнцем, ослепительно белую стенку палатки. Нина вылезала из спальника, накидывала куртку, надевала сапоги и, зевая, шла умываться. Если ночь была прохладной, вода в умывальнике казалась колючей, от нее сразу же пропадали остатки сна, а на щеках появлялся яркий румянец. На кухне к этому времени на костре в большом котле уже булькала каша и в эмалированном ведре, куда потом засыпалась целая пачка чая, закипала вода. Закинув на плечо полотенце, Нина возвращалась в свою палатку, по дороге здороваясь со всеми, кто только собирался идти к умывальнику. «Доброе утро», повторяемое на разные лады мужскими и женскими голосами, раздавалось в лагере не меньше двадцати минут.
За завтраком разговаривали мало. Нина обычно садилась так, чтобы видеть овсяное поле, сверкавшее каплями росы в неярких лучах утреннего солнца, и облака, плывущие по светло-голубому, тоже еще не совсем проснувшемуся небу. После завтрака начинали собираться на работу. Нине нравилась эта утренняя суета, казалось, в это время весь лагерь объединяет одно одинаковое чувство. Гремели разбираемые носилки, звенели лопаты, перекликались озабоченные голоса. Начальники курганов выносили из камералки нивелиры и деревянные планшеты с чертежными принадлежностями. Мешкать при сборах было нельзя – стоило только зазеваться, и хорошие инструменты заканчивались. Некоторые делали на своих лопатах опознавательные пометки, но и это не всегда помогало, так как действовало правило – кто первый встал, того и тапки.
Постепенно народ расходился по курганам, и в лагере становилось все тише и тише. Нина тоже отправлялась на свое рабочее место. Трава на тропинке была притоптана. Около кургана Илья устанавливал треногу, потом бережно вынимал из железной коробки нивелир и начинал его настраивать. Олеся раскладывала трехметровую рейку и ставила ее на специальную контрольную отметку. Определив поправку, Илья раздавал задания. Нина первый раз втыкала лопату во влажный от утренней росы песок, и дальше все шло как по накатанной колее. За исключением редких неторопливых бесед ленивого потока мыслей не нарушало ничего. Иногда в минуты отдыха Нина любила смотреть туда, где заканчивалось серовато-желтое поле и поднимались ровной стеной светло-коричневые стволы сосен. Куда-то далеко за горизонт ветер относил облака. Скрипели носилки, шуршал ссыпаемый с лопат песок. По цветам, растущим вокруг кургана, порхали белые и желтые бабочки, и если прислушаться повнимательнее, становился слышен навязчивый и монотонный стрекот кузнечиков.
Сначала Нине было тяжело управляться с лопатой, но довольно быстро она привыкла и втянулась в неторопливый рабочий ритм, который в конце концов даже стал ей нравиться. Илья на работников не давил, но и расслабиться не давал, стараясь, чтобы к концу каждого дня начатая работа была завершена – очередной пласт выбран и зачищен. Нина в силу ее неопытности к зачистке пока не допускалась, и потому она просто сидела на склоне соседнего кургана, болтала с Костей и Лешей и наблюдала за тем, как, сидя на корточках, зачищает слежавшийся песок Олеся Козырева и как мелькает в ровике повязанная кокетливым платочком голова Жанны Ивановой. Потом появлялась обвешанная фотоаппаратами Антошка, за которой пять-шесть человек несли громадную лестницу. Антошка лезла вверх, делала несколько снимков, осторожно спускалась, после чего лестницу уносили, и все начиналось сначала. Лопаты вгрызались в песок, разрушая его ровную и гладкую поверхность, и в одну минуту от былой красоты не оставалось и следа. «Стоит ли так стараться ради одной-двух фотографий?» – иногда задавалась вопросом Нина, которой эта постоянная смена порядка и хаоса казалась не совсем оправданной. И хотя она прекрасно знала, зачем это делается, но все равно невольно вздыхала каждый раз, когда кто-то, словно нарочно поглубже вдавливая в песок ребристые подошвы, заходил на старательно вычищенный сектор.
Иногда во время перерыва с кухни приходил кто-нибудь из дежурных. Частенько заглядывал Пал Палыч, садился на краю раскопа и вступал в беседу с Олесей или Жанной, к которой он еще с прошлого года был тайно неравнодушен. Жанна относилась к нему, как и ко всем остальным, с одинаковой ровной меланхолией. Она с детства привыкла к мужским восторгам, и дополнительной порции арахисового масла для того, чтобы завоевать ее благосклонность, было явно недостаточно. Тем более, что в городе у нее остался молодой человек, вместе с которым они собирались ехать на юг сразу же после экспедиции. Обо всем этом Нина знала из рассказов самой Жанны, ну а попытки вручить ей еще один бутерброд с арахисовым маслом наблюдала каждый день во время перекуса. Как-то после ужина Пал Палыч даже пробовал предложить им «сэкономленную» банку сгущенки, но был с позором выставлен из палатки Олесей, обладавшей обостренным чувством справедливости и потому не знавшей снисхождения. Что касается собственного романа Нины, то он пока что застрял на одной точке. Виталик за руку ее уже брал, но на поцелуй не отваживался. Наверно, нужно было его как-то поощрить, но стоило только Нине оказаться ночью на берегу реки, услышать плеск волн, увидеть лунную дорожку, как все нормальные человеческие мысли вылетали у нее из головы, заменяясь одним только безмолвным восхищением.
После перекуса народ оживал. До их кургана с другой стороны дороги начинали доноситься раскаты громового хохота, по поводу происхождения которого мальчики высказывали самые разные предположения. Иногда курьезные происшествия случались и у них, но в основном атмосфера на кургане была довольно спокойной. Нинины однокурсники Костя и Леша отличались серьезностью отношения к жизни и обычно занимались подсчетами того, сколько времени осталось до обеда или ужина. Леша был еще способен распознать шутку и ответить на нее слабой полуобморочной улыбкой, зато Костя вообще не понимал никаких иносказаний. Этим вовсю пользовался Илья, каждое утро сообщавший бедняге, что на обед ожидается перловка. Костик верил и страшно переживал до тех пор, пока в его большую миску дежурные не накладывали до самого верха макарон или гречневой каши. Тогда хмурое лицо Костика озарялось улыбкой, он садился на скамейку и начинал с необыкновенной быстротой работать ложкой. На следующий день история повторялась. Нина, подежурив на кухне, убедилась в том, что в экспедиционных запасах перловки не наблюдается, но Костик ей не поверил, и в обычном утреннем распорядке все осталось по-прежнему.
Олесю с Жанной тоже нельзя было отнести к девушкам легкомысленным. Работали они с полной отдачей. При этом Жанна старалась изо всех сил уберечь от порчи свою неземную красоту, что для злословия совсем не оставляло времени. Олеся же ко всему подходила неторопливо и основательно и потому до состояния насмешливой колкости доходила только в редких случаях. Единственным любителем заковыристых шуток, которые не сразу даже были понятны непривычному человеку, был Илья Алехин – хорошо сложенный блондин с серыми глазами. В экспедиции Илья был известен своей любовью к сладкому. Когда он садился за стол, у него в кармане вылинявшей штормовки всегда была пачка сахару, которым он щедро посыпал кашу и даже макароны с тушенкой. Напротив него обычно усаживался Сэм, имевший необыкновенное пристрастие к соленому. И вот один сыпал во все сахар, а другой черпал ложками крупную соль. У Нины же, когда она смотрела и на одного, и на второго, еда застревала в глотке – ни слишком сладкого, ни, тем более, слишком соленого она не любила.
С точки зрения Нины, Илья был достаточно любопытным типом, но из-за своего положения начальника от излишней фамильярности он воздерживался, и потому рабочее время проходило на 26-м кургане в относительной тишине и спокойствии. И потому Нина не совсем понимала, отчего сначала Катя Лесовая, а потом Таня Борисова говорили об этом кургане с какой-то непонятной завистью, – ведь работать в других местах было намного веселее. К примеру, Лизу Панову частенько приносили в лагерь на носилках. Она восседала на них с лицом торжественным и невозмутимым, как будто в прошлой жизни была китайской принцессой. Наташа Зябликова с горящими глазами рассказывала о чудесных трудовых подвигах, совершаемых Серегой Костоедовым. Ну а Оля Лопатина, давясь от смеха, пересказывала перебранки, каждый день происходившие между Антошкой и Андрюхой Федоровым. Ничего похожего у них на кургане не было. Впрочем, и как-то странно вздыхавшие Катя и Таня поменяться рабочими местами Нине все-таки не предлагали. Но она на самом деле об этом не очень жалела – веселья и шуток было более чем достаточно и за общим столом во время обеда или ужина, и вечером у костра.
После обеда Нина отправлялась подремать. Вечером тратить время на такую бесполезную вещь, как сон, ей было жалко. Остальные девочки шли или в лес за черникой, или на речку, или же в деревню. После работы они всей компанией обычно ходили купаться, а после ужина Нина приходила туда еще раз, чтобы просто одной посидеть на берегу. У нее было два любимых места – одно на склоне большого кургана, который, как бы открывая курганную группу, возвышался над местностью, и другое – на длинных мостках. Течение в этом месте было очень быстрым. Вода, еле слышно журча, обтекала опоры мостков и большие, скрытые под водой, камни. Река проносила мимо травинки, мелкие веточки и обломанные сучки. Нина иногда опускала в воду ладонь и, чувствуя мягкость и прохладу, рассматривала свои удлинившиеся пальцы. Изредка издалека слышалось завывание мотора, оно то приближалось, то отдалялось, и, наконец, из-за поворота вылетала моторная лодка с задранным к верху носом, проносилась мимо, оставляя после себя расходящиеся веером неторопливые волны, равномерно плескавшие в дальний конец деревянных мостков. Шум мотора растворялся вдали, все затихало, и снова становилось слышным негромкое журчание утекающей в Каспийское море воды. Если смотреть на реку неотрывно, то через какое-то время из головы уходили все мысли, Нина забывала о том, что у нее есть имя, возраст и прочие необходимые человеку характеристики, и начинала чувствовать себя каким-то очень древним существом, которое много веков подряд просто сидит на берегу и смотрит на текущую воду. Вернее, слово «века» сюда не подходило, так как время исчезало, не было ни прошлого, ни будущего, а одно только бесконечное настоящее – мгновение, способное тянуться веками.
Когда же Нина сидела на склоне кургана, то перед ее глазами открывался вид на длинный вытянутый мыс, поросший серо-зеленой, выгоревшей на солнце травой, кусты, скрывавшие речку Избрижку, крайние дома деревни, обширный ярко-зеленый луг, излучину Волги и Чапаевскую горку. Самым впечатляющим в этом пейзаже было небо – огромное, вогнутое, оно было похоже на опрокинутую чашу, края которой опирались на темно-зеленые верхушки далеких сосен. Никогда в городе Нина не видела такого неба. Сказать о нем «бескрайнее» – значило не сказать ничего. Оно было как море. И точно так же можно было бесконечно наблюдать за происходящими на нем изменениями. Например, ни один день не повторялись форма, цвет и скорость движения облаков. То они были тяжелыми, нависали низко и, казалось, задевали верхушки деревьев, то были плотными и пушистыми, и ветер выстраивал из них самые причудливые композиции, то становились легкими и вытянутыми, почти полупрозрачными, и висели так высоко, что сложно было заметить их движение. А иногда вообще верхний слой облаков оставался почти неподвижным, зато нижний мчался так быстро, что от пристального разглядывания у Нины начинала кружиться голова.
Она пыталась представить, что было на этом месте восемь веков назад, какая была река, где находилась деревня, где дорога. Почему-то казалось, что с тех самых пор здесь не изменилось ничего. В любом случае вода, земля и небо были теми же самыми. Нине чудилось, что длинная цепь поколений, живших на берегу великой реки, не пропала бесследно, что их дыхание, прикосновения, звуки шагов так и остались в этом месте, и если расслабиться и ни о чем не думать, то можно услышать слабые отзвуки их голосов. Прошлое не умерло, оно было рядом, надо было только суметь его увидеть. Именно это она и пыталась сделать, сидя по вечерам на склоне кургана, пока, наконец, треск от ломаемых досок и глухой стук топора не возвращали ее к реальности. Стряхнув наваждение, Нина отправлялась обратно в лагерь, где к этому времени большая часть экспедиции уже рассаживалась на бревнах вокруг костра.
Нине нравилось смотреть на огонь. Однако возможность спокойно посидеть у костра выдавалась довольно редко. Затевались игры в мафию, в города, в фильмы. По правилам последней игры делились на две группы. Одна группа загадывала фильм, другая выбирала человека, который должен был мимикой и жестами изобразить его название. Выигрывали те, у кого были богаче фантазия и лучше актерские способности. Каждый вечер к костру приносили гитару и пели, ну а после, когда часть лагеря уже засыпала, начинали рассказывать разные истории. Особенно часто у костра вспоминали Фирюзу Ахметовну. Нина помнила ее как строгого и в некоторых случая весьма пристрастного преподавателя. В рассказах же Фирюза Ахметовна становилась похожей на героев древних сказаний, ее облик принимал поистине эпические черты. Сама она еще на лекциях рассказывала, что в молодости работала в казахских степях, раскапывала огромные кимакские курганы, и под началом у нее были только что освободившиеся уголовники. Конечно, с таким опытом управляться со студентами и даже не со слишком доброжелательным местным населением, воспринимавшим археологов как чужаков, не имевших никакого права ковыряться в их земле, было не очень сложно.
Как раз отношения с местным населением и заботили Фирюзу Ахметовну больше всего. Свою политику она выстраивала по всем правилам, как будто местные были настоящим враждебным государством. Были у нее в этом государстве враги, были и союзники. Например, бывшая учительница, ныне пенсионерка Лизавета Михайловна, которая хранила в своем сарае часть экспедиционного оборудования. К врагам в основном относилась местная молодежь. Однажды несколько человек на мотоциклах заехали прямо в лагерь и стали требовать, чтобы их познакомили с девочками. Фирюза Ахметовна схватила топор, оставленный дежурными на кухне, и, потрясая им, двинулась в сторону мотоциклистов. «Убирайтесь прочь! Я вам покажу девочек!» – говорила она угрожающим и в то же время обманчиво спокойным голосом. Бравые юноши, конечно, тут же развернулись и уехали. И после этого слава Фирюзы Ахметовны, которую теперь называли не иначе, как «бешеная татарка», распространилась далеко за пределы двух соседних деревень.
Судя по рассказам, порядки в прошлых экспедициях были довольно строгими. Фирюза Ахметовна строго следила за тем, чтобы не было провокаций по отношению к местному населению. Например, были запрещены открытые купальники. Не поощрялись также нежные чувства и любовные переживания среди участников экспедиции. Нравственный облик студентов подвергался тщательному рассмотрению и постоянному контролю. Выпивать при Фирюзе Ахметовне можно было только тайком. Посиделки у костра заканчивались не позже двенадцати. Те, кто жаждал продолжения банкета, должны были уходить на берег Волги, в особое место, откуда звуки гитары не долетали до лагеря. Но, несмотря на все это, студенты вспоминали Фирюзу Ахметовну с удовольствием и даже каждый вечер исполняли у костра ее любимую песенку про скифов. Пелось в ней о степном кочевнике и о разных перипетиях его жизни: За Танаисом-рекой, за рекой Скифы пьют-гуляют…
На вкус Нины, песня эта как нельзя лучше подходила ко всему их избрижскому житью-бытью, хотя вместо бескрайних степных далей на горизонте стеной вставали сосновые леса. Главным было потрясающее ощущение воли, которое странным образом совпадало со словами этой песенки: Терпкий запах чабреца, Горький вкус полыни, Укрощенье жеребца На степной равнине.
Даниле Плотникову песня про скифов почему-то не нравилась, и обычно ее пели Лиза или Антошка. Зато Данила, который любил окружать себя первокурсниками и особенно первокурсницами и подобно какому-нибудь мудрому старцу учить их жизни, часто рассказывал о таинственных событиях и странных происшествиях, в том числе и связанных с именем Фирюзы Ахметовны.
- Вы, наверное, знаете, – начинал говорить Данила, когда костер уже затухал, и около него оставалось всего несколько человек, – что Фирюза потеряла сына... Он утонул. И утонул, между прочим, на этом самом месте. Это мрачная и загадочная история, которая так никогда и не прояснилась. Несколько дней подряд к нему во сне приходила старуха и что-то говорила, но, проснувшись, он никак не мог вспомнить, что... И вот он пошел купаться и не смог справиться с течением. Его пыталась спасти вся экспедиция. Ныряли, ныряли – и ничего не нашли…
- А сколько ему было лет? – спрашивал кто-нибудь из первокурсников.
- Четырнадцать, – отвечал Данила. – С тех пор Фирюза не знала покоя – она поклялась во что бы то ни стало найти эту черную старуху. Я сам видел, как каждый вечер она приходила на берег Волги и с тоской смотрела в даль. С тех пор прошло много лет, и вот, наконец, в прошлом году в одном из курганов мы действительно нашли старуху, которая была просто засыпана разноцветными бусами. Кости, между прочим, лежали в слое черной-пречерной земли. А в ногах у нее стоял странный горшок. Сама Фирюза назвала его колдовским. Это и была та самая черная старуха, которую она так долго искала. И, обратите внимание, в этом году она в экспедицию не поехала!
Первокурсники обменивались испуганными репликами, что Данилу только подзадоривало:
- Это непростое место, – продолжал он, – здесь временами случаются очень странные вещи. Я сам свидетель! Будьте очень и очень осторожны, особенно по ночам…
У костра воцарялась тишина. Девочки ежились и придвигались поближе к огню. Кто-нибудь из мальчиков побрасывал в костер дрова, и веселое пламя немедленно разгоняло наваждение. И все-таки, расходясь по палаткам, каждый чувствовал между лопатками какой-то непонятный холодок. Нина обычно после посиделок шла еще прогуляться с Виталиком. Во все эти россказни она не верила, и все-таки невольно ей становилось не по себе, когда они по светлеющей в темноте проселочной дороге проходили мимо курганов. Виталик допускал, что в мире есть много такого, чего мы никогда не узнаем. Но он был здоровым молодым человеком с крепким сном и прекрасным аппетитом, и ему было не понять, почему после таких разговоров Нина вздрагивала от хруста ветки, крика ночной птицы и шороха ветра в древесной листве. Однако ходьба ее успокаивала, и, пройдя несколько раз взад и вперед по дороге между двумя деревнями, они возвращались в лагерь. Костер к этому времени уже был потушен, лагерь спал, и только где-то далеко в деревне лениво перекликались петухи. Нина отодвигала пленку, снимала влажные кроссовки, осторожно расстегивала и застегивала змейку, забиралась в свой слегка сыроватый спальник и сразу же засыпала, чтобы утром все началось сначала и повторилось в той же самой завораживающей последовательности. И если ей случалось иногда вспоминать ту книжку, с которой все началось, Нина признавалась себе сразу, что в жизни все оказалось намного интереснее и что единственное, о чем она сейчас жалеет, так это о том, что пропустила из-за болезни самое начало экспедиции.
Чтобы переправиться на тот берег, была нужна лодка, и с этой целью в деревню командировали Пал Палыча, который всегда хвастался, что умеет прекрасно обращаться с местным населением. Около десяти часов Пал Палыч вернулся в лагерь с удачей, и группа стала собираться в путь. Кроме Светки, в разведку отправлялись Илья, Серега Костоедов и Катя Лесовая. Илья должен был фотографировать, Серега – грести и снимать план, ну а Катя, решившая посвятить себя археологии, держать рейку и внимательно наблюдать за происходящим. Когда они со своими инструментами подошли к лодке, оказалось, что к ним также решил присоединиться Пал Палыч, которому ужасно надоело сидеть в лагере. Он заявил, что договорился с дежурными, и они отпустили его до самого обеда. Пять человек погрузились в лодку, Серега сел на весла, оттолкнулся от берега и поплыл вверх по течению, не выходя из пятиметровой прибрежной полосы, затем решительно развернул лодку и мощными рывками погнал ее на другую сторону. Однако сильное течение все равно успело снести их вниз, так что, когда лодка, прорезав слой водорослей, достигла берега, они находились примерно в полукилометре от деревни и гораздо ниже того места, где начали переправляться. Вытащив посудину на берег, группа собрала свои вещи и бодрыми шагами двинулась по узкой тропинке вдоль берега в сторону курганной группы.
Тем временем в лагере продолжался обычный рабочий день. Вместо Ильи на 26-м кургане руководила работой Олеся Козырева, вместо Сереги Костоедова – Петя Кувалдин. Пал Палыч, однако, собираясь в разведку, несколько покривил душой – на самом деле с кухни его никто не отпускал, более того, он даже не счел нужным сообщить кому-нибудь о своем намерении. И теперь Оля Лопатина, дежурившая в этот день вместе с Леной Степановой, пребывала в полной растерянности – воды в баке не хватало даже на суп. Сообразив, наконец, что в лагере есть человек, который по своему положению обязан решать такие проблемы, она пошла на 94-й курган и рассказала обо всем Але Арсланбековой. Аля временно отправила на кухню Андрюху Федорова, и таким образом обед был спасен.
- Да-а, – задумчиво протянула Антошка, – совсем Пал Палыч нюх утратил. Обед – это святое. Если народ по его вине без обеда останется, ему не жить!
- Я не буду с ним больше дежурить! – заявила Таня Борисова. – Мне надоело самой воду ведрами из речки таскать.
- В прошлом году у нас было коромысло, – сказала Аля. – Его сделал Толя Древлянский. Оно было очень удобное, и девочкам даже нравилось ходить за водой.
- Ага! – подхватила Антошка. – А по вечерам Данила Плотников пел с Олесей на два голоса «Несет Галя воду, коромысло гнется…».
- Испортили хорошую мелодию! – с негодованием воскликнула Аля. – Даже и не напоминай мне об этом! Чтоб Даниле этому пальцы вывихнуть!
- Это ж негуманно, – усмехнулась Антошка. – Ты же сама всегда против насилия…
- В некоторых случаях применение насилия более чем оправдано, – заметила Аля. – И этот как раз самый такой случай и есть!
За прошедшие два дня Але пришлось несколько раз столкнуться с Данилой по вопросам методики раскопок. Данила почему-то решил, что они копают неправильно, и два вечера подряд являлся в начальническую палатку, чтобы просветить Светку и заодно с ней Алю, как на самом деле нужно работать. Разумеется, это доброе намерение их отношения к Даниле улучшить никак не могло, даже наоборот, степень Алиного негодования с каждым днем все возрастала и к описываемому моменту достигла своего апогея.
- Может быть, ты и права, – сказала Антошка. – Ведь гуманизм – это стремление помочь человеку, избавить его от излишних страданий. А если учесть, что вся жизнь – это одно большое страдание, то лучший способ помочь человеку – это взять и поскорее его прикончить, чтоб не мучался!
- Ух ты! – не смог сдержать восхищения Митька Полковников. – Вот это да! Вот это логика! Никогда бы сам не додумался…
- По-моему, ты слишком радикальна, – возразила Аля. – Но определенный смысл в таком выводе все-таки есть. Особенно, когда вспоминаешь о Плотникове и ему подобных.
- А ты не вспоминай, – посоветовал Сэм. – Меньше думаешь – крепче спишь.
- Я бы и рада, – вздохнула Аля, – только ведь от этого Плотникова никуда не денешься. Как будто нарочно на глаза попадается!
- Может быть, и нарочно, – заметила Антошка. – Данила – человек творческий, и что у него в голове происходит, никому не известно.
- Он нам недавно такие ужасы рассказывал! – вспомнила Таня. – Не знаю даже, верить или не верить…
- Вообще-то, – вступился за друга Митька, – кое в чем Данила бывает и прав.
- И слышать ничего про это не хочу! – заявила Аля. – Хватит разговоров – у нас работа стоит. Надо успеть до обеда все зачистить и сфотографировать.
Как раз в этот день они закончили выбирать ровики, и теперь нужно было готовить курган к общей фотографии.
- Умом Данилу не понять, аршином общим не измерить, – пробормотала Антошка перед тем, как, скрывшись за бровкой, продолжить зачистку юго-восточного сектора.
Сэм с Максом взяли полные носилки и понесли их в отвал. Таня стала сметать с бровок насыпавшуюся туда землю. Митька совковой лопатой подбирал с желто-рыжего материка комки темно-серой супеси. Аля намечала на чертеже основные прослойки, стараясь не смотреть в сторону соседнего кургана, где как раз против нее, опершись на лопату, стоял погруженный в размышления Данила Плотников. Но, на ее счастье, Лиза вскоре поставила его на носилки в паре с Димычем, и горизонт на некоторое время очистился.
Работа на Лизином кургане шла достаточно быстро. Если Аля с Серегой Костоедовым только еще заканчивали докапывать ровики, то у Лизы была уже снята половина насыпи. В этом кургане изначально была яма, заросшая травой и дикой клубникой, и потому все немного побаивались того, что погребение может оказаться ограбленным. Здесь также могли поработать не грабители, а дореволюционные археологи, которые не изучали строение насыпи, а просто выкапывали яму и собирали находки. Если у современных ученых на изучение четырех-пяти насыпей уходило около месяца, то один такой дореволюционный деятель за пару лет раскопал во Владимирской губернии несколько тысяч курганов. Впрочем, Аля со Светкой, в самом начале работ внимательно осмотревшие курган, решили, что яма недостаточно глубока для того, чтобы задеть погребение. Из суеверия этот вопрос никогда не обсуждался, и только Данила Плотников иногда решался отпустить одну-две шуточки, которые остальные мудро пропускали мимо ушей.
Внутреннее состояние Данилы от философского умиротворения было весьма далеким. Да, он шутил и смеялся, но это был видимый миру смех, скрывавший невидимые слезы. Все это время Катя не обращала на него никакого внимания, и запланированный им разговор так и не состоялся. Чувство Данилы усиливалось с каждым днем. Чтобы как-то приблизиться к предмету своих грез, он даже решил заняться археологией. До этого его больше интересовали средневековые мистики, но, окончательно запутавшись в хитросплетениях их темных писаний, Данила принял твердое решение поменять тему на что-то более простое и понятное. И так как раньше Катя говорила ему, что хочет быть археологом, именно в эту сторону и устремились его мысли и желания. «Что может быть проще земли – одного из основных первоначал? – думал Данила, прохаживаясь вечером по проселочной дороге. – Земля дает опору, дает занятие, в конце концов, дает смысл жизни!» Кроме того, в этой области не надо было начинать с нуля – вот уже три года подряд Данила ездил в Избрижье, работал на городских раскопах, и, по его мнению, знал об археологии почти все, что стоило о ней знать. Чтобы заранее подготовить почву и продемонстрировать свои удивительные способности, Данила стал ходить в гости к Светке и вести с ней умные беседы. Светка выносила эти визиты стоически, и только Аля с трудом подавляла в себе желание оказать неоценимую услугу любимой науке и придушить новоявленного археолога.
Среди однокурсников Данила славился своей любовью к разговорам на отвлеченные темы. Особенно впечатляли его выступления на семинарах, переполненные умными словами, смысл которых, и это придавало речи Данилы особое очарование, даже ему самому был понятен далеко не всегда. Начиная с самого первого курса, Данила вел с Димычем переписку, затрагивавшую важные мировоззренческие вопросы. За это время он пережил несколько духовных кризисов и на этом основании считал себя оригинальным мыслителем, которому есть что поведать миру. И потому каждая свободная минутка посвящалась им углублению и расширению своих познаний. Вот и теперь равномерное хождение взад и вперед настроило Данилу на философский лад и обратило его мысли к вечным вопросам бытия.
- Как ты считаешь, – спросил он Димыча после того, как они раза три прогулялись к отвалу и обратно, – можно ли подтвердить мысль о том, что мир действительно существует?
- А зачем оно тебе, это подтверждение? – в свою очередь поинтересовался Димыч.
- Ну, как же?! Когда-нибудь моя жизнь завершится, и что тогда?
- Как – что? – не понял Димыч.
- Если мир существует только в моем сознании, – терпеливо пояснил Данила, – то с моим исчезновением он тоже неизбежно должен исчезнуть.
- И что, совсем ничего не останется? – удивился Димыч.
- Совсем ничего – ни солнца, ни луны, ни морей с океанами…
- Комаров со слепнями тоже не будет? – спросил Димыч, сдерживая усмешку.
- Я же сказал – ничего не будет! Ни людей, ни собак с кошками, ни комаров…
- Тогда это еще ничего, – сказал Димыч. – А то представляю себе, вот был бы прикол – ничего нет, а комары остались!
Данила, не любивший легкомысленного отношения к серьезным вещам, слегка нахмурился, но, помолчав немного, все-таки продолжил:
- Видишь ли, мне с самого детства казалось, что ни до меня ничего не было, ни после меня ничего не будет... Иначе какой во всем этом смысл?
- Действительно, какой?! И мы все, значит, – твои галлюцинации? – произнес Димыч, несколько озадаченный таким поворотом разговора.
- Ну, понимаешь, дело здесь в том, что… как бы…, – замялся Данила, не желавший ни искажать истину, ни обижать друга.
- Но, может, мы все-таки грезимся не тебе, а какой-нибудь бабочке в Китае или нильскому крокодилу?
- Нет, именно мне! – убежденно заявил Данила. – Ведь в моей жизни все исполнено особого смысла. Ни одно событие не произошло просто так, во всем есть глубокие мистические знаки и знамения…
- Ну, если так, тогда конечно, – согласился Димыч, которому в этот день совсем не хотелось спорить. – Все равно ведь нельзя доказать, что мир существует отдельно от нашего сознания. Но тогда что же, по-твоему, раз тебя сейчас нет в городе, то и самого города нет?
- Я не исключаю такой возможности, – ответил Данила.
- И где же он тогда? Что с ним случилось?
- Этого я тебе сказать не могу, потому что не знаю. Знаю только, что стоит мне туда приехать, как все сразу снова появится.
- Что ж, это успокаивает, – сказал Димыч. – Хотя мне больше нравится считать, что мир объективен, пусть мы и никогда не сможем узнать, какой он там на самом деле.
- Как ты думаешь, сколько до перерыва осталось? – перебил его Данила, которого поднятая им самим тема вдруг стала раздражать. – А то курить уже хочется.
- Минут пять, не больше, – отозвался Димыч, после чего они взяли носилки и неторопливо пошли в сторону отвала.
В это время группа, отправившаяся на разведку, дошла до курганного могильника. С утра было пасмурно, но когда они вошли в лес, выглянуло солнце. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны сосен и почти отвесно падали на курганы, поросшие рябиной и маленькими березками, подсвечивая листья ослепительно-желтым и делая их почти прозрачными. Илья расчехлил фотоаппараты и стал делать общие фотографии. Катя с полосатой рейкой ходила от одного кургана к другому, для того, чтобы обозначить масштаб. Серега шагами измерял расстояние между курганами и сообщал полученные цифры Светке, доставшей свой планшет для того, чтобы начертить приблизительный план памятника. Удалившийся от них на некоторое расстояние Пал Палыч поедал чернику, которой здесь оказалось еще больше, чем в лесу на избрижской стороне. Курганов здесь было меньше, зато сохранились они лучше – почти все насыпи были целыми. Серега, переходя от одного кургана к другому, думал о том, как было бы неплохо снарядить сюда экспедицию и сравнить полученные материалы с избрижскими. Его мысли лениво перетекали от форм насыпей и ровиков к погребальному инвентарю и положению скелета, которые далеко не всегда совпадали с описаниями учебника. Особенно Сереге хотелось бы знать, что будет найдено в его собственном 107-м кургане и можно ли будет об этом написать потом отдельную большую статью.
Больше всего на свете Серега уважал науку. Причем не какой-то конкретный ее раздел, а вообще Науку с большой буквы. С самого детства он мечтал о том, как станет Настоящим Ученым, будет писать толстые книги и читать длинные лекции. Часто Сереге снился один и тот же сон: он стоит за кафедрой, перед ним – множество пытливых глаз, и эхо от его уверенного голоса гулко отдается под сводами большой аудитории. У большинства людей мечты так и остаются мечтами, но Серега, стараясь ни на что не отвлекаться, упорно шел к своей цели. С самого первого курса он старательно учился, чуть ли не каждый день ходил в библиотеку и подолгу сидел в архиве. И даже самая строгая преподавательница, которую студенты любовно называли «мама Люда», ни разу не сказала ему своей знаменитой фразы: «Извините, но Вы – дурак». Серега занимался русским средневековьем и потому искренне интересовался археологией, надеясь обнаружить с ее помощью сведения, отсутствующие в вызубренных им наизусть летописях.
Это была уже третья его экспедиция. В самой первой ему дали прозвище «Механическая челюсть» за то, что Серега постоянно улыбался, показывая ровные крупные зубы. Но с тех пор он стал намного серьезнее, и прозвище это как-то позабылось. Как уже упоминалось, Серега Костоедов был высоким прекрасно сложенным молодым человеком с короткими вьющимися темными волосами, серьезным взглядом и ответственным положительным характером. Конечно, он очень нравился девушкам. Кроме Наташи Зябликовой и Оли Лопатиной, по Сереге вздыхало еще несколько однокурсниц и пара-тройка девиц с младших курсов. Однако ни у кого из них шанса на успех практически не было. И не потому, что Серега не обращал внимания на девушек. Нет, девушки как класс ему очень нравились. Но из-за того, что он всегда был занят учебой, свободного времени у него почти не оставалось. Не говоря уже о том, что в Серегиной душе жил некий расплывчатый идеал красавицы и умницы, которая полюбит его с первого взгляда и пойдет с ним по жизни рука об руку. И когда Серега сравнивал с этим идеалом знакомых девушек, то находил у них множество недостатков. Одни были не слишком красивы, другие – недостаточно умны. И ни разу еще в его жизни не случилось любви с первого взгляда.
Правда, влюбляться Сереге уже доводилось. В восьмом классе он проникся нежными чувствами к своей однокласснице, но так и не решился ей в них признаться. Девочка эта встречалась с юношей, который был старше ее на целых пять лет. Сразу же после школы она вышла замуж и куда-то уехала. Серега старался ее забыть, и ему даже казалось, что он ее забыл. Но иногда, оторвавшись от книги в читальном зале или от пыльного документа в архиве, он видел перед собой влажный взгляд карих глаз, насмешливую улыбку и тугие локоны блестящих каштановых волос, и строчки начинали сливаться перед его глазами, а по спине бежали холодные мурашки. Впрочем, этот сладостный образ еще ни разу не являлся ему в экспедиции – столько здесь было забот и столько проблем, требовавших неотложного решения при его, Серегином, непосредственном участии. И сейчас, расхаживая от кургана к кургану, Серега искренне наслаждался тишиной и покоем, даже и не подозревая о том, что творится на 107-м кургане в его отсутствие.
Если на 26-м кургане под руководством Олеси, оставшейся вместо Ильи, работа продолжалась в том же спокойном и размеренном ритме, то у Сереги картина была совсем иной – вся команда, побросав лопаты, разлеглась на траве и вела неторопливую беседу о разных загадочных и таинственных происшествиях. Петя Кувалдин обладал внушительной фигурой и многозначительным взглядом, но при этом ему не хватало костоедовской дотошности и любви к порядку. И потому, поработав немного, он сначала отлучился на кухню, потом на реку, а после перекуса вообще прилег в тенечке и задремал. Все это деморализовало и совершенно расслабило остальных. В отсутствие Сереги Костоедова Наташа Зябликова никакого рвения не проявляла, наоборот, постоянно рассуждала о ненормированном рабочем дне и безжалостной эксплуатации женского труда. Ромка с Димкой, которые по ночам времени зря не теряли, были рады отдохнуть, ну а ответственная по натуре Маша Дрожжина работать одна, разумеется, не могла. Из осторожности команда расположилась так, чтобы их не было видно с других курганов. Выглянувшее солнце стало немного припекать, вокруг росла только начавшая поспевать дикая клубника, на перекус в этот раз не было арахисового масла, и потому все были уверены в том, что жизнь – прекрасная штука.
- Странные истории нам на днях Данила Плотников рассказывал, – сказала Наташа Зябликова. – Я теперь даже боюсь вечером выходить из палатки.
- И кого же ты боишься? – спросил ее Димка Васильев. – Мертвецов или привидений?
- А чего нас бояться, – хихикнул Ромка, – мы же такие безобидные…
- Я не знаю, чего именно, – передернула плечиками Наташа, – но каждый вечер мне кажется, что за мной кто-то наблюдает.
- Это Костик Тарасов, – заметил Димка. – Он к тебе неровно дышит.
- Да ну вас с вашими глупыми шутками, – обиделась Наташа. – Стала бы я бояться какого-то Костика!
- И зря, – угрюмо сказал Ромка. – В полнолуние у Костика отрастают клыки и когти, он бродит по округе и заунывно воет. Неужели не слышала?!!
- Тьфу на вас!!!
- Правда, тебе его бояться не надо, – подхватил Димка. – Он тебя совсем не загрызет, только покусает. Будете потом вместе на луну выть…
- Вот вы смеетесь, – вступила в разговор Маша, – а я тоже считаю, что жить здесь жутковато. Мы ведь поселились прямо на кладбище! Вы об этом только задумайтесь!
- Ага! Мертвые с косами вдоль дорог стоят, – дурным голосом провыл Ромка. – И тишина…
- Не хочу больше с вами разговаривать, – закричала Наташа Зябликова, поднялась с травы и пошла в сторону лагеря.
Ромка с Димкой проводили ее громким хохотом, заставившим Петю Кувалдина перевернуться на другой бок и произнести что-то невнятное. Оставшиеся трое внимательно на него посмотрели и перешли на громкий шепот.
- Зачем вы с ней так? – укоризненно покачала головой Маша.
- Дура она, эта Зябликова, – махнул рукой Ромка.
- А что с дуры взять? Одни анализы, и те – некачественные, – подтвердил Димка.
- Неужели вам самим ни капельки не страшно? – спросила Маша.
- Нет. У нас средство есть против призраков.
- Ага, безотказное. Приходи вечером к нам в палатку – поделимся.
- Я не пью, – с отвращением произнесла Маша.
- Мы тоже не пьем, – в один голос ответили ей Ромка с Димкой. – Это профилактика. Противовампирная. Если кровь разбавить спиртом, на нее не польстится ни один вурдалак!
- Я не верю в вампиров. Мне просто не по себе оттого, что мы живем на кладбище, – заявила Маша.
- Значит, ты думаешь, покойники могут повылезать из курганов?
- Нет, но в этом месте есть что-то особенное. Что – я не знаю. Может быть, оно и не страшное, но все равно мне не по себе.
- А мне было бы не по себе, если бы нас сейчас увидел Костоедов, – заметил Ромка. – Может, маленько поработаем?
Однако у его друга Димки эта здравая мысль никакого восторга не вызвала, и они так и остались сидеть на траве. Между тем в этот момент Серега Костоедов был к ним намного ближе, чем они думали. Разведочная группа уже закончила съемку плана, собрала вещи и собиралась в обратный путь. На этот раз через Волгу они переправились гораздо быстрее. Несмотря на отражавшийся от поверхности воды слепящий солнечный свет, Серега вывел лодку почти точно к тому месту, от которого они отплыли четыре с половиной часа назад. Пал Палыч отправился в деревню расплачиваться с хозяином лодки, а остальные четверо пошли к лагерю. По дороге Серега завернул на свой курган, чтобы посмотреть, как там дела. Случилось это минут через сорок после описанной выше беседы. Серегины работники продолжали мирно отдыхать, их так разморило на солнце, что стало даже лень разговаривать, когда из-за куста внезапно возник их уважаемый начальник. Картина мира и спокойствия ничуть Серегу не тронула. И если несколько секунд он молчал, то только потому, что не мог найти подходящих слов, чтобы выразить всю меру своего негодования. Когда же этот столбняк прошел, не только Серегины работники, но и соседние курганы, и те, кто оставался в лагере, и даже жители ближайших к курганной группе домов деревни Избрижье узнали, что он обо всем этом думает. Маша, Ромка с Димкой и не вполне проснувшийся Кувалдин тут же вскочили и схватились за лопаты. Из лагеря прибежали Наташа Зябликова и Катя Лесовая, которая сочла за лучшее не тянуть со своим возвращением на курган. Вся Серегина команда так перепугалась, что начала работать в ускоренном темпе и за время, оставшееся до обеда, сделала чуть ли не половину дневной нормы. Однако Серега был безутешен – такой несознательности от своих работников он не ожидал. От разочарования он, к большому огорчению Наташи Зябликовой, даже перестал с ними разговаривать.
Бессовестный поступок Пал Палыча, о котором Светка узнала немедленно по возвращении в лагерь, ее очень расстроил. Решив поговорить с ним, как только он появится, Светка пошла посмотреть, что за это время сделано на курганах. Сам же Пал Палыч о том, что его ждет в лагере, ничуть не задумывался. В деревне его приняли очень радушно. Семья как раз садилась за стол, его пригласили отобедать и налили громадную тарелку дымящегося жирного борща. Сначала Пал Палыч отнекивался, но потом, чтобы не обидеть хозяев, был вынужден согласиться. К обеду из подвала достали бутыль самогона, и хозяин налил каждому присутствующему по стакану мутной чуть желтоватой жидкости. «Ничего себе посудина!» – подумал Пал Палыч, который, как и все студенты, употреблял спиртное мелкими порциями и в основном под интересный разговор. Тем не менее он решил не ударить в грязь лицом, зажмурился и, выдохнув, одним махом опрокинул в горло все содержимое стакана. Открыв глаза, Пал Палыч увидел, что все смотрят на него с нескрываемым восхищением.
- Ну, вы, археологи, и даете! – выразил общее мнение хозяин дома, ставя на стол свой стакан, из которого он отпил всего два глотка.
Пал Палыч, чувствуя, что его начинает разбирать, быстро доел борщ, попрощался и помчался в лагерь. Не успев никому ничего объяснить, он рухнул на свою раскладушку и захрапел, распространяя при каждом выдохе самогонные ароматы. Светке, которая после осмотра курганов снова пришла на кухню и увидела спящее тело, осталось только покачать головой. Объяснения приходилось отложить до вечера.
- Во дает! – только и сказал Андрюха Федоров, когда выяснилось, что за последние полчаса Пал Палыч успел где-то в стельку нализаться, и ему, Андрюхе, теперь придется до самого ужина оставаться на кухне.
Оля Лопатина с Леной Степановой против такого оборота событий не возражали. Оля была рада тому, что у них наконец появился нормальный помощник, ну а Лена тайно обожала Андрюху с самого начала экспедиции и ужасно завидовала Кате Лесовой, которой удалось завести с ним настоящий роман.
Во второй половине дня на Алином кургане обсуждение идеи гуманизма было продолжено. В конце концов Аля предложила создать специальный орден, который стал бы способствовать распространению мысли о том, что жизнь не состоит из одних удовольствий. Идея понравилась всем, а особенно Антошке, немедленно записавшейся в этот орден. Вслед за ней в гуманисты вступили Сэм и Митька Полковников, потом – Таня Борисова. Макс тоже хотел вступить, но постеснялся и потому остался в стороне. Магистром ордена единогласно выбрали Алю. Предложили принять участие и Андрюхе, который заглянул на курган перед самым ужином, но тот отказался, заявив, что не намерен заниматься всякой ерундой. С его стороны это было большой ошибкой, потому что члены ордена сразу же определились с адресатом первой акции. Идея принадлежала Антошке, Аля, осуществляя общее руководство, присутствовала при исполнении, Митька же был ее главным исполнителем.
В лесочке прямо за лагерем лежал большой пень с высохшими ветвистыми корнями. И вот в начале первого, когда лагерь уже заснул, Митька с Алей и Антошкой притащили пень в лагерь и стали заталкивать в предбанник Андрюхиной палатки. Антошка еле слышно хихикала, представляя, как утром Андрюха расстегнет змейку и уткнется головой в растопыренные корни. «Вот будет сюрприз!» – радостно думала она. Однако сюрприза не получилось. Оказалось, что Андрюха еще не спит. Как только до него дошло, что происходит, окрестности огласились многоэтажной бранью. Антошка с Митькой отскочили, готовые убежать и спрятаться, если Андрюха станет вылезать из палатки. Но Андрюха почему-то пренебрег возможностью поймать злоумышленников с поличным. Антошка решила, что ему просто лень покидать теплый спальник. На самом же деле в спальнике этом Андрюха был не один – новоиспеченным членам ордена удалось прервать его свидание с Катей.
Андрюха и рад был бы выскочить и разобраться с обидчиками, но в его положении выбирать не приходилось, и потому он мог только бессильно ругаться, когда, завершая свое дело, Антошка с Митькой втолкнули-таки весь пень в его предбанник. Отойдя от Андрюхиной палатки на приличное расстояние, Антошка удовлетворенно потерла ладонь о ладонь и сказала:
- Давно я не слышала такой потрясающей ругани!
- Прекрасный словарный запас, – отозвалась Аля, которая, кажется, начала догадываться о причине Андрюхиного бездействия.
Митька щелкнул зажигалкой, и на мгновение им стала видна его багровая физиономия.
- Я и слова-то такие не все знаю, – заметив Алин взгляд, смущенно пояснил он.
В этот момент со стороны дороги донеслось слаженное пение: Там вдали за рекой загорались огни. В небе ясном заря догорала…
Это возвращались с прогулки Олеся Козырева и Жанна Иванова.
- Люблю эту песню! – заметила Антошка и тихонько подпела:
Сотня юных бойцов из буденновских войск
На разведку в поля поскакала.
Один только Серега Костоедов вышел к завтраку вовремя и, сидя на сырой лавке в темно-зеленом дождевике, жевал гречневую кашу, задумчиво глядя в мутную от дождя, слегка колышущуюся даль. Окончив прием пищи, Серега отправился в камералку и занялся приведением в порядок своих чертежей. В соседней палатке проснувшаяся Наташа Зябликова с умилением прислушивалась к шуршанию миллиметровки и слабому скрипу деревянной линейки, через равномерные промежутки времени передвигаемой по бумаге. Таня Борисова подняла было голову, но, увидев выражение Наташиного лица, поспешила опять закрыть глаза. Оля Лопатина во сне широко улыбалась, наверно, ей тоже снился Серега Костоедов. Рядом в начальнической палатке Светка вот уже полчаса с переменным успехом будила Алю – стоило ей только отвернуться, как Аля укладывалась обратно, и все приходилось начинать сначала. Андрюха Федоров уже под утро выкинул пень из своего предбанника, и Катя Лесовая вернулась к себе. Только после ее прихода терзавшаяся муками ревности Лена Степанова наконец смогла заснуть. Прогулявшая полночи с Сэмом Маша Дрожжина спала сном младенца и ничего, конечно же, не слышала.
Другой страдалец – Данила Плотников – к счастью, о происходящем прямо перед его носом даже и не догадывался, считая отношения Кати и Андрюхи чисто платоническими. Тем не менее ему тоже не спалось. Он лежал в своем спальнике, сложив руки крестом на груди, и под аккомпанемент храпа Митьки Полковникова размышлял о сложных отношениях субъекта и объекта. «До недавнего времени для меня практически не было разницы, – думал Данила, – если я общаюсь с объектом, то автоматически стараюсь постичь и субъект. Но сейчас все намного сложнее, человека-субъекта приходится еще делить на субъекта-объекта и субъекта-субъекта. Первые – это те, с кем могу беседовать о жизни и доверять многое, но в ограниченном объеме. Вторые – немногие, которым можно раскрыть всю свою глубину. Это, конечно, Катюша… Еще надо выделить объекты-объекты и объекты-субъекты. Первые – просто козлы, вторые – умные ребята, у которых со мной нет почти ничего общего. Костоедов, например… Да, именно так! Только такое деление будет правильным…».
Обитатели двух последних палаток проявили удивительное единодушие – Костя, Леша и Виталик, а также сосед их Петя Кувалдин – все они встали, позавтракали и улеглись обратно досматривать утренние сны. Часов в десять из продовольственной палатки выглянул наконец-то проспавшийся Пал Палыч. Лагерь, заливаемый потоками воды, был пуст. Слабо дымил почти погасший кухонный костер. Рядом с умывальником на веревке висела футболка, которую кто-то с вечера постирал и повесил посушить. На столе стояли две миски с недоеденной кашей и кружка с недопитым чаем. Посередине стола находилась кастрюля, аккуратно закутанная махровым полотенцем в белую и голубую полоску. Тент над столом довольно сильно провис, и сквозь брезент тоненькой струйкой начала уже сочиться вода. В лагере было тихо – слышалось только унылое шелестение падающих капель да еще из палатки Ильи, кажется, доносились приглушенные голоса. Пал Палыч хотел уже вернуться обратно на раскладушку, когда заметил, что из своей палатки, расположенной рядом с флагштоком, вылезают Ромка с Димкой.
- Эй! Сюда идите! – замахал он им рукой.
Мальчики переглянулись и неторопливо направились к продовольственной палатке.
- Пал Палычу большой пионерский салют! – сказал, улыбаясь, Ромка.
- Наше вам с кисточкой, – подхватил Димка. – Как дела после вчерашнего? Голова не болит?
Ромка хотел еще что-то сказать, но Пал Палыч, не позволяя увести разговор в сторону, указал на провисший тент и строго заметил:
- Вот это видите?
- Видим, – отозвались продолжавшие посмеиваться Ромка с Димкой.
- Почему же тогда ничего не делаете?
- Действительно, почему? – с той же интонацией обратился к Димке Ромка.
- Непорядок это! – укоризненно покачал головой Пал Палыч. – Так что быстренько взяли лопатку, подняли брезент и слили воду!
Ромка с Димкой еще раз переглянулись и отправились выполнять поручение. Пал Палыч, заслышав со стороны камералки взрыв хохота, печально вздохнул и пошел досыпать. Ромка и Димка принесли лопату, слили воду и уселись завтракать. Поедая кашку, они обсуждали вопрос первостепенной важности – где в деревне можно раздобыть самогон. После завтрака они нацепили дождевики и громадные резиновые сапоги и ушли в Андреевское на разведку.
Ко времени перекуса лагерь немного оживился. Изредка стали появляться закутанные в зеленые плащи или в прозрачную пленку фигуры, передвигавшиеся между палатками короткими перебежками. Отовсюду доносились обрывки ленивых разговоров. И вот уже из палатки Данилы Плотникова послышались небрежные гитарные переборы. Из камералки ему вторил Серега Костоедов, с час назад закончивший править чертежи. Серега никогда не терял времени зря, используя для самосовершенствования каждую свободную минуту. Вот и теперь, поместив перед собой тетрадку с текстом, он упорно, такт за тактом, разучивал «Вальс в ритме дождя». Антошка ненадолго проснулась около двенадцати на словах: «Тре-етью-уу неде-е-елю-уу лью-у-ут дожди-и…», – пробормотала: «Чтоб мне сдохнуть!» – перевернулась на другой бок и снова заснула. Когда она открыла глаза в следующий раз, дежурные колотили по рельсу, сзывая народ на обед. К этому времени Серега Костоедов как раз добрался до конца первого куплета. Пока Антошка надевала сапоги и куртку с капюшоном, Серега стал исполнять все с самого начала.
- Костоедов! – крикнула Антошка, выйдя из палатки. – Хватит уже голосить, обед на столе!
Но Серега, притворившись, что не слышит, все-таки продолжил:
Сло-овно из ме-елких-ме-елких си-ит
Тре-етью неде-елю мороси-ит.
Чтоб не пога-ас у на-ас косте-ор,
Ве-еток подбро-ось.
- Да пусть поет! Жалко, что ли? – сказала проходившая мимо Аля.
- Это не пение, это вой бродячих собак, – возразила Антошка и мечтательно добавила:
- Эх, стукнуть бы его чем-нибудь по кумполу!
- К чему такие крайности? – заметила Аля. – Сережа – человек очень упорный. Рано или поздно он научится петь и играть на гитаре.
- Скорее поздно, чем рано! И мы этого точно не увидим, потому что нас всех к тому времени отправят в психушку.
- Пошли лучше обедать, – усмехнулась Аля. – На голодный желудок даже хорошее пение особого восторга не вызывает.
- Даже хорошее – это ты правильно сказала! А уж такое – и подавно…, – проворчала Антошка, направляясь в сторону кухни.
В этот день на обед был самый настоящий борщ, макароны с тушенкой и компот из сухофруктов. Борщ приготовила Олеся, которая специально привезла с собой из города трехлитровую банку с заправкой. Все остальное входило в обычное экспедиционное меню, которое, как ни странно, за месяц никому не успевало надоесть. Впрочем, вполне вероятно, что после дня тяжелой работы не все даже понимали, что именно они пережевывают. И все-таки появление большой кастрюли с борщом всегда встречалось одобрительными возгласами. Получив свою порцию, каждый с удвоенной скоростью начинал работать ложкой, чтобы успеть еще сбегать за добавкой. Особенно в этом отличался Костя Тарасов, у которого самой большой была не только миска, но и быстрота поглощения ее содержимого. Иногда его однокурсники даже заключали пари, кто кого переест, и ни разу еще в этом соревновании Костик не уступил своего первенства.
Пока участники экспедиции обедали, дождь постепенно стихал. Сначала барабанная дробь по тенту сменилась отдельными звонкими щелчками, потом небо посветлело, подул теплый ветер, и даль прояснилась, так что стали отчетливо видны крайние дома села Андреевского. Сидевшие за столом обсуждали, чем бы заняться во второй половине дня. Но тут Светка вышла на середину лагеря, внимательно осмотрела очистившийся горизонт и громко объявила:
- Через полчаса все выходят на работу!
- Ну вот, а я еще поспать хотел, – огорчился Митька Полковников.
- Хватит уже дрыхнуть! – заявила Антошка. – И так вместо глаз одни щелочки остались, скоро за китайца сойдешь!
Митька не нашелся, что сказать ей в ответ, и ограничился укоризненным взглядом, пропавшим совершенно впустую, так как в это же самое мгновение Антошка повернулась к Костоедову и, похлопав его по плечу, покровительственно заметила:
- Молодец, Серега! Продолжай в том же духе! Твоим пением уже можно отпугивать диких зверей, а если потренируешься, от него и комары разлетаться начнут.
- Отойди от меня, Вяземцева, – произнес внезапно помрачневший Серега. – А то ведь и зашибить могу ненароком!
- Э-э, ты того, поосторожнее выражайся, – встревожился Митька. – Не дело это – женщинам угрожать!
- Это не женщина, а подколодная змея! – возразил Серега.
- Лучше быть змеей, чем мучителем ни в чем не повинного музыкального инструмента! – воскликнула Антошка.
- Ах так… Ну погоди же у меня! – задохнувшийся от негодования Серега сделал шаг в сторону обидчицы, но Антошка, громко хихикая, подскочила на месте и мгновенно испарилась, как будто ее тут и не бывало.
- Да-аа, – вздохнул Митька. – Ну и дела!
- Ничего-ничего, – бормотал обескураженный Серега, – я еще научусь играть на гитаре. Вот тогда и поговорим… Тогда и посмотрим, кто кого мучает…
Народ начал потихоньку собираться на работу. Дождь размыл зачищенные с вечера пласты. В ровиках стояла вода. Сырой песок расползался под тяжелыми подошвами. На тех курганах, где все уже было почти готово под фотографию, приходилось начинать работу заново, снимая вместе с липкой грязью чуть ли не целый пласт. Светка ходила от кургана к кургану, прикидывая, что нужно сделать в ближайшее время. У Ильи сняли примерно треть, у Лизы – почти всю насыпь, и теперь все опасались, что у них могут упасть бровки. На Алином кургане закончили выбирать ровики, а вот у Сереги Костоедова эта работа все еще продолжалась. Сам Серега называл свои рвы «противотанковыми траншеями» – в глубину они уже превышали средний человеческий рост. В них было найдено много обломков керамики, что для этого памятника вообще-то было нехарактерно. Керамику аккуратно упаковывали в бумажные пакеты и складывали в ящики, которыми была уже заставлена половина камералки. Каждый раз, когда Серега туда заходил, он невольно морщился при мысли о том, что все это придется описывать и зарисовывать. Но до составления отчета, конечно, было еще очень и очень далеко.
К вечеру в лагере объявились родственники Сэма и Маши Дрожжиной. Они приехали на микроавтобусе, который с трудом пробрался по грязной, изрытой ямами и залитой водой проселочной дороге. Маша с Сэмом водили их сначала по курганам, потом по лагерю, показывали местные достопримечательности и рассказывали, как у них тут все устроено. Родственники ахали и качали головами. Особенно их поразили отвалы, возвышавшиеся около раскопа Сереги Костоедова. Они никак не могли поверить, что такое количество земли можно перетаскать вручную, безо всякой техники. Сэм процитировал им две экспедиционные поговорки: «Два студента и лопата заменяют экскаватор»; «Бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит». Но ему так и не удалось до конца рассеять их сомнения. Гости остались на ужин. И вот когда Сэм и Маша перешли к костру пить чай, их внезапно посетила замечательная идея – отправиться в церковь. Поход в церковь был одним из традиционных мероприятий, без него не обходилась ни одна экспедиция. Нужно было пройти семь километров до деревни Заборовье, в кромешной темноте походить по развалинам и, протопав еще семь километров, вернуться к утру обратно в лагерь. Дело происходило после рабочего дня, заполненного отнюдь не перекладыванием бумажек, и, тем не менее, этот поход почему-то доставлял участникам экспедиции ни с чем не сравнимое удовольствие. Но теперь, благодаря приезду родственников, путь можно было наполовину сократить, доехав до Заборовья на машине. Кроме того, появлялась возможность попасть в церковь еще до захода солнца и сделать там несколько фотографий.
К Сэму с Машей присоединились Серега Костоедов и Лиза с Ильей. Илья на всякий случай попросил у Антошки автоматический фотоаппарат, в котором имелась встроенная вспышка, что в те времена было редкостью. Антошка фотоаппарат дала, но потом, сидя у костра и играя в мафию, начала жалеть о своем великодушном поступке. «Конечно, обращаться с техникой Илья умеет, – думала она в перерывах между бурными обсуждениями выбора очередной жертвы, – но сейчас быстро темнеет, а в темноте легко споткнуться и упасть. И, конечно, падая, Илья будет оберегать свое драгоценное личико, а о моем фотоаппарате и думать не станет! Надо было придумать что-нибудь и не давать. Сказать, например, что батарейки сели… И как это я не сообразила?!» Тем временем, что в значительной степени усилило ее страдания, снова пошел дождь. Теперь Антошка вообще уже начала терять надежду на то, что сумеет когда-нибудь снова воспользоваться своим фотоаппаратом. Она горестно вспоминала разные его кнопочки, щелкающий звук, с которым открывались и закрывались шторки, слепящий блеск вспышки и тот роковой момент, когда любимая вещь перекочевала в широкую Илюхину ладонь. Однако все эти сожаления вовсе не мешали ей уделять внимание игре, вовремя подавать нужные реплики и стараться вычислить мафиози или в зависимости от выпавшей карты, наоборот, обойти на повороте своих честных сограждан.
Игра в мафию продолжалась, несмотря на дождь. Наиболее активное участие в ней принимали Андрюха и Катя с Леной Степановой. Андрюха решил отыграться за все свои прошлые поражения. Он старался не нервничать и не обращать внимания на подколки и критические выпады других игроков. Катя изо всех сил ему подыгрывала, втайне наслаждаясь подтекстом реплик, которыми им приходилось обмениваться. Лена, чувство которой к Андрюхе усиливалось чуть ли не с каждым часом, старалась играть против Кати и очень радовалась, когда той приходилось на время выйти из игры. Остальные игроки – Митька, Димыч, Алена, Леша с Виталиком, Петя Кувалдин, Данила Плотников, Наташа Зябликова, Оля Лопатина и Таня Борисова – никакого дополнительного значения в игру не вкладывали. Процесс опознания мафиози и выведения их на чистую воду был увлекателен сам по себе. И потому игра прервалась только после того, как дождь из моросящего перешел в капающий, а потом – в льющий как из ведра. Народу пришлось разбежаться по палаткам и, слегка обсушившись, начать придумывать, что делать дальше.
Антошка с Митькой, Андрюхой и двумя девицами – Катей и Леной – обосновались в хозпалатке. Через некоторое время к ним присоединились Димыч с Аленой и Данила Плотников с гитарой. Потом подошли Ромка с Димкой и Максом. Кто-то предложил выпить чаю. Мысль эта всем пришлась по душе. Андрюха раздул костер, Алена налила в чайник воды и, выбрав наиболее защищенное от дождя место, аккуратно поставила его на железную решетку. Лена Степанова сбегала к себе в палатку и принесла варенье из черной смородины. Антошка тоже вспомнила, что у нее остались кое-какие запасы. Пока она, стараясь не думать о фотоаппарате, рылась в своем рюкзаке, из хозпалатки послышались знакомые аккорды. Конечно же, Данила первым делом решил спеть «Вальс в ритме дождя», который, как упоминалось ранее, обычно способствовал прекращению атмосферных осадков. Когда Антошка, держа в руке пакет сушек с маком, вернулась обратно, Данила как раз перешел ко второму куплету: В мокрых палатках спят друзья, Только дежурным спать нельзя. Сосны качаются во мгле, Словно орган гудят.
В отличие от Костоедова играть на гитаре и петь Данила умел, хотя настоящий знаток мог бы упрекнуть его в излишней эмоциональности и некотором переигрывании. Вот и теперь простой дождь превратился у него почти что во вселенскую катастрофу. Возведя глаза к намокающему потолку, Данила вдохновенно выговаривал: А у костра ни сесть, ни лечь, Как не устанет дождик течь. Слушай, давай станцуем вальс В ритме дождя.
Остальные подпевали ему, как умели. Но даже если кто-то начинал фальшивить, Данила, с увлечением предъявлявший небесам претензию, не обращал на это никакого внимания. С небом у него были старые счеты. Данила, по его глубокому убеждению, подвергался постоянному преследованию со стороны высших сил. Именно небеса не давали осуществиться его мечтам о подлинной любви, именно они мешали ему учиться на одни пятерки, все время подсовывая препятствия на пути в библиотеку, и только из-за зловредного влияния небес Данила никак не мог закончить трагедию в пяти действиях с прологом и эпилогом, сочинять которую он начал еще на втором курсе. Вот почему любое выступление Данилы невольно превращалось в акт протеста. И это, конечно же, не могло не дать повода к насмешкам и зубоскальству слушателей, ничего не понимавших в высоких материях.
В этот раз Данила пел не очень громко, так что до палатки Али и Светки эти звуки почти не долетали. В начале вечера, когда Сэм с Ильей и прочими уехали в церковь, Светке стало грустно. Она сидела на своей раскладушке и размышляла об ответственности, налагавшейся на нее постом начальника экспедиции и отнимавшей большую часть удовольствий. К примеру, Светке тоже очень хотелось поехать с ребятами в церковь, но нельзя было надолго оставлять лагерь, к тому же на вечер было запланировано еще несколько важных дел. Одно из них – серьезный разговор с Пал Палычем, на которого постоянно жаловались дежурные. После ужина ему было велено явиться к начальству, но вот прошло уже полчаса, а Пал Палыча все не было.
- Я его выгоню! Выгоню прямо сегодня! – говорила Але расстроенная Светка. – На него все время жалуются. Он не желает меня слушаться! Не признает во мне начальника!
- Погоди кипятиться, – отвечала ей Аля, – вот увидишь, все еще объяснится и образуется.
Но Светка была безутешна. Тогда Аля открыла заветный ящик и вытащила оттуда припрятанную на черный день бутылку вишневого ликера. Когда Пал Палыч, наконец, объявился в их палатке, настроение начальства намного улучшилось. Светка с Алей сидели друг против друга, почти соприкасаясь коленками, и, открывая наугад темно-коричневый томик, по очереди читали вслух стихи Пастернака. Были забыты все дела и заботы, никто даже и не вспомнил, зачем им понадобился Пал Палыч. Ему тоже налили ликера, и веселье продолжилось.
Обитатели соседней палатки – Наташа и Оля с Таней – сидели в темноте и сплетничали. Они уже обсудили всю мужскую часть экспедиции и перешли к своим однокурсницам. Особенно доставалось Кате Лесовой и Маше Дрожжиной. Девочки дотошно разбирали их внешность и манеру поведения. По всему выходило, что ни у той, ни у другой вообще нет никакой привлекательности.
- И чего только мальчики в них находят? – недоумевала Наташа. – Вот вчера на кургане Сережа с Катькой разговаривал долго-долго. Ну, о чем с ней можно говорить?
- Спроси у Данилы Плотникова, – откликнулась Таня Борисова. – Он по ней еще с того года сохнет. В гости к нам в общагу чуть ли не каждый день ходил, сидел допоздна и все о чем-то разговаривал…
- Ну ладно – Данила, – вмешалась в разговор Оля Лопатина, – он вообще довольно странный. Тут про него недавно Аля такое рассказала… Но что может заинтересовать в Кате Сергея Костоедова?!
- Вот и я о чем говорю! – фыркнула Наташа, и далее разговор продолжался в том же духе.
Олеся с Жанной, помыв после ужина посуду, стали наводить порядок у себя в палатке. Потом к ним заглянул Петя Кувалдин и позвал сыграть в карты, пообещав угостить шоколадкой. Олеся и Жанна долго собирались, переодевались и красились, как будто шли не на скромные посиделки, а на великосветский прием, но в конце концов все-таки удалились, и Нина осталась в палатке одна. В этот вечер Лена Степанова дала ей почитать вне очереди «Кладбище домашних животных». Самой Лене было не до Стивена Кинга – она, как приклеенная, ходила за Катей и Андрюхой. Нина светила на раскрытую книгу фонариком и, постепенно холодея от ужаса, проглатывала страницу за страницей. Пару раз к ней заглядывал Виталик Комаров, но она его даже не замечала. Виталик потоптался около палатки, повздыхал, покурил, а когда пошел дождь – присоединился к девочкам и Пете Кувалдину. Костя с Лешей – его соседи по палатке – давно уже спали, наговорившись перед сном о сегодняшнем меню и загадав, что им бы хотелось съесть на завтрак.
Примерно в половине двенадцатого в лагере объявилась вернувшаяся из церкви компания. Были они мокрыми, уставшими, но все-таки очень довольными. Правда, чувство это у Сереги Костоедова и Сэма немедленно испарилось, как только они увидели, что их палатка превратилась в некое подобие клуба самодеятельной песни и что пол-экспедиции сидит на их раскладушках. На все упреки присутствующие отвечали громким смехом и наотрез отказывались освобождать помещение. Сэм быстро переоделся, побросал в угол мокрые вещи и пошел проведать Машу Дрожжину. Серега долго ворчал, требовал, чтобы девочки отвернулись или хотя бы закрыли глаза. На его раскладушке удобно устроились Антошка, Митька и Данила Плотников. Антошку в расчет можно было не принимать, а вот оба последних были юношами далеко не худыми. Весь вечер дряхлое ложе под ними подозрительно поскрипывало, и как раз в тот момент, когда Серега стал стягивать с себя промокшую насквозь футболку, задняя ножка раскладушки подкосилась, и все трое с громким треском рухнули на пол.
- Вот те раз! – захохотала Антошка, которой падение не причинило никакого вреда. – Ну что, Костоедов, придется тебе на полу теперь спать!
- Да мы ее сейчас починим! Не волнуйся, Серега! – стал извиняться Митька Полковников.
- Ничего страшного, переживет, – заметила Антошка. – Испытания только закаляют характер настоящего мужчины.
Серега ничего им не сказал, только посмотрел с негодованием, закончил переодеваться и пошел доложить начальству, что они благополучно вернулись из церкви. После его ухода оставшиеся посовещались и сочли за лучшее побыстрее разойтись, чтобы потом не чинить полночи костоедовскую раскладушку. Димыч с Аленой пошли спать. Ромка с Димкой решили проведать спрятанную в своей палатке бутыль самогона, без особого труда добытую сегодня утром в деревне. Данила Плотников, рассудив, что дождь почти кончился, отправился на обычную ежевечернюю прогулку. Ну а все остальные перешли в палатку к Андрюхе и сели играть в карты. Антошка была абсолютно счастлива, так как Илья, оберегая фотоаппарат от дождя, всю дорогу нес его под курткой и вернул ей целым и невредимым. На радостях она совсем забыла о времени. Митьке, Андрюхе и Кате с Леной тоже было не до наблюдения за часами. И потому было уже около четырех, когда игра им наконец надоела. Никаких сил ни у кого не осталось, и все пятеро так и заснули в Андрюхиной палатке – кто на раскладушке, а кто и прямо на полу.
Ко времени прихода Сереги Аля уже забралась в свой спальник. Светка же с Пал Палычем продолжали беседовать. Ликер давно кончился, и теперь они пили брусничную настойку, которую Светка выудила из того же заветного ящичка. Однако поспать Але не удалось – расстроенный Серега, не заметив, что в спальнике кто-то есть, со всего размаха плюхнулся прямо на Алины ноги. Потом, конечно, он долго извинялся и расшаркивался, но было уже поздно – сон пропал. Аля вылезла из спальника и присоединилась к употребляющим настойку. Разошлись они тоже под утро. Серега кое-как починил раскладушку и лег спать, пообещав себе, что завтра всем отомстит. Пал Палыч, который предусмотрительно захватил с собой в экспедицию светящуюся в темноте резиновую маску, надел ее и отправился бродить по курганам. Когда он проходил мимо палатки Ильи Алехина, оттуда донеслись тихие гитарные аккорды и негромкий голос Лизы Пановой: В небе не виден звездный след, В небе просвета даже нет. А под ногами не паркет, А в основном вода.
«Е-мое!» или «Они что, сговорились?!» – мог бы подумать Пал Палыч, но не подумал, так как был очень пьян. Пригнувшись, он медленно шел по мокрой тропинке, а вслед ему неслось: Но согревает нынче нас Этот смешной и странный вальс. И вопреки всему горит Наша звезда.
На историческом факультете Витька Хромоножкин был известен своей изворотливостью и умением пролезать даже в самые узкие щели. Он хорошо учился, водил дружбу с преподавателями и выполнял самую разную общественную работу. Но случалось иногда все-таки, что отношения с человеком у него никак не складывались. Фирюза Ахметовна, например, питала к Витьке самое искреннее отвращение. Не известно, что произошло между ними на первом курсе, но Фирюза наотрез отказалась взять его к себе в ученики. Впрочем, Витька по этому поводу вовсе не расстраивался. Он занялся интересовавшей его нумизматикой у другого преподавателя и планировал теперь поступать в аспирантуру Института археологии. Нумизматика была не единственным его увлечением. Иногда Витька подрабатывал журналистикой и в настоящее время даже заведовал университетской многотиражкой. С Лизой Пановой они встречались уже почти три года. У них давно было решено пожениться после того, как Лиза закончит учебу, что должно было произойти ровно через год.
К моменту появления Хромоножкина завтрак в лагере уже закончился, и народ разошелся по курганам. Первой Витю заметила инспектировавшая кухню Светка, которая невольно поморщилась при виде его высокой слегка раскачивающейся фигуры, шагавшей прямо по овсяному полю. Светка во многом разделяла мнение Фирюзы Ахметовны и втайне надеялась, что Витька все-таки до экспедиции не доедет. Но в то же время еще одни рабочие руки были нелишними – июль перевалил за середину, а работе было не видно конца. И потому Светка вежливо поздоровалась с Хромоножкиным, поговорила о городских новостях и общих знакомых, выдала ему двухместную палатку и, пока Витька ее ставил, отправилась на курган к Але посоветоваться насчет того, куда лучше определить этого выдающегося деятеля от археологии.
- Понимаешь, – говорила Светка, стоя на краю раскопа и теребя край своей выгоревшей рубашки, – к Сереге Костоедову я не могу его поставить – они тут же перессорятся. Лиза свой курган скоро докопает. Ну а Илья…
- К Илье нельзя! – твердо сказала Аля, посылая Светке проникновенный понимающий взгляд.
- Вот и я про что…, – ответила ей точно таким же взглядом Светка. – Так что остаешься только ты, Алька. Придется тебе его к себе взять!
- А не будет ли Серега возражать и требовать обратно Андрюху?
- Не будет. Я к нему всех Лизиных рабочих переведу, как только они закончат свой участок.
- Тогда ставь. Как-нибудь сработаемся, – согласилась Аля. – Тем более, что работать с ним вместе мне уже приходилось.
- Вот и хорошо. Договорились! – обрадовалась Светка.
К этому времени Хромоножкин закончил установку своей палатки. Место для нее он выбрал на краю лагеря, между жилищами Митьки с Данилой и трех мальчиков-первокурсников. Затащив в палатку свои вещи, Витька решил, что пора пойти поздороваться с любимой женщиной, а заодно посмотреть, в полном ли соответствии с методикой копаются курганы. По дороге он встретил Светку, которая сообщила, что ему предстоит работать на раскопе у Али.
- Поможешь ей с зачисткой и с чертежами, если понадобится, ладно? – сказала она.
- Конечно, помогу! Не вопрос! – воскликнул Витька, который, если гладить его только по шерсти, был в общем-то человеком добрым и отзывчивым.
Напевая что-то невразумительное, он дошел до курганов, поговорил с Алей и, наконец, направился к Лизе. И вот тут его хорошее настроение мгновенно исчезло, так как вместо того, чтобы обрадоваться, броситься ему на шею и осыпать поцелуями, Лиза пробормотала уныло: «А-аа, это ты…», – и, словно через силу растягивая губы, деланно улыбнулась.
- Да, это я! – подтвердил Витька. – Только что приехал! Тебя хотел увидеть. А ты что – не рада мне, что ли?!!
- Рада, – ответила Лиза таким тоном, как будто случилось величайшее из всех возможных несчастий.
Витька набрал в грудь побольше воздуха, чтобы выразить все свое негодование на такой холодный прием, но тут послышалось легкое шипение, потом – глухое шуршание и мягкий удар, от которого даже немного заколебалась земля. Лиза обернулась и в отчаянии всплеснула руками – все ее бровки рухнули.
- Боже мой! Это ты! Это все ты! – закричала она. – От тебя одни несчастья!
Витька хотел резонно заметить, что он только что пришел и никакого отношения к ее злосчастным бровкам не имеет и иметь не может, но Лиза, отвернувшись от него, одним махом перескочила через ровик и занялась оценкой случившихся разрушений. Витьке осталось только пожать плечами и пойти к Але, чтобы за работой хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей.
На Алином кургане царила непринужденная дружеская атмосфера. В северо-восточном ровике обнаружился большой перекоп, работа с которым была закончена как раз накануне – слои земли выбраны до материка и сделаны все необходимые чертежи и фотографии. Сегодня с самого утра шло обсуждение того, как лучше использовать эту огромную яму. Андрюха предлагал повторить известную сцену из фильма «Белое солнце пустыни» и закопать туда Антошку.
- Зачем она нужна?! – говорил он полунасмешливо, полусерьезно. – От нее одни неприятности! Скачет и скачет вокруг, никому жить спокойно не дает!
- Да я сама тебя закопаю! – сердито отвечала ему Антошка. – Можно подумать, будто от тебя есть какая-то польза! В тебе ценного – один зуб, да и тот, наверное, фальшивый!
- Кто же будет фотографировать, если мы ее зароем? – поинтересовался Митька.
- Найдется кто-нибудь, – подхватил подошедший Хромоножкин. – Дурное дело – нехитрое. Неизвестно еще, какие у Тоньки фотографии получатся.
- Ага! – обрадовался неожиданной поддержке Андрюха. – Потом проявят пленки – а там одна чернота!
- Ха! – хмыкнула Антошка. – Чернота! На свои ногти посмотри – вот где чернота!
- В любом случае зарывать кого-то в землю – это плагиат, – сказала Аля. – Зачем повторять то, что уже сделано?
- Вот-вот! Напрягитесь и придумайте что-нибудь свое, – подтвердила Антошка. – Голова – она ведь не для того только, чтобы панамку носить, ею еще и иногда думать можно!
- Кто бы говорил…, – начал было ехидную реплику Витька, но тут пришла Олеся Козырева, позвала Антошку на курган к Илье, и разговор на некоторое время прекратился.
Аля расставила своих работников по разным секторам, и они начали снимать насыпь. Работа эта была довольно выматывающей, и потому, когда Антошка вернулась обратно, страсти уже поутихли. Андрюха с Сэмом ходили взад-вперед с носилками, Витька аккуратно совковой лопатой нагружал в них влажный желто-коричневый песок. Аля с Олей Лопатиной, Максом и Митькой занимались тем же самым с другой стороны кургана. Антошке пришлось встать одной на новый сектор. Набросав полные носилки, она закричала:
- Эй, кто-нибудь, вынесите!
- И к кому это ты обращаешься? – спросил Андрюха. – Среди нас кого-нибудь нет! Правда, мужики?!
- Естественно! Пойди этого самого кого-нибудь в другом месте поищи, – заметил Витька Хромоножкин.
- Может, он у Костоедова работает, – прибавил Сэм.
- Ах так! Ну ладно, вы у меня еще попляшете! – заявила Антошка.
Она выбросила из носилок половину земли, позвала Олю Лопатину и вместе с ней понесла носилки в отвал.
- Вот видишь, Антошка, – сказал Андрюха, когда они возвращались, – кто-нибудь уже нашелся, стоило только хорошо поискать!
Антошка ничего ему не ответила, только фыркнула, проходя мимо, но мысленно дала себе твердое обещание сквитаться с Андрюхой сегодня же вечером.
На кургане Лизы происходило совещание – что делать дальше с рухнувшими бровками. Светка, осмотрев лежавшие по всей площадке кучи рыхлого песка, велела их убирать, стараясь по возможности сохранить то, что осталось от бровок. Самое неприятное во всем этом было то, что Лиза успела зачертить только две из них, и теперь стратиграфию остальных нужно было восстанавливать по фотоснимкам. Настроение у всех было подавленным.
- Я так и знал! – пророческим тоном произнес Данила Плотников. – Мне вчера сон был. Приснилось, что бровки упали, и перекоп в центре кургана…
- Пожалуйста, не каркай! – недовольно откликнулась Лиза. – И без тебя тошно!
- Да уж, ты, Данила, того – воздерживайся, – поддержал ее Димыч. – Оно еще неизвестно ведь, как тут все обернется…
- Мне никогда не везет с курганами! – продолжал расстраиваться Данила. – В прошлом году был почти пустой – и в этом тоже пустой будет. Мне всегда не везет! Судьба у меня такая!
- Заткнись немедленно! – закричала окончательно вышедшая из себя Лиза, – Иначе судьба твоя будет получить лопатой по голове!
Данила испуганно пригнулся и на всякий случай отодвинулся в сторону. Лишний раз искушать судьбу, и так к нему неблагосклонную, ему не хотелось. Команда Лизы в каком-то оцепенении разошлась по местам и начала работать. Всем было не по себе, и потому на кургане воцарилась почти полная тишина. Слышались только скрип песка о железное полотно лопат да короткие указания вынести носилки и подобрать осыпавшуюся землю. Примерно через полчаса такой молчаливой деятельности раздался обеденный звон, который был воспринят всеми с невероятным облегчением. Быстро собрав лопаты и носилки, работники Лизы двинулись в лагерь.
После обеда Серега Костоедов занялся починкой своей раскладушки. Настроение у него было отвратительным, и не только потому, что весь лагерь спал, а ему приходилось работать. Перед самым обедом Серега зашел в начальническую палатку попросить у Светки перевести на его участок Андрюху или хотя бы Сэма и получил решительный отказ. И хотя Светка пообещала, что немедленно по завершении работы на Лизином кургане отдаст ему всех ее рабочих, Серегу это почему-то нисколько не утешило. «Ага, – думал он, с остервенением вколачивая гвозди в деревянную раму, призванную заменить поломанную ножку, – вот, значит, как! Значит, у Альки теперь пять человек, а у меня всего три! Это несправедливо! Она отбирает у меня всех хороших работников! С кем я курган буду докапывать?! С Зябликовой?!!» Эта мысль его так расстроила, что Серега на мгновение утратил самоконтроль и вместо гвоздя со всего размаху опустил молоток на собственный палец. На его невольный вопль в хозпалатку заглянула все еще сидевшая на кухне Антошка. Увидев Серегино лицо, она скорбно заметила:
- Не убивайся так, Костоедов! Подумаешь, раскладушка! Помнишь, нам на лекциях рассказывали, что в Индии люди вообще на ковриках живут. Где его расстелют – там и дом считается!
- Уйди, Вяземцева, – прошипел Серега. – Уйди по-хорошему, а то я за себя не ручаюсь!
- Нервный ты, Серега, вот в чем беда, – ничуть не смутившись, продолжала Антошка. – Тебе для расслабления надо валерьянку пить. Хочешь, принесу? В нашей аптечке она есть…
Серега отшвырнул молоток и сел на ящик, обхватив голову руками. Антошка хотела еще что-то добавить, но тут ее позвали к начальству – Светка желала знать, как обстоят дела с чистыми пленками. После Антошкиного исчезновения мысли Сереги направились в совершенно другую сторону. «Раскладушка была почти новая… Это ж надо так надругаться над хорошей вещью! – с негодованием подумал он. – Я им всем отомщу. Будут знать, как ломать общественную собственность!» И он стал размышлять о том, как ему лучше взять реванш, но до конца обеденного перерыва так ничего и не придумал.
Антошка по требованию Светки провела инвентаризацию фотоматериалов и обнаружила, что у нее есть как минимум одна лишняя цветная пленка. И потому на работу после перерыва она явилась со своим фотоаппаратом, намереваясь запечатлеть в цвете самые интересные рабочие моменты. И вот тут яма очень пригодилась – сначала все залезли вниз и сфотографировались на дне. Потом составили пирамиду так, что голова Сэма, сидевшего на плечах Андрюхи и Митьки, торчала ровно на уровне земли. Потом по предложению Антошки те же Андрюха с Митькой сделали вид, что бросают ее в яму. И хотя присутствовавший при этом Хромоножкин кричал, чтобы они ее туда действительно бросили, Антошка нисколько не волновалась – Митьке она доверяла, ну а Андрюха с женщинами обычно не воевал, ограничиваясь только словесной перепалкой.
Витькино внутреннее состояние было далеко от привычной иронической безмятежности. За обедом Лиза села на другой конец стола, а после обеда сразу же, сославшись на крайнюю усталость, ушла в свою палатку. Витька занялся сбором информации, и хотя узнал он немного, но и этого вполне хватило для того, чтобы дорисовать картинку. Мнения о природе его чувства высказывались самые разные, но на самом деле Витька Лизу очень любил, вот только выражалась эта любовь не прямо от сердца, она зачем-то проходила длинным путем через весь извилистый Витькин организм и выходила в конечном итоге через левую пятку. Чем больше любви чувствовал Хромоножкин, тем быстрее он бегал, и тем больше завиральных идей приходило в его голову, украшенную модными продолговатыми очками. Причем идеи эти никогда не были напрямую связаны с предметом его любви, а всегда приближались к нему как бы по касательной. Вот и теперь, прислушиваясь к репликам Антошки, проживавшей с Лизой в одной палатке, Хромоножкин пришел к выводу, что его не уважают. Это было второе из самых страшных прегрешений по Витькиной шкале ценностей (первым, разумеется, было – вообще его не замечать). И потому он решил исправить положение и приступил к выполнению своего замысла немедленно, потому что слово у него никогда не расходилось с делом.
Антошка стояла у края раскопа, пытаясь поймать в объектив соседний курган и заснять длинного тощего Димыча и невысокого пухлого Данилу Плотникова, носивших в отвал носилки. Она полностью ушла в это занятие и потому даже не сразу заметила, что высунувшийся из ровика Хромоножкин стукнул молотком по земле в одном сантиметре от ее правой ступни. И только когда Витька с некоторым восхищением произнес: «Ну, надо же, не боишься!» – до Антошки дошло, что на нее было совершено покушение. Конечно, оставить это просто так она не могла. Выбрав удобный момент, когда Витька, погрузившись в размышления, стоял и смотрел куда-то вдаль, Антошка подкралась сзади и ткнула пальцами ему под ребра. Витька подпрыгнул на месте и завопил так громко, что его услышали даже на кургане Ильи.
- Наверно, кто-то оступился и упал в яму, – предположил Леша Суворов.
- Или его туда бросили за то, что плохо работал, – заметил Илья, не упускавший ни одного случая провести воспитательную беседу.
- Не может быть! – ужаснулся Костик Тарасов.
- Здесь место такое – здесь все может быть, – подтвердила Олеся, которой Костик, первый за столом и последний в работе, совсем не нравился.
Нина промолчала. Услышав крик, она вздрогнула и чуть не выронила лопату. Кожа под футболкой покрылась липким потом, а по спине побежали мурашки. Полночи она читала Стивена Кинга, а, дочитав, еще пару часов тряслась от страха, лежа в своем спальнике. Ей все чудился скрип открываемой двери и шаги по лестнице… Кроме того, тут же припомнились все те страшные истории, которые любил рассказывать Данила Плотников, и ее собственные размышления о древнем славянском кладбище. Заснуть Нине удалось только под утро, когда палатку начал заполнять сумеречный свет, и страхи несколько отступили. Теперь при свете дня все это казалось ей довольно смешным, и все-таки Нина невольно оборачивалась на каждый шорох в кустах и вздрагивала от каждого резкого звука, боясь даже думать о приближающемся вечере.
Все время, оставшееся до конца рабочего дня, Антошка старалась держаться от Хромоножкина как можно дальше. Однако когда работа закончилась и все стали складывать инструменты, она утратила бдительность и заметила Витьку только тогда, когда он уже приблизился на расстояние вытянутой руки.
- Ну что, Тонька, – зловеще улыбаясь, заявил Хромоножкин, – пришел твой последний час!
Антошка бросила лопату и побежала в сторону лагеря, Витька погнался за ней, с легкостью догнал, сбил с ног и схватил в охапку. Антошка, извернувшись, попыталась заехать ему в глаз, но Витька перевернул ее вверх ногами, сунул себе под мышку и в таком виде потащил в лагерь. Антошка сначала вопила: «Отпусти меня! Отпусти немедленно! Поставь на землю, а то пожалеешь!» – но потом замолчала и начала вырываться, так что донести ее до самого лагеря Витьке не удалось.
- Надо же, Тонька, – сказал он, опустив свой груз на землю, – с виду ты тощая, а на самом деле – жутко тяжелая. Чем ты питаешься?
- Манной кашей, – ответила Антошка и на всякий случай отошла от него подальше. – Не связывайся со мной, ничего у тебя не выйдет, Хромоножкин!
- Да ну? – захихикал Витька. – Это мы еще посмотрим!
- Посмотри-посмотри, пока очки целы! А то потом не через что будет, – и она отправилась обратно на курган за своим инструментом – лопатой и фотоаппаратами.
Витька еще раз хихикнул, посмотрел ей вслед, насмешливо передернул плечами и пошел в лагерь. Вечером он был твердо намерен поговорить с Лизой и выяснить, наконец, подробности происходящего здесь безобразия.
За ужином было шумно и весело. Потом все дружно расселись на бревнах около костра. Сначала пили чай, затем немного поиграли в мафию. Серега принес свою гитару, которую тут же под одобрительные возгласы Антошки у него перехватил Сэм. У Сэма было две любимых песни – одна про самогон, другая про полковника Васина. И первая, и вторая вызывали в слушателях живейший отклик. Одна была очень жизненной, другая содержала момент протеста, может быть, не до конца даже понятный, но в то же время очень всем близкий, и потому Сэму хором подпевала вся экспедиция: Этот поезд в огне, и нам не на что больше жать. Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать.
В это время Витька Хромоножкин изловил Лизу и отвел ее в сторонку. Начал он с того же вопроса, которым закончился их прошлый разговор:
- Что происходит? Ты мне не рада?
- Конечно, рада! – отозвалась Лиза и скривилась, как будто съела что-то кислое, чего, впрочем, Витька в темноте не увидел.
- Тогда почему ты от меня отворачиваешься?
- С чего ты взял?
- Не смотришь на меня! Не желаешь со мной разговаривать! Разве так встречают любимого мужчину?! Я, между прочим, все бросил, все дела отложил, чтобы сюда вырваться, а ты…
- Витенька, я тебе очень-очень рада, – с томной грацией произнесла Лиза. – Вот только день сегодня совсем неудачный. Бровки упали, и вообще все не ладится. Я очень устала и скоро пойду спать.
- Значит, все в порядке? – продолжал допытываться Хромоножкин.
- Да.
- Точно в порядке?
- Да.
- Ну ладно, тогда до завтра. Завтра поговорим!
Витька наклонился и дотронулся губами до ее холодного лба. Лиза встала на цыпочки и прикоснулась к его щеке, после чего они разошлись в разные стороны – Витька в свою палатку, а Лиза обратно к костру. Однако вместо того, чтобы попрощаться со всеми и пойти спать, она подсела к Сереге Костоедову, который при свете свечи, стоявшей в пол-литровой банке на обеденном столе, чертил какие-то графики. Лизиному вниманию Серега, втайне страдавший от непризнания своих музыкальных талантов, очень обрадовался. Они стали говорить о работе, обсуждать методику, находки прошлых лет и перспективы нынешнего сезона. Разговор затянулся заполночь, так что Витька в своем спальнике видел уже десятые сны, когда они, наконец, решили, что пора расходиться.
Даниле Плотникову в этот вечер было особенно грустно, потому, наверное, что все остальные, несмотря на рухнувшие бровки, веселились напропалую. Гитара переходила от Сэма к Ромке и обратно, собравшиеся у костра им радостно подпевали, и, казалось, у Данилы не было никакой возможности вклиниться в этот слаженный концерт. Более того, проходя мимо Андрюхиной палатки, Данила услышал тихий смех и звуки поцелуев, и теперь все его силы уходили на то, чтобы не думать о Кате, о лукавой улыбке, от которой в ее глазах зажигались огоньки, а на щеках появлялись премилые ямочки. «Надо напиться, – думал Данила. – Надо пойти и напиться. Может быть, мне станет хоть немного легче…». Но у него не было ни водки, ни даже аперитива, а его более запасливые друзья – Митька и Димыч – сидели вместе со всеми у костра. И потому Даниле пришлось прибегнуть к многочасовой изнуряющей ходьбе – старому испытанному способу преодоления неприятностей. Он вернулся в лагерь около трех часов, когда у костра никого уже не было. Данила нащупал замочек змейки и дернул вверх, ничуть не смущаясь раздавшимся громким взвизгом. Ходьба его не успокоила, наоборот, обострила тоску до почти не выносимого предела. И потому, укладываясь спать, занятый своими грустными мыслями Данила не обратил никакого внимания на странные звуки, раздававшиеся со стороны палатки Витьки Хромоножкина.
Поведение Витьки возмутило Антошку настолько, что она после ужина даже обратилась к Светке за разъяснениями.
- Не бери в голову! – сказала та. – Он всегда такой. Пока не поносит на руках всех девушек, не успокоится.
- Ах, вот как?! – возмутилась Антошка. – Значит – всех девушек?! Ну ладно, посмотрим…
В этот вечер у нее было два объекта, которых нужно было проучить за проявленное по отношению к ней хамство. И в отличие от Сереги Костоедова, который принял такое же решение, но так и не придумал, как его выполнить, недостатка в идеях у Антошки не было. В первую очередь она подкралась к Андрюхиной палатке, просунула руку в предбанник, вытащила оттуда кроссовки, связала отсыревшие шнурки мертвым узлом и аккуратно положила обувь на прежнее место. Затем подошла к палатке Хромоножкина и стала один за одним вытаскивать вбитые на скорую руку колышки. Когда была вынута половина колышков, палатка закачалась и с мягким шорохом опустилась на землю. Антошка осмотрела получившийся холмик, отряхнула ладони и удовлетворенно улыбнулась – вот теперь она могла пойти к себе и спокойно заснуть.
Пал Палычу опять не спалось. Ромка с Димкой угостили его самогоном, и тем самым обострили жажду подвигов, и без того ярким синим пламенем полыхавшую в глубине его сумрачной души. Однако лагерь уже спал, и возможности Пал Палыча были ограничены. И потому он не придумал ничего лучше, как снова достать свою светящуюся маску и отправиться бродить по курганам. Он полз на четвереньках по склону, на вершине выпрямлялся во весь рост, делал несколько прыжков, махал руками, на мгновение замирал и начинал спускаться обратно. Если бы кто-нибудь подошел к нему поближе, то смог бы услышать, как Пал Палыч бормочет себе под нос какую-то странную мелодию. Человек с острым слухом даже, наверное, разобрал бы слова. Сползая по склону и цепляясь пальцами за траву, Пал Палыч пел:
Эта земля была нашей,
Пока мы не увязли в борьбе.
Она умрет, если будет ничьей,
Пора вернуть эту землю себе.
Витька пробормотал в ответ нечто невразумительное, достал из кармана зубную щетку, выдавил на нее ослепительно-розовую пасту, открыл рот, поднес к зубам да так и застыл – его внезапно осенило, как можно досадить сразу всему лагерю. Эта мысль тут же привела Витьку в благодушное настроение. Он, внутренне посмеиваясь, дочистил зубы, умылся, отнес умывальные принадлежности обратно в палатку и только потом подошел к дежурным и сказал добрым-предобрым голосом:
- А давайте, сегодня я устрою побудку?!
- Устраивай, если тебе так хочется, – пожала плечами Алена.
- Вот и замечательно! – воскликнул Витька и направился в камералку, где хранились железные тазики, использовавшиеся для мытья найденной керамики.
Вооружившись двумя из них, Хромоножкин вышел на середину лагеря, как можно шире развел руки в стороны и с криком: «Па-а-адъе-ооммм!» – ударил тазом о таз. После первого же удара народ в палатках начал шевелиться, но Витьку это не успокоило, и он стал обходить лагерь по кругу с намерением повторить вышеописанное действие у каждой палатки. Особенно долго он усердствовал рядом с жилищем Лизы и Антошки. Лиза давно проснулась и, делая вид, что ничего необычного не происходит, лежала в своем спальнике и рассматривала оранжевый потолок. Антошка сначала не могла понять, в чем дело, а потом, возмутившись, перевернулась на другой бок, дождалась конца представления и из присущего ей чувства противоречия снова заснула. Отсутствия ее за завтраком никто не заметил, так как участникам экспедиции, вырванным из объятий Морфея таким варварским способом, было не до наблюдений. Когда она не появилась на кургане, Аля решила, что Антошка пошла фотографировать участок Ильи. Ну а потом ей стало не до этого, так как нужно было все время быть начеку и следить, чтобы Хромоножкин из-за какого-нибудь пустяка не сцепился с Андрюхой.
Антошки хватились около одиннадцати, когда нужно было фотографировать только что зачищенный ровик на Серегином кургане. Ее долго искали на раскопах, пока, наконец, Митька не догадался заглянуть в палатку и не обнаружил ее спящей в собственном спальнике.
- Во всем виноват Хромоножкин, – заявила Антошка после того, как ее удалось растолкать. – Это его идиотская побудка произвела на меня такое снотворное действие!
Она быстро собралась и отправилась к Сереге. Вся его команда сидела на склоне соседнего кургана и терпеливо ждала, когда можно будет снова приступить к работе. Рядом с курганом стояла фотографическая лестница. Антошка поправила висящую на шее фотоаппаратуру и бодро полезла вверх – со временем ее страх перед высотой уменьшился, вернее, она приучила себя просто об этом не думать. И если раньше внизу стояли не меньше шести человек, то теперь вполне хватало и двух, а иногда даже лестницу держал один Митька.
Прошло уже почти три дня с тех пор, как вернувшийся из разведки Серега обнаружил на своем участке поразительную лень и безалаберность. Все это время его работники из кожи вон лезли, чтобы искупить свою вину, и Серега даже подумывал, не пора ли ему их простить, но на всякий случай продолжал сохранять хмурый и неприступный вид. Это приводило в отчаяние Наташу Зябликову, даже начавшую подозревать, что Серега страдает от безответной любви к Кате Лесовой, – ведь только с ней одной он был более или менее приветлив. На самом же деле все объяснялось гораздо проще – Катя единственная из всех провела то памятное утро с пользой, кроме того, она хотела стать археологом и пользовалась любой возможностью расширить свои познания. Были ли у нее еще какие-то дополнительные цели – сказать сложно, однако Серега принимал все ее вопросы абсолютно всерьез и подолгу объяснял Кате разные методические тонкости. Вот и теперь, пока Антошка на своей жердочке щелкала затворами фотоаппаратов, они отделились от остальных и о чем-то тихо беседовали. Наташа придвинулась поближе, но так и не смогла разобрать ни одного слова. Впрочем, скоро фотосъемка закончилась, и все вернулись к монотонной выматывающей работе землекопов.
Перед самым перекусом в лагере появились двое мужчин из деревни. Они подошли к Алене, намазывавшей на хлеб арахисовое масло, и спросили, где можно найти начальство. Послав за Светкой Таню Борисову, Алена пригласила их присесть, но они отказались и остались стоять посередине лагеря, переминаясь с ноги на ногу и то и дело вытаскивая из карманов спички и пачку «Примы». Когда появилась Светка, они отвели ее в сторону, и стали что-то с жаром говорить. Светка слушала, кивала головой, и лицо ее становилось все более и более мрачным. Наконец, деревенские попрощались и ушли, Светка подошла к костру и спросила с едва сдерживаемым негодованием:
- Где Паша?
- Пошел в Андреевское за водой, – ответила Алена. – А что случилось?!
- Ничего.
- Как – ничего? Да на тебе лица нет!
- У меня и слов нет, – прошипела Светка. – Знаешь, что сделал этот мерзавец? Ночью в маске шатался по курганам и перепугал двух деревенских мальчишек! Это их папаши жаловаться приходили!
- Боже мой! Неужели это правда? – воскликнула Алена.
- Я его предупреждала! – закричала Светка. – Я ему десять раз говорила – еще одно замечание – и вылетишь из экспедиции! У нас и так с местными плохие отношения, а тут еще и это!
- Может, все не так уж страшно, – попыталась успокоить ее Алена, но Светка только махнула рукой и пошла советоваться с Алей.
Аля была настроена очень решительно, и сразу же высказалась за немедленное изгнание Пал Палыча. После этого уже выпустившая пар Светка начала, наоборот, склоняться к мысли о последнем и самом строгом предупреждении. Немного поспорив, они пришли к выводу, что вопрос нужно вынести на всеобщее голосование.
- Пусть вся экспедиция решает – оставлять его или нет! – настаивала Аля.
- Да-да, ты права, – соглашалась Светка, – ведь это и в самом деле нас всех касается.
Собрание было созвано сразу после обеда. Кому хватило места – расселись вокруг костра, остальные с хмурым видом стояли за их спинами. Пал Палыч не пользовался большой популярностью, но было непросто взять и вот так одним махом решить судьбу человека. Первой слово взяла Светка. Она коротко обрисовала ситуацию и рассказала о сегодняшнем визите. Второй выступила Аля, напомнившая о предупреждениях, которые неоднократно делались Пал Палычу. Потом было предложено высказываться всем желающим.
- Неужели он действительно все это сделал? – спросила Наташа Зябликова.
- Да уж, Павлуша, ты не зря прожил вчерашний вечер! – подхватил Андрюха.
- Это ж надо было такое выдумать! – поразилась Олеся Козырева.
Пал Палыч, нахохлившись, сидел на бревне. Несмотря на то, что места не хватало, с его левой и правой стороны оставалось по пять сантиметров свободного пространства.
- Не знаю, что он там вытворял нынче ночью, но дежурить с ним невозможно! – громко заявила Таня Борисова. – Он ничего не делает и все время спорит!
- Да-да, это так! – поддержали ее почти все девочки.
- А еще иногда есть очень хочется, а он не дает продуктов, – заметил Костя Тарасов.
- Ага, сразу посылает подальше, – добавил Леша Суворов.
- Да они, да я…, – не выдержал Пал Палыч. – Я ведь для вас всех стараюсь! Без меня здесь давно бы уже все растащили! Ничего бы из запасов не осталось!
- Речь сейчас не об этом, – прервала его Светка. – Ты не выполняешь свои обязанности, постоянно куда-то отлучаешься, вступаешь в конфликты с местным населением…
- Еще Павел недавно напился, – сказала Катя Лесовая.
- Ну, надо же, один человек, а сколько талантов! – включился в беседу Витька Хромоножкин.
- Да, что-то слишком много получается, – впервые в жизни согласилась с ним Антошка. – Даже завидно!
В этот момент несколько человек заговорили одновременно, и разобрать что-либо в этом шуме стало невозможно.
- Стоп! – Светка встала со своего места и подняла руку. – Голосуем! Кто за то, чтобы отправить Павла Иванченко обратно в город?
«За» были почти все девочки и большая часть мальчиков.
- Против?
Руки подняли Ромка с Димкой и Максом, Сэм и Петя Кувалдин.
- Воздержавшиеся?
Таких было всего трое – Наташа Зябликова, Жанна Иванова и Алена, которая в этот день ругала Пал Палыча больше всех, но тут не удержалась и пожалела – такое несчастное было у него лицо.
- Итак, большинством голосов Павел Иванченко исключается из состава экспедиции, – подвела итог Светка. – Собирай вещи, поедешь в город на вечернем катере.
Павлик встал, немного постоял, переводя глаза с одного лица на другое, и, сгорбившись, пошел куда-то в сторону леса. Все молча смотрели ему вслед, чувствуя какую-то странную неловкость.
- Ну что ж, он сам упорно этого добивался, – сказала Аля.
- Да, потрудился он на славу, это точно, – покачала головой Антошка.
- Эту бы энергию да на добрые дела…, – с сожалением произнесла Олеся.
В этот момент Пал Палыч скрылся из виду, и все невольно вздохнули с облегчением.
- Собрание закончено! – объявила Светка. – Постарайтесь во время перерыва отдохнуть как следует – во второй половине дня у нас будет очень много работы!
Участники экспедиции, о чем-то тихо переговариваясь, стали расходиться по палаткам.
Пал Палыч, утирая кулаком выступающие слезы, брел куда глаза глядят. Решение коллектива явилось для него полной неожиданностью – несмотря на постоянные угрозы, в их осуществление он почему-то не верил. Дойдя до берега Волги, Пал Палыч остановился и стал смотреть на Чапаевскую горку, до которой он в этом году так ни разу и не добрался.
- Значит, вот вы как, – бормотал он, – значит – выгнали... я ж для вас всех старался, а вы…
Тут он, не выдержав, громко всхлипнул. Несмотря на то, что в городе его ждали заботливые родители и полный еды холодильник, уезжать Пал Палычу не хотелось. Но делать было нечего – постояв еще немного, он пошел к себе в палатку складывать вещи.
Во второй половине дня на кургане у Лизы заканчивали убирать обвалившиеся бровки. Сохранить удалось только небольшое возвышение в самом центре, которое тут же любовно прозвали «пимпочкой». Димыч и Данила Плотников, по обыкновению, носили носилки и беседовали. Лена Степанова изредка прислушивалась к их разговору, но понять не могла ничего. Вернее, значение отдельных слов она разбирала, а вот смысл фразы от нее все время ускользал.
- Начиная со второго курса, я занимался познанием друга-субъекта, может быть, даже бессознательно, – говорил, к примеру, Данила.
- Что ж, эта штука очень полезная, – меланхолически отзывался Димыч.
- Я помню, ты объяснял мне, что имидж можно разрушить, только забившись в голову своего прообраза. Так ведь?
- Ну да, было дело…
- А вот маска – она ведь имиджу не идентична, и потому – всегда маска. От нее не избавишься!
- Ну, почему же… Если, к примеру, приложить усилия…
- Я, наконец, понял, – перебил его Данила, стремившийся поскорее выразить ускользающую мысль, – причины твоего прошлогоднего поведения! Тебе ведь издеваться над человеком вовсе не свойственно!
- Ты думаешь? – Димыч скептически посмотрел сверху вниз на кудрявую макушку приятеля.
- Нет! Ты хотел добить неорганичный мне образ. И я тебе за это очень благодарен.
- Хм-мм, – пробурчал Димыч, скрывая усмешку.
- Но только к тому времени я и сам его разгромил, потому что этот образ устарел, и был уже мне не нужен. Да, образ борца-разрушителя давно уже не актуален. Теперь я – пацифист! Только вот проклятая маска все равно дает о себе знать…
- Каким же образом? – лениво поинтересовался Димыч.
- Понимаешь, когда я осознал, что образ и реальность разошлись, я решил не переписывать прошлое, а просто взять и стать другим. И одно время казалось, что мне это даже удалось, но темная тень так и тянется за мной, так и тянется, никак не хочет меня отпускать…
- И как ты с этим справляешься?
- Ты мне помогаешь – ведь теперь твои ценности стали также и моими. Может быть, ты об этом даже и не догадывался…
- Почему же – догадывался, – заметил Димыч. – Выбор книг, музыки и так далее…
- Ну, так вот, обнаружив, что наши ценности совпадают, я стал делать попытки проникнуть в твой субъект, а ты сначала сопротивлялся, потому что знал, каким я был раньше, но потом понял, что к тебе стучится совсем другой Данила Плотников.
- Еще бы! Как уж тут не понять! – сказал Димыч.
- И я надеюсь, – заключил Данила, – сейчас все в порядке, и я могу быть полноправным субъектом, отличным от образа субъекта, который ты себе когда-то создал.
Тут очень кстати объявили перерыв, и Лена Степанова, уши которой уже начали сворачиваться в трубочки, пошла на соседний курган поболтать с Катей. Она тянулась к ней как к человеку, связанному с предметом своей страсти, и одновременно за это же ее ненавидела. Катя, которая все это прекрасно чувствовала, втайне наслаждалась своей победой и не упускала случая уколоть неудачливую соперницу. Девушки везде почти ходили вместе, постоянно шептались и пересмеивались, производя с виду впечатление самых закадычных подружек. Вот и теперь они отошли в сторонку и о чем-то оживленно заговорили.
Данила с Димычем, не замечая утраты внимательной слушательницы, присели на склон кургана, закурили и продолжили разговор. Они познакомились еще на истфаковских подготовительных курсах, но сошлись поближе только года через полтора-два, когда Димыч начал издавать на истфаке маленькую газетку под названием «Жизнь как чудо», куда Данила стал регулярно помещать разные заметки. Довольно быстро газета сделалась известной на факультете, а потом и во всем университете, и это придало членам редакции приятный статус неформальных интеллектуальных лидеров, которому Данила изо всех сил пытался соответствовать, читая умные книги и постоянно рассуждая о важных философских проблемах. Кроме газеты, Димыч еще был известен в качестве поэта и автора сценариев студенческих капустников, конкурс которых проводился в городе каждую весну. Данила во всем старался подражать своему другу. Именно под впечатлением шуточной пьески, принадлежавшей перу Димыча, и была задумана уже упоминавшаяся незавершенная трагедия в пяти действиях с прологом и эпилогом.
И все же, несмотря на постоянное тесное общение, Данила пропускал все слова и поступки Димыча через какое-то свое внутреннее сито, разбивая их на мельчайшие фрагменты и перемешивая так, что опознать что-то на выходе было невозможно. Он перетолковывал каждую фразу, то раздувая ее, то выворачивая наизнанку, то разглядывая через желтые или розовые очки. Димыч сначала пробовал с ним возиться, пытался что-то объяснять и доказывать, но потом махнул на все рукой и просто иронически наблюдал за прыжками и ужимками, предусмотрительно отстраняясь, когда Данилу начинало слишком уж заносить. Вот и теперь Димыч в разговоре отделывался междометиями и короткими репликами, а Даниле, приписывавшему ему собственные мысли, казалось, что у них происходит полноценная дружеская беседа. Впрочем, начало следующего рабочего часа вскоре положило конец этому пиру духа, так как Лиза, велевшая начинать зачистку, поставила их в разных углах, чему Димыч втайне очень обрадовался.
Витька Хромоножкин, утро которого прошло не зря, весь день потом пребывал в хорошем настроении. Андрюха его почти не подкалывал, Аля с ним советовалась, да еще и Антошки, одна ехидная усмешка которой могла толкнуть Витьку на самый необдуманный поступок, полдня не было на кургане. За обедом Лиза улыбнулась ему два раза, а во второй половине дня подошла и попросила посмотреть на площадку, посередине которой нелепо торчала старательно зачищенная прямоугольная «пимпочка».
- Как ты думаешь, перекоп разрушил погребение? – спросила она у Витьки, когда они поднялись на курган.
Витька обошел кругом «пимпочки», потер ногой желтовато-серый песок и сказал:
- По-моему, нет. По крайней мере, какая-то часть могильной ямы должна остаться целой.
- Вот и я думаю так же, в отличие от некоторых…, – Лиза с неприязнью покосилась в сторону Данилы Плотникова. – До вечера мы успеем все зафиксировать и снять остаток насыпи. И тогда точно будет видно, есть у нас погребение или нет.
- Да, думаю – успеете, – подтвердил Витька.
Вернувшись на курган к Але, Хромоножкин на радостях поймал пробегавшую мимо Антошку и попытался спустить ее вниз головой в яму, но та извернулась, укусила его за руку и пнула локтем под ребро, так что Витьке, здраво рассудившему, что полного счастья не бывает, пришлось ее тут же и отпустить. Через некоторое время Антошку позвали на участок Лизы. Она сфотографировала все, что положено, а потом на фоне «пимпочки» выстроилась вся Лизина команда. В центре стояла Лиза, рядом с ней с одной стороны – Виталик, Лена Степанова и Данила Плотников. С другой стороны – Алена с Димычем. Они положили руки друг другу на плечи и, когда Антошка крикнула: «Сы-ыырр!» – радостно улыбнулись. После этого все вместе с присоединившимися к ним Витькой и Сэмом набросились на эту самую «пимпочку» и, пиная ее ногами, минут за десять совершенно развалили. Антошка усердствовала так, что чуть не вывихнула лодыжку. Когда же остатки «пимпочки» были убраны, на плоской поверхности четко обрисовалось темно-коричневое пятно частично разрушенной могильной ямы, ориентированной с запада на восток. Лиза так этому обрадовалась, что весь вечер потом летала как на крыльях, напевая себе под нос что-то очень оптимистическое. И после того, как народ у костра стал расходиться, Витьке даже удалось уговорить ее пойти полюбоваться звездами и лунной дорожкой, длинной мерцающей полосой протянувшейся по слегка подернутой рябью реке.
Однако далеко не все в этот вечер были так же счастливы. Хотя Катя Лесовая и вставляла постоянно в разговоре с Леной Степановой реплики типа: «Андрюша мне говорил…»; «Идем мы с Андрейчиком…»; «Андрюшенька мне вчера принес….», – их отношения на самом деле были очень далеки от безоблачности. Со времени перехода общения на новый уровень прошла уже целая неделя, и первоначальный Андрюхин пыл стал понемногу угасать. Более того, где-то в глубине души Андрюха начинал чувствовать, что его обманули. Вернее, это было даже не чувством, а оттенком чувства – он смотрел на Катю и вместо привлекательной юной девицы видел завистливую склочную бабу, готовую вцепиться в глотку любому ради своего малейшего удовольствия. «Наверное, я поторопился», – непременно подумал бы Андрюха, если бы имел обыкновение думать. А так он просто сравнивал Катю с другими девочками, и ему казалось, что она им всем проигрывает. Ни ее волосы, ни ноги, ни длинная спина больше его не привлекали. И потому Андрюха старался проводить с Катей как можно меньше времени. Они перестали ходить гулять, не стояли более подолгу над рекой, прижавшись друг к другу под одной широкой, пропахшей землей и черным хлебом курткой, не обменивались заговорщическими взглядами за обедом и ужином, не уединялись за курганами во время большого перерыва для того, чтобы, вздрагивая от каждого шороха, долго и страстно целоваться. Да и приглашая Катю в свою палатку, Андрюха чувствовал не столько живой порыв, сколько опостылевшую обязанность. Вот и этим вечером он уселся около костра, всем своим видом выражая нежелание сдвигаться с места, так что Кате осталось только примоститься рядом и сделать вид, что ей очень интересно и весело.
Напротив них устроился Данила Плотников. Каждый взгляд на Катю приносил ему дополнительные страдания, но в то же время Данила не мог встать и уйти, не мог перестать горящими глазами пожирать локон, выбившийся из Катиной аккуратной прически. И его взгляд, если не считать голодных глаз Лены Степановой, был единственным, что могло в данной ситуации хоть как-то порадовать Катю. Рядом с Данилой сидел Серега Костоедов, который продолжал страдать и оттого, что так и не сумел отомстить своим обидчикам, и от непризнания своих музыкальных талантов. В этот вечер рядом с ним не было Лизы Пановой для того, чтобы утешить его приятным археологическим разговором. Наташа Зябликова и Оля Лопатина не осмеливались пока что приблизиться к предмету своих грез, ну а от всех остальных ждать утешения было бесполезно. Особенное Серегино негодование вызывала Антошка, которая не забывала при любом удобном случае подчеркнуть его скудную музыкальную одаренность. «Я должен доказать, что она не права!» – думал Серега, но никак не мог сообразить, как это сделать. Применить насилие к особе женского пола ему не дозволяло воспитание, а все остальные методы убеждения натыкались на непреодолимую Антошкину склонность к ехидству. На одно возражение Серега получал не менее десяти иронических замечаний, и уже одно это было способно вывести его из себя.
Но, конечно, самым несчастным в этот вечер был Павлик Иванченко. Собрав свой рюкзак, в половине восьмого он вышел из лагеря. До катера его провожали Жанна Иванова и Наташа Зябликова, но даже это не могло успокоить Пал Палыча. Он понуро шагал по проселочной дороге между двумя девицами, не поддаваясь ни на какие попытки утешений. Жанна даже взяла его за руку, но и это на Пал Палыча никак не подействовало. В глубине души он почему-то надеялся, что катер не появится. И когда вдалеке послышался стрекот мотора, внутри у Пал Палыча все похолодело и опустилось куда-то в пятки. Он с деланным равнодушием наблюдал, как потрепанное речное судно разворачивалось и причаливало к берегу. С таким же видимым безразличием Павлик поднялся на борт и помахал рукой Наташе с Жанной. И потом никто уже, кроме его ничего не понимающих попутчиков, не видел, как Пал Палыч закрыл лицо ладонями и так и сидел, не отнимая их, до самых Путиловских лагерей.
Наташа с Жанной помахали вслед катеру – одна платком, а другая – рукой и отправились обратно.
- По-моему, все к Павлику были крайне несправедливы, – сказала Жанна. – Он не хотел ничего плохого!
- Я тоже так думаю! – подтвердила Наташа. – Душа у него добрая, даже если и не всегда так кажется…
Они молча дошли до лагеря и присоединились к сидевшим у костра. В этот вечер гитара в основном находилась в руках у Ромки. И как раз, когда они садились на свободное место, он начал петь:
Эй, ямщик, поворачивай к черту!
Новой дорогой поедем домой!
- Хорошая песня, а Павлика все-таки очень жалко, – заметила Жанна.
- Надеюсь, он это переживет, – откликнулась Светка. – Мне его жаль, но нельзя же вести себя настолько вызывающе…
- Да, конечно, – вздохнула Наташа. – И все-таки…
В этот момент Ромка изобразил соло, так что все перестали разговаривать и полностью подчинились музыкальному ритму. В костре потрескивали березовые поленья, сверху смотрели далекие и равнодушные звезды. Антошка пошевелила палкой в костре и, вздохнув, произнесла:
- Боже мой, как я люблю смотреть на огонь!
- Ага, – отозвался Митька Полковников, – есть в этом что-то особенное…
- Мне вообще иногда хочется прыгнуть в костер и соединится со стихией огня, – сказала Олеся Козырева.
- И что же тебе мешает? – усмехнулась Антошка.
В этот момент все замолчали, потому что Ромка снова запел: Все, брат, прорвались, прямая дорожка! Вольное место, да в небе луна. Ты попридержи-ка лошадку немножко, Видишь, совсем заморилась она.
Далекое эхо словно бы нехотя вторило старательно выговариваемым Ромкой словам. Изредка от реки доносились слабые всплески, как будто кто-то решился на ночное купание. Но сидевшие у костра слышали только гитарные аккорды, которым иногда еле слышно подпевала какая-то неизвестная ночная птица. Воздух вокруг постепенно начинал светлеть, и в небе на горизонте все ширилась бледно-розовая полоса.
Нина не смогла бы даже сказать, чего конкретно боится. Страх был разлит в воздухе, и она вдыхала его с каждым новым глотком. Вместе с кислородом он впитывался в ее кровь и распространялся затем по всему организму. Избавиться от страха Нина не могла нигде. Относительным островком безопасности была палатка, но и здесь по углам таилась какая-то темно-серая тьма с подозрительным зеленоватым оттенком. Если Нина смотрела на нее, не отрывая пристального взгляда, тьма уменьшалась и делалась почти прозрачной, но стоило только отвести глаза, как она тут же возвращалась и становилась еще гуще прежнего. Смыкать веки было нельзя ни в коем случае – Нине сразу же начинало казаться, что над ней склоняется кто-то, одетый в болотно-зеленую хламиду с низко надвинутым капюшоном, из-под которого блестят огненными зрачками продолговатые нечеловеческие глаза. Снаружи осторожно трогали язычок змейки, шуршали травой, скреблись в провисшие стенки, роняли на крышу веточки и сосновые иголки…
Под Ниной были еще один спальник, служивший матрасом, дно палатки и положенные на дерн еловые лапы, но ей представлялось, что она лежит прямо на голой земле, ощущая спиной все впадины и небольшие возвышения. Земля не была спокойной. Иногда она тихо покачивалась, иногда как будто прогибалась, иногда начинала едва заметно подрагивать, и Нине чудилось, что это, стараясь выбраться наружу, под курганами шевелятся скелеты. Иногда до нее доносились легкие смешки и заунывное пение, состоящее из одного бесконечно тянущегося звука, от которого в голове у Нины мешались все мысли, а перед глазами начинали вертеться огненные круги. Пение это звало выйти наружу и присоединиться к хороводу мертвецов, кружащемуся в безжизненном лунном свете на большой поляне около проселочной дороги. Но Нина, и не выходя из палатки, могла видеть воздетые кверху костлявые руки, прозрачные одежды, желтые истончившиеся зубы и мерцавшие призывным сиянием пустые глазницы.
Она лежала в спальнике, обхватив себя руками, и, пытаясь не поддаваться этому ритму, старалась думать о чем-то другом, но ее мысли все время возвращались к бледному лунному свету и призрачным фигурам, то сходящимся, то расходящимся в своем медленном завораживающем танце. А иногда Нине вообще казалось, что она – тоже одна из них. Днем на ее истлевшее тело давит тяжелая земля, а ночью она с легкостью освобождается от этого груза и, едва касаясь верхушек влажной травы, летит на заветную поляну, чтобы встретиться там с такими же, как она, прозрачными и легкими, вечно порхающими тенями. Обычные люди их не замечают, но если случайно попадается кто-то с открытыми глазами и тонкой чувствительной кожей, способной уловить малейшие колебания ночного воздуха, то мертвецы заводят свою призывную песню и не успокаиваются до тех пор, пока этот человек, сам не понимая, что делает, не придет на поляну и не встанет покорным добровольцем в их призрачный круг. «Именно это и случилось с сыном Фирюзы Ахметовны, – думала Нина, покрываясь мелкими мурашками. – Он услышал зов, присоединился к хороводу, а все остальное – это только видимость! Конечно, он сам искал смерти, потому что каждый, кто хотя бы раз танцевал в этом лунном свете, никогда больше не сможет радоваться яркому солнцу и пению утренних птиц!»
Рядом сопели и присвистывали во сне Олеся с Жанной, но Нину эти знакомые и такие понятные звуки ничуть не успокаивали. Мир словно поделился на две части – одна была хорошо известной и привычной, там все было ясно и вполне предсказуемо, в другой же содержалась тайна, неизъяснимая и необыкновенно манящая. Нина оказалась как бы на грани двух миров, и теперь ей нужно было принять решение – остаться здесь и жить дальше в образе вполне успешной студентки истфака, почти отличницы и всезнайки, или же перейти эту грань и стать частью иного, совершенно непредсказуемого, волшебного мира. Искушение было таким сильным, что Нине приходилось, сжимая кулаки, вонзать в ладони отросшие ногти, чтобы острая тянущая боль хоть немного привела ее в чувство. Это помогало, и она забывалась прерывистым беспокойным сном, полным мучительных видений, из которых ее вырывали уже успевшие надоесть утренние звуки – удары молотка по стальному рельсу, скрипы и шорохи от движений ее соседок, доносящиеся снаружи приглушенные слова приветствий и звонкий стук ложек о металлическое дно разноцветных эмалированных мисок.
Начинался новый день, который, тем не менее, не приносил Нине никакого облегчения. Она проходила мимо курганов с таким чувством, что стоит ей только подойти поближе, положить ладонь на поросшую чабрецом и дикой клубникой поверхность, как она сразу поймет, кто похоронен под этой насыпью и кем этот человек был при жизни, а то и вообще сможет вступить с покойником в странный, почти не переводимый на наш человеческий язык, контакт. Более того, ей казалось, что мертвецы сами ищут этого контакта. Каждый вечер, направляясь к своей палатке, она видела над курганами какое-то удивительное, зовущее к себе мерцание. И ей стоило очень больших усилий, не обращая на него внимания, проскользнуть в палатку, снять отсыревшие кроссовки и, вздрагивая от малейшего шороха, заползти в свой спальник и притвориться спящей, чтобы не участвовать в обыденном вечернем разговоре Олеси и Жанны, которые подробно обсуждали каждое событие и его возможные последствия для них лично и для всей экспедиции. К примеру, вечером того дня, когда был изгнан Пал Палыч, Олеся говорила:
- Паша меня сегодня очень удивил! Это надо же – такое устроить!
- Он не хотел ничего плохого, – меланхолично возражала ей Жанна. – Все были к нему очень несправедливы.
- Значит, ты считаешь, что испортить наши отношения с местными – это хороший поступок?!
- Да ничего он не испортил! Подумаешь, перепугал каких-то мальчишек… И вообще, что они делали ночью на курганах? Наверно, пришли, чтобы поломать бровки…
- А ведь ты права…, – задумалась Олеся. – Жаль, что никому это не пришло в голову во время собрания.
- Конечно! – обрадовалась поддержке подруги Жанна. – В три часа ночи дети должны спать! Вот если бы он днем их испугал, тогда да… А так они сами виноваты – нечего ночами по курганам шататься…
Олеся немного поразмыслила и потом заметила:
- И все-таки Паша вел себя не очень хорошо. Пусть он и не виноват в истории с местными, но на кухне он работал плохо…
- Надо было перевести его на другую работу, – сказала Жанна. – В прошлом году Фирюза Ахметовна его постоянно нахваливала.
- Человек везде должен хорошо работать. И вообще, никто Пашу не заставлял идти на кухню, он сам вызвался.
- Ну, если ты так считаешь…, – соглашалась Жанна, которой было лень спорить.
- Да, считаю…, – отвечала Олеся.
Разговор на этом заканчивался, и Олеся с Жанной, наконец, успокаивались. Какое-то время снаружи еще доносились гитарные аккорды, пение, веселые голоса и звуки уверенных шагов, но потом все стихало, и Нина снова оставалась наедине со своими страхами. Больше всего она боялась даже не мертвецов, а прозрачных зеленоватых человечков, живших в зарослях около устья речки Избрижки. Мертвецы когда-то были людьми, в их действиях имелась некая потусторонняя логика, а человечки были абсолютно непонятными и оттого особенно страшными. Они были настолько прозрачными, что заметить их мог только тот, кто знал об их существовании. Сквозь полукруглые головы просвечивали речная вода и прибрежные кусты, в лунном свете злым блеском блестели маленькие глазки и острые, похожие на иголки, жадные зубки. Человечки плавно перемещались по поверхности темной воды, раздвигали заросли осоки и еле слышно хихикали. У них были тонкие ручки с кривыми пальчиками, которыми так удобно цепляться за свисающие в воду ветви и за тела неосторожных ночных купальщиков. Они были связаны с водой, которая давала им жизнь и странную тягучую силу, позволявшую быстро скользить по водной глади и замечать своими неживыми глазками любое движение на расстоянии до пяти метров от берега реки.
С этими человечками у Нины тоже установилась какая-то сверхъестественная связь. Каждую ночь они звали ее к себе. Перед ее внутренним взором возникали склоненные ветки ив и острые длинные листья осоки. Тихо журчала вода, темная настолько, что в ней даже не отражался лунный свет, и заунывно стрекотали кузнечики, навевая лишающую остатков воли сонную одурь. И нужно было лишь прийти к реке и опустить в воду холодную пустую ладонь, вокруг которой сразу же собрались бы все эти существа – то ли для того, чтобы, приникнув к дрожащей вене, высосать теплую и соленую кровь, то ли для того, чтобы просто вытянуть из тела последние остатки живого человеческого тепла, или же для того, чтобы вскарабкаться по гладкой коже и, впившись в основание шеи, проникнуть в мягкий, слегка вибрирующий мозг… Нина не понимала, что именно им нужно, и это только усиливало ее ужас перед неведомой угрозой. Даже днем теперь она старалась не приближаться к устью Избрижки, у которого левая сторона берега была крутой и поросшей короткой жесткой травкой, а правая – пологой, истоптанной копытами деревенского стада, регулярно загонявшегося сюда для водопоя вечно пьяным пастухом дядей Сашей. Коровы пили воду, а прозрачные зеленоватые человечки скользили между их мордами, иногда чуть прикасаясь к широким ритмично двигающимся ноздрям…
Однако сила речных человечков была не очень большой, и, смущая покой Нины и отравляя ее ночные часы, они были не в состоянии преодолеть инерцию настроившегося на отдых человеческого тела. Лежа в своем спальнике, Нина чувствовала себя маслом, размазанным по поверхности земли, как будто по куску черствого черного хлеба. И казалось, невозможно собрать себя заново и снова стать твердым, обернутым гладкой фольгою, продолговатым бруском. Земля тоже притягивала ее к себе и не давала встать и соединиться с существами, принадлежащими к другой стихии. Но кроме пляшущих на поляне мертвецов и скользящих по воде зеленоватых человечков были еще и странно подвижные фигуры, складывавшиеся из прохладного ночного воздуха. Они не пытались вступить в контакт, не звали к себе, а просто чуть заметно колыхались над лесом, самим фактом своего существования отменяя все привычные и умопостигаемые представления о сущем. Фигуры эти даже не вызывали у Нины страха, настолько их бытие было отличным от всех возможных человеческих понятий.
Однажды, уже забившись в спальник и почти заснув, Нина внезапно вспомнила о том, что совершенно случайно забыла свою куртку на бревне около кухонного костра. Конечно, можно было оставить ее там и забрать следующим утром на пути к умывальнику уже отсыревшей, но это значило полностью поддаться своим страхам, уступить еще один сантиметр таинственным силам, и так уже достаточно отравившим ей жизнь. И потому Нина, полежав немного в теплом спальнике, решительным жестом расстегнула пуговицы и выбралась наружу. В палатке царила мягкая и безобидная на вид полумгла. «Ничего не случится, если я не буду обращать на них никакого внимания, – подумала Нина. – И главное – нельзя бояться, потому что они питаются моим страхом». Гораздо легче было подумать, чем потом приступить к выполнению этого замысла. И все-таки Нина, надев кроссовки, отодвинула слегка запотевшую входную пленку и выбралась наружу.
Ночь была на исходе. В лагере было достаточно светло для того, чтобы можно было отчетливо различить контуры палаток, взметнувшийся вверх ствол флагштока и обвисший темно-красный флаг с намалеванными на нем, неразличимыми в темноте белыми буквами. По земле стлалась легкая туманная дымка, в овсе заунывно ухала какая-то птица, и где-то далеко за лесом по небу начинало разливаться розоватое зарево. Нина краем глаза уловила вдалеке на курганах призывное бледно-голубое мерцание, но, стараясь не обращать на него внимания, по протоптанной тропинке направилась прямо к кухне. В утреннем полумраке знакомые предметы выглядели совсем по-другому. И длинный стол под тентом, застеленный клетчатой клеенкой, и маленький столик около искривленной березы, на котором стояли несколько кружек с недопитым чаем, – все это имело вид настолько таинственный, как будто все вещи жили своей собственной жизнью, вступая в непонятную людям связь, внезапно прерванную неуместным появлением невыспавшейся, зевающей Нины.
Она сразу увидела свою куртку, одиноко свисавшую с положенного около костра бревна. В этом молочном утреннем свете, окутывавшем привычные предметы, ее куртка была совершенно лишней, похожей на никому не интересного гостя, случайно завернувшего на огонек и попавшего к самому концу веселой вечеринки. Нина подошла к потухшему костру, наклонилась и взяла свою куртку, которая, как ей показалось, с каким-то облегчением сама потянулась к ее холодным немного дрожащим пальцам. На ощупь ткань была мягкой и слегка влажной. Нина перекинула куртку через плечо и, смотря себе под ноги, быстро пошла обратно к палатке. «Э-ееей, – послышалось со стороны дороги. – Эге-ге-ге-еей!!!» Но она, не поворачивая головы, упрямо шла по тропинке прямо к своему жилищу. «К на-аа-ам!!! И-иди-ии к на-ам!!» – продолжали выпевать тонкие голоса. Нина заткнула уши. Справа от нее на самом краю лагеря замаячила какая-то неясная тень. Нина ускорила шаги и, дойдя до палатки, быстро юркнула в предбанник, сбросила кроссовки, ужом заползла внутрь и, отбросив куртку, с головой спряталась в спальник. Словно порыв ветра пронесся снаружи, покачнул палатку и заставил тяжело вздохнуть нависавшие над нею ветви большой березы. Но Нине было уже все равно. Свернувшись клубочком, она закрыла глаза и словно провалилась в темную бархатистую субстанцию, пронизанную слабым мерцанием далеких и равнодушных, ничего не понимающих в человеческих делах звезд.
Это невинное замечание послужило последней каплей. Серега развел руки в стороны и завопил:
- Вставай! А то я тебе по голове ударю!
- Только попробуй! – лениво возразила ничуть не испугавшаяся Антошка. – Я тогда буду на весь лагерь матом ругаться!
- Бей!!! – закричал из своей палатки Илья Алехин.
Неожиданная поддержка Серегу почему-то смутила и, поворчав еще немного, он убрался восвояси. Антошка покрутила пальцем у виска и перевернулась на другой бок. Насильственные меры всегда вызывали у нее реакцию, прямо противоположную желаемой. Еще вечером она собиралась встать пораньше и заняться приведением в порядок своих записей по фотографиям, но теперь об этом не могло быть и речи. «Потом сделаю, – подумала она, закрывая глаза. – В обеденный перерыв или после ужина, или еще позже когда-нибудь…».
Этот день для 88-го кургана был решающим – наконец-то они должны были узнать, что содержится в наполовину разрушенном перекопом погребении. Сразу после завтрака вся команда, вооружившись ножами и совочками, собралась на раскопе, но к зачистке Лиза допустила только Алену с Леной Степановой. К ним еще присоединились Светка и Витька Хромоножкин, который, конечно, не мог упустить двух таких выдающихся возможностей – продемонстрировать свою археологическую квалификацию и подольше побыть рядом с любимой женщиной. Второе желание, может быть, и польстило бы Лизе, если бы Витька с самого начала не ухитрился вывести ее из себя парой-тройкой реплик по поводу неправильной методики. В присутствии Светки Лизе приходилось сдерживаться и вместо того, чтобы прямо послать Витьку подальше, она ограничивалась только холодно-убийственными взглядами, которых Хромоножкин, упивавшийся своими познаниями, даже не замечал. Впрочем, вскоре все посторонние мысли были отброшены – Светкин совок наткнулся на какую-то твердую поверхность, после осторожного раскапывания оказавшуюся правой височной костью достаточно неплохо сохранившегося черепа. После этого началась филигранная работа по расчистке погребения.
Пока девочки трудились над скелетом, мальчики были предоставлены самим себе. Виталик пошел на 26-й курган помогать Илье Алехину, а Димыч с Данилой уселись на травке и завели обычную беседу. В этот день Данила был настроен более чем пессимистически – накануне он, набравшись смелости, все-таки подошел к Кате, пригласил прогуляться и получил решительный отказ. «С ума, что ли, сошел, Плотников? – возмутилась Катя и добавила: – Никуда я не пойду на ночь глядя!» Она состроила на лице брезгливую гримаску, подошла к своей палатке и изо всех сил дернула змейку, так что та даже завизжала. Даниле осталось только пару секунд полюбоваться склоненной фигуркой, тяжело вздохнуть и отправиться измерять шагами избрижские окрестности.
На самом деле более неудачного момента для подобного приглашения Данила не мог бы выбрать, даже если бы очень постарался. В этот вечер Катя была до глубины души оскорблена поведением Андрюхи, который вместо того, чтобы пойти с ней погулять или уединиться в палатке, продолжал безмятежно сидеть у костра и с необыкновенным энтузиазмом распевать песни. Ни на завлекательные похлопывания по рукаву штормовки, ни на прозрачные намеки, ни на прямые просьбы он не реагировал. Дело довершил вопросительно-торжествующий взгляд Лены Степановой, которым она одарила свою подругу, когда та заявила, что идет спать. Данила Плотников со своим несвоевременным предложением как раз и попался Кате по дороге от костра. Впрочем, потом она пожалела, что поступила с ним так резко и решила попробовать как-нибудь загладить этот эпизод. Но пока что для этого все не представлялось удобного случая, тем более, что во время рабочего дня Кате так много нужно было спросить у Сереги Костоедова, что ни на кого другого у нее просто не оставалось сил и времени. Понаблюдав за трогательной сценкой объяснения того, как нужно правильно держать лопату при зачистке, Данила повернулся к Димычу и произнес:
- Скажи, не случалось ли тебе в период поисков истины и идеала высказывать в разговорах с близкими людьми идеи, которым ты не верил и которые по духу вообще не были твоими?
Димыч от неожиданности поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся. Не дожидаясь ответа, Данила продолжил:
- Не смотрел ли ты на сказанное тобой свысока, зная, что можешь в угоду красивой фразе перевернуть все ее содержимое? Подать одну и ту же мысль, как будто она происходит сразу из двух источников?
- Э-ээ, – выдавил из себя Димыч, – понимаешь ли, Данила…
- Мне кажется, что со мной теперь стало происходить то же самое. Люди всегда и во всем повторяют путь своих предшественников… Это действительно и для физиологии, и для социологии. Вот только любовь…, – тут Данила вздохнул и на мгновение задумался. – Любят все-таки действительно по-своему.
- Ну, я не думаю…, – начал было отвечать ему Димыч, но Данила снова его перебил:
- Я уверен, что ты все это знаешь! Только ты считаешь меня отличным от себя и поэтому не желаешь признавать этого сходства. А ведь я сейчас играю те же роли, которые когда-то играл ты. Конечно, в большей степени двигало тобой социальное, то есть приобретенное. Но ведь и мной двигает ныне то же самое, понимаешь? Хотя я приобрел совсем не то, что хотел бы приобрести, но ведь оно есть и оно вступает в дело, мешая мне жить и работать...
- По-моему, ты все слишком усложняешь, – отозвался Димыч, но Данила нетерпеливо махнул рукой:
- Погоди, дай закончить мысль! Так вот, я всегда жил по принципу «не сотвори себе кумира», стремился к слиянию объекта-абсолюта и субъекта-человека. Потому что иначе замедляется рефлекторная деятельность мозга, и тобой начинают управлять исключительно чувства и эмоции. Ты знаешь мое отношение к женщинам… Самое страшное для меня всегда было – втюриться по уши и стать управляемым, как машина…
- Так что же, совсем не любить, что ли? – спросил Димыч.
- Надо себя останавливать, пытаться как-то ограничивать. Хотя, конечно, какие уж тут самоограничения… Когда-то я был счастлив относительным дураком, теперь же меня словно стена какая-то отделяет от мира. И в то же время жить просто так я уже не смогу. Что же мне теперь делать, Дима?
- Где делать? То есть – в каком смысле – делать?
- Как же мне возвратиться в мир? Только ты можешь мне помочь – мы ведь прошли общую школу…
- Ну, попробуй жить, не играя…
- Видишь ли, – взмахнул рукой Данила, – искусственное начало естественной жизни – это ведь тоже будет игра. Я ужасно запутался и не знаю, что мне с этим делать! Как будто сам на себя накинул сеть.
- Гм-мм, – пробормотал Димыч, – если честно, не совсем понимаю…
- Я и сам себя иногда не понимаю. Да и вообще, конечно, понять человека можно только в целом, а причины действий до конца так и останутся неясными. Но тут-то все просто – дело в женщине.
- А-а-аа!!! – обрадовался Димыч, для которого в приведенной выше речи наконец забрезжил какой-то смысл. – Кажется, начинаю понимать!
Данила еще раз покосился в сторону Серегиного кургана и с трагической ноткой в голосе заметил:
- Причина всего в Еве, то есть, конечно, – Софии, потому что в ней одной соединились и ум, и красота, и чистота, и способность к глубочайшим мистическим прозрениям…
- Да ну?! – удивился Димыч, который при всем желании не смог бы приложить подобное описание ни к одной из общих знакомых. – И где же ты ее нашел?
- Бог мой, как же я перед нею виноват! – воскликнул Данила, пропустивший вопрос мимо ушей. – Я унижал ее невыносимыми беседами о роли женщины в обществе, и все только из страха перед отказом или холодным отстраненным молчанием. Разумеется, все это только инстинктивная защита, но как ей это объяснить?!
- Ну, попробуй с ней поговорить …
- Не могу простить себе одного случая, – продолжал Данила, который по своему обыкновению к словам собеседника почти не прислушивался. – Однажды я пришел к ней очень злой, нагрубил и запретил идти куда-то, куда она хотела. А она, понимаешь, ничуть не обиделась и даже предложила мне выпить чаю! В тот вечер я читал ей Оскара Уайльда, а она сказала: «Убери книгу, она не для тебя!» Может, и правда – нельзя отыскивать красоту в пороке?
- Что касается Уайльда, – сказал Димыч, – то я не думаю…
- Меня очень тяготят и волнуют эти отношения…, – опять прервал его Данила. – Не знаю, что мне делать… Надо что-то сломать в себе, чтобы вернуться в мир и перестать строить защитную стену перед любимой женщиной. Только вот – что?! Посоветуй!
В этот момент Светка громко вскрикнула:
- Гривна! Я нашла гривну!
Димыч с Данилой побросали окурки и побежали на курган. Светка сидела на корточках и показывала кисточкой на кусок грязного металла, изогнутый в виде полукруга. В ее глазах светился неземной восторг.
- Гривна! Серебряная гривна! Я нашла серебряную гривну! – не в силах остановиться, все повторяла она.
Весть о том, что в 88-м кургане найдено богатое погребение, быстро разнеслась по остальным раскопам. И потому, чтобы народ не приходил туда поодиночке, было решено перед обедом устроить сразу для всех одну большую экскурсию. К этому времени скелет, вернее, его остатки, потому что сохранились только череп, позвонки и кости левой руки, вместе со всем погребальным инвентарем был уже полностью расчищен, сфотографирован и зачерчен. Участники экспедиции столпились на площадке. Светка потребовала, чтобы первокурсники были пропущены вперед, и, когда это было исполнено, начала объяснять:
- Как видите, это женское погребение. Оно наполовину разрушено относительно недавним перекопом. Умершая была положена головой на запад. Хоронили ее на специальной выжженной площадке – таким образом земля предварительно очищалась огнем. Вот это и это, – Светка дотронулась линейкой до небольших кусков дерева, лежавших поверх костей, – остатки колоды или гроба, что именно, определим позднее. Головной убор был украшен височными кольцами, по три штуки с каждой стороны, – линейка прикоснулась к скрученной в кольцо зеленоватой и черной проволоке, концы которой были как будто завязаны узлом, – два из них – бронзовые, а одно – серебряное. На шее у покойницы была надета серебряная гривна с орнаментом из двух рядов треугольников, вершинами обращенных друг к другу. Орнамент этот называется «волчий зуб». А вот это, – Светка показала на продолговатую ржавую железку около левой плечевой кости, – однолезвийный железный нож. Насколько мы смогли рассмотреть, у него была деревянная рукоятка со специальным проволочным кольцом, при помощи которого этот нож крепился к одежде. Но самое удивительное не это – как видите, погребение просто усыпано бусами! Потом мы их посчитаем и постараемся восстановить целые низки, но уже и сейчас понятно, что покойница была очень состоятельным человеком, потому что иначе было бы просто не собрать такое великолепное ожерелье!
- Великолепное? – фыркнула Наташа Зябликова. – Да я бы ни за что такое не надела!
Однако под строгим взглядом Сереги Костоедова она тут же присмирела и поспешила спрятаться за спины однокурсников. Впрочем, действительно, на взгляд непосвященного бусины были одинаково грязными и невзрачными и друг от друга совершенно ничем не отличались. Светка наклонилась и подняла две из них:
- Вот посмотрите – это призматическая сердоликовая бусина, а это –золотостеклянная.
- Неужели – настоящее золото? – удивленно спросила Оля Лопатина.
- Да, только очень и очень тонкое. Делали их в Византии следующим образом: стеклянную трубочку обвивали золотой фольгой, а сверху накладывали еще один слой стекла. Конечно, проведя много веков в земле, золотостеклянные бусы утратили свой прежний вид, но уверяю вас, когда-то это ожерелье было очень красивым.
- А как датируется это погребение? – спросил Виталик Комаров.
- Мы тут прикинули, примерно первой половиной – серединой XI века, – сказала Светка. – Но потом дата будет уточняться.
- Какой серединой?! – вмешался Витька Хромоножкин. – Не позднее первой четверти! Посмотри на это, – он поднял с земли и поднес к Светкиному носу какую-то мелкую пыльную частичку. – Такой бисер изготовлялся только в конце Х – начале XI века!
- А может, ожерелье было частью погребального костюма и лет двадцать пролежало в сундуке, – заметила Аля. – Гривны такого типа, к примеру, были распространены на протяжении всего XI века. Мы не можем делать окончательных выводов, пока исследование не закончено.
- Какая чепуха! Первая четверть и ни десятилетием больше! – вскричал Хромоножкин. – Я прав, вот увидите!
Губы Лизы, которая стояла рядом со Светкой, свела какая-то судорога. Метнув в сторону Витьки взгляд, не обещавший тому ничего хорошего, Лиза посчитала в уме до десяти и потом с усилием произнесла:
- Мы все уточним, когда будем писать отчет. А теперь что нужно делать, Света?
- Закроем скелет бумагой, пусть кто-нибудь останется и покараулит, – распорядилась Светка. – Начнем снимать сразу после обеда. Ну а вечером устроим праздник! Такие находки нужно отметить!
Эта идея вызвала всеобщее одобрение, и, оставив на кургане Сэма с Виталиком, народ отправился обедать. Настроение у всех было приподнятым, и только Лиза была полна глухой холодной ярости, которой во всю вторую половину дня так и не нашлось никакого применения. После обеда они осторожно разобрали погребение, упаковали в отдельные пакеты вещи и кости, самое ценное отнесли в начальническую палатку, а все остальное сложили в коробку, стоявшую в камералке. Лизе приходилось быть очень внимательной и аккуратной в то время, как ей хотелось на кого-нибудь накричать или вообще стукнуть по голове лопатой Данилу Плотникова, который в этот день как назло казался особенно неуклюжим и неповоротливым и даже один раз чуть было не наступил на хрупкие фаланги пальцев и так плохо сохранившейся левой кисти. Однако когда этот же Данила неожиданно подошел к Лизе после ужина и попросил пойти с ним прогуляться, потому что ему нужно спросить у нее что-то очень важное, Лиза согласилась, практически не раздумывая. Прогулка была назначена на время окончания вечернего мероприятия, на котором им обоим, конечно же, нельзя было не присутствовать.
Часа через два после ужина все участники экспедиции снова собрались на кухне и расселись вокруг стола, на котором уже кипел знаменитый экспедиционный самовар. В те времена, когда экспедицию возглавляла Фирюза Ахметовна, самовар хранился у нее в палатке, и каждый вечер для того, чтобы его поставить, она вызывала к себе доверенного мальчика. Потом в палатку по очереди приглашались те участники экспедиции, с которыми ей было нужно поговорить. Называлось это «пойти в Фирюзе на чашку чая» и означало милостивое отношение, различные степени которого определялись видами угощения – кому-то доставались карамельки, кому-то – варенье, ну а кому-то – засохшие баранки. Чаще всего к Фирюзе на чашку чая ходили Светка и Толик Древлянский, но и Аля, и Серега, и даже Антошка в свое время полурастаявших карамелек все-таки удостаивались… Нынешнее чаепитие, конечно, ничем не напоминало тех памятных посиделок у Фирюзы. На радостях Светка с Алей опустошили не только продовольственную палатку, но и заветный ящичек, и потому на столе были и вкусные сухари, и рассыпчатое печенье, и даже шоколадные конфеты. Более того, были даже открыты две бутылки шампанского, и каждому досталось по глотку шипучей, обжигающей нёбо и веселящей душу жидкости.
Сидя у самовара, Светка беседовала с Лизой о том, что нужно будет сделать по приезде в город. В перспективе вырисовывались несколько интересных статьей и докладов на конференциях. Чуть подальше Аля спорила с Хромоножкиным по поводу датировки черного бисера. Витька наседал с необыкновенным жаром, но Аля держалась твердо, и ей удалось почти на все его аргументы найти возражения. Каждый раз, когда Витька повышал голос, Лиза незаметно морщилась. Ей очень хотелось как-то Витьку уязвить, и наконец такая возможность представилась. После завершения чаепития, когда дежурные уже вытирали стол и мыли посуду, Витька, довольный благоприятным, по его мнению, исходом спора, подошел к Лизе и сказал, радостно улыбаясь:
- Отличный курган! Прекрасные находки! Это надо отметить!
- Только что отметили, – процедила сквозь зубы Лиза.
- Разве это значит – отметить?! – пренебрежительно махнул рукой Витька. – Пойдем ко мне – у меня есть кое-что получше какого-то дрянного шампанского! А потом – погуляем! Ну что, пошли, а?!
- Извини, Витенька, – почти пропела Лиза, – но у Данилы Плотникова ко мне какое-то дело, и я обещала с ним поговорить сегодня вечером, то есть прямо сейчас…
- С кем? С кем?!! – оторопел не поверивший своим ушам Хромоножкин.
- С Данилой Плотниковым, – спокойно подтвердила Лиза. – Это мой однокурсник. Разве не знаешь? Он на моем кургане работает.
- С Данилой?! Плотниковым?!! – завопил Витька. – С этим – Плотниковым?!!
- А что, есть какой-то другой? – передернула плечами Лиза. – Вон, он мне уже знаки делает, так что я пошла. Пока, Витечка, увидимся за завтраком!
Лиза поднялась на цыпочки, чмокнула Витьку Хромоножкина в побелевшую щеку и, взяв под руку Данилу Плотникова, вместе с ним растворилась в темноте. Витька дышал так тяжело, как будто только что взбежал вверх по лестнице на восьмой этаж преподавательского общежития, где ему удалось правдами и неправдами выхлопотать себе комнату. В глазах у него мелькали какие-то непонятные черные точки. Кулаки сжимались и разжимались, словно Витьке страшно хотелось кого-нибудь придушить, только он никак не мог решить, кого – любимую женщину или змея подколодного Данилу Плотникова. Сообразив, однако, что устраивать публичные сцены ревности ему не с руки, Витька клятвенно пообещал себе сполна расплатиться с обоими и побрел в свою палатку, чтобы в одиночестве подкрепиться спрятанным там коньяком, являющимся, по мнению многих, наилучшим средством от душевных травм.
Между тем Лиза, как только Витька скрылся из виду, сразу же выпустила руку Данилы, отошла от него на приличное расстояние и крайне недовольным голосом спросила:
- Ну и что? Чего тебе от меня нужно, Плотников?
- Лизанька, извини, что побеспокоил, – забормотал Данила. – Извини, но мне очень-очень надо с тобой поговорить… Я решил в корне поменять свою жизнь и хочу с тобой посоветоваться.
- О чем?
- Это очень важно, но я не могу говорить об этом здесь, почти в лагере. Давай дойдем до дуба Болконского.
- Зачем?
- Пойми, мне это очень нужно! – почти умолял Данила. – Там особое место – мне будет легче сказать тебе то, что я должен тебе сказать!
Поразмыслив немного, Лиза согласилась. Конечно, беседы с Данилой Плотниковым никогда не входили в число ее излюбленных занятий, но и вот так сразу возвращаться в лагерь тоже было нельзя. И потому она вздохнула и молча пошла по дороге в сторону села Андреевского. Данила, рассыпаясь в благодарностях, шагал рядом с ней. Лиза нравилась ему еще с первого курса, и в свое время он даже пробовал к ней подъехать, но получил решительный отпор и с тех пор предпочитал любоваться ее изящным лицом и пышными вьющимися волосами на расстоянии. Не говоря уже о том, что Витька Хромоножкин – официальный Лизин ухажер – славился характером на редкость мстительным и вспыльчивым. Но в этот раз у Данилы был вполне приличный повод для того, чтобы уединиться с симпатичной девушкой. Он хотел поговорить с ней как с человеком, выбравшим археологию в качестве своей будущей профессии. Не совсем понятно, конечно, зачем для этого нужно было вести эту самую девушку в полночь к известному дубу, но, вероятно, у Данилы были на это свои особые мистические причины. Может быть, этот дуб должен был осенить своим авторитетом или еще как-то повлиять на его решение. Как бы там ни было, до назначенного места Данила не проронил ни слова, если не считать нескольких скупых замечаний по поводу завтрашней погоды, на которые Лиза ему даже не отвечала. Наконец, они дошли до дуба. Данила встал напротив Лизы, гордо выпрямился и, простирая руки в сторону заката, от которого осталась одна тонкая розовато-желтая полоса, громко возгласил:
- Лиза! Я вдруг подумал – почему бы мне не стать археологом?!
- Кем-кем? – вздрогнула от неожиданности его спутница.
- Настоящим археологом! – повторил Данила. – Я чувствую, что меня с неодолимой силой влечет к земле!
- К земле?!
- Да! К земле! Археолог связан с землей. Это единственный историк, который приносит материальную пользу. Все остальные – бездельники! А я не хочу быть бездельником! Понимаешь?
- Ну, знаешь ли, – сказала Лиза, – по-моему, ты преувеличиваешь.
- И, кроме того, – продолжал Данила, – земля – это великая сила, с которой хочется связать свою жизнь или часть ее.
- Часть? – переспросила Лиза. – Какую часть? Извини, но я тебя не понимаю.
- Лучшую! Я хочу отдать земле – этой великой матери – все свои силы! Посвятить ей всю свою жизнь.
- Хорошо, – недовольно поморщилась Лиза. – Хочешь посвятить – так посвяти. А я тут при чем?
- А с тобой я хочу посоветоваться, стоит мне переходить к Фирюзе или нет. И чем лучше у нее заняться, какое направление выбрать.
- Ну, я не знаю, – протянула Лиза. – Сам подумай. Это все так непросто… Нужно сначала все как следует обдумать и взвесить…
- И еще вот какая мысль приходит мне в голову: археология – это учение, пожирающее своих служителей. Они должны отдать ей все – все, что имеют, и все, что хотят иметь. Я не уверен, что я к этому готов. Я боюсь, что наука выбьет из меня остатки романтики, и я стану непробиваемым упрямым сухарем.
- Да ну?! – Лиза не удержалась от легкого смешка, но Данила, не обращая на него внимания, продолжил:
- И еще я заметил одну странную вещь – среди археологов нет ни одного счастливого и даже душевно спокойного человека. Туда приходят только те, у кого есть какие-то неполадки в судьбе. Вот и ты, я сегодня заметил, тоже…
- Что – тоже? – вскинулась Лиза.
- Ну, вот… Не слишком-то счастлива…
- А вот это, Плотников, не твоего ума дело!
- Но почему? Быть может, я мог бы тебе как-то помочь…
- Помочь?! – почти прошипела Лиза. – Спасибо, не надо! Все! Я возвращаюсь!
Она гордо развернулась и с видом китайской принцессы, оскорбленной в лучших чувствах, пошла в сторону лагеря. Данила постоял немного, посмотрел на звезды, на приветливые желтые огоньки в окнах деревенских домов, вздохнул и отправился туда же. Тайная надежда, в которой он не смел признаться даже самому себе, снискать благосклонность Лизы и тем самым отплатить изменнице Катерине растаяла как дым. Надо было придумывать что-то другое, но пока что ничего существенного не приходило в его голову, до отказа заполненную глубокими мыслями и мистическими прозрениями. «Ничего, я обязательно изобрету что-нибудь», – решил Данила. Он остановился на пару минут, чтобы закурить, а потом свернул на дорожку, ведущую к берегу Волги. Этой ночью ему предстояло пройти еще несколько километров.
В этот момент Витька Хромоножкин снова вылезал из своей палатки. Выпив коньяку и как следует поразмыслив, он пришел к выводу, что ни одна женщина в здравом уме и твердой памяти не станет принимать знаки внимания от Данилы Плотникова, и, значит, все это Лиза сделала исключительно назло ему, Витьке. «Выходит, я ей небезразличен! – тайно ликовал в душе совершенно успокоившийся Хромоножкин. – Выходит, у нас все в порядке! И завтра мы непременно помиримся!» Мысль эта еще больше улучшила Витькино настроение. Снаружи ему сразу на глаза попалась Антошка, которая стояла посередине лагеря и о чем-то оживленно беседовала с Олей Лопатиной. Даже не пытаясь выразить словами мысль, промелькнувшую в мозгу едва уловимой тенью, Витька начал осторожно к ним подкрадываться. Минута отчаянной возни и сдавленных криков, и вот уже Витька направляется к костру, без видимых усилий держа в своих руках что-то тяжелое.
Этим вечером большая часть участников экспедиции сидела вокруг огня и играла в мафию. Всем было так весело, что не хотелось расходиться. Однако когда внезапно появился Хромоножкин с Антошкой, висевшей в его руках вниз головой, игра немедленно прервалась. Антошка была абсолютно спокойной, как будто в ее положении не было ничего особенного. Руки она скрестила на груди, и на лице у нее было выражение невозмутимое и почти безмятежное, как у индейского вождя, случайно попавшего в плен. Напряжение выдавали только дрожащие ресницы и красные щеки. Воцарилось молчание, прерываемое еле слышным шорохом – это начал подниматься со своего места Митька Полковников. Легко перешагнув через сидящих, Хромоножкин подошел к самому костру и поместил Антошку прямо над огнем.
- Ну что, Антонина, – с непередаваемым удовлетворением произнес он, – давай – кричи! Умоляй меня о пощаде!
Пораженные до глубины души присутствующие безмолвствовали. Митька поднялся на ноги, но не знал теперь, что делать дальше. Слышался только треск от горящих поленьев, да откуда-то со стороны курганов доносился приглушенный смех.
- Ну, что же ты – кричи! – повторил Хромоножкин.
В ответ Антошка презрительно усмехнулась и сказала:
- А спорим, что ты не бросишь меня в костер?
Витька на мгновение оцепенел, потом тихо хихикнул и подтвердил:
- Да, это правда – не брошу!
У всех невольно вырвался вздох облегчения. Витька отошел от костра, поставил Антошку на ноги и, отмахнувшись от Митьки Полковникова, который все-таки хотел дать ему в глаз, пошел куда-то в темноту, оставляя после себя возмущенный ропот коллег. Антошка сделала несколько глубоких вдохов, о чем-то пошепталась с Алей и тоже скрылась в неизвестном направлении. В этот вечер в мафию больше не играли.
Примерно через полчаса в Антошкиной палатке, где Лизы все еще не было, состоялось экстренное заседание ордена гуманистов. На нем присутствовали Аля, Антошка, Сэм, Митька и бутылка крымского портвейна, из-за которой не стали звать Таню Борисову – еще одного члена ордена.
- Не будем оказывать на первокурсников дурного влияния, – сказала Аля.
- Ага! Успеют еще! – согласилась с ней Антошка.
На повестке дня стоял один-единственный вопрос – отмщение совершенно распоясавшемуся Витьке Хромоножкину. Больше всех возмущался Митька Полковников, которому тогда у костра не удалось прямым путем выразить свое негодование.
- Это не лезет ни в какие ворота! – говорил он. – Три дня этот мерзавец в Избрижье и уже всех достал!
- Ага, способности просто феноменальные! – откликнулась Антошка. – Одного такого способного мы недавно выставили. Может, теперь пришла очередь Хромоножкина?
- Не думаю, что Светка на это согласится, – заметила Аля. – Хотя она Витьку и не очень любит, но в среде археологов у него есть определенные вес и авторитет.
- Плевал я на его авторитет! – воскликнул Митька. – Сейчас пойду и набью ему морду!
- Ну, к чему такие крайности? – поморщилась Аля.
- Люблю бить длинных – они долго падают! – не унимался Митька.
- Действительно, можно придумать что-то поинтереснее, – поддержала Алю Антошка. – Тем более, что дать Витьке в глаз мы всегда успеем.
- Давайте уроним ему палатку, – предложил до сих пор молчавший Сэм.
- Уже было, – покачала головой Антошка. – А жаль, идея хороша!
- А может, вообще ее снять и унести? – развил свою мысль Сэм.
- У меня есть идея получше, – сказала Аля. – Только для нее нужно, чтобы Вити в палатке не было.
- Сейчас проверю! – заявил Сэм и на пару минут исчез. Вернувшись, он с удовольствием подтвердил:
- Да, его там нет. И поблизости тоже не видать!
- Тогда вот что – нам нужны сосновые иголки, шишки и сахар.
- Сахар-то зачем?! – удивилась Антошка.
- Иголки с шишками засунем ему в спальник, а сахар насыплем в сапоги. За ночь туда наползут муравьи. Они маленькие, но зато кусаются очень больно.
- Отличная мысль! – восхитилась Антошка. – Я бы до такого никогда не додумалась!
- Ну, ты даешь, Алька! – несколько даже опешил Сэм, у которого на самом деле было очень доброе сердце – недаром вчера он голосовал против изгнания Пал Палыча. – Неужели тебе совсем его не жалко?!
- Мне, как настоящему гуманисту, никого не жалко, тем более – Хромоножкина, – твердо ответила Аля. – Ну что, пошли?
Вся операция заняла около получаса, после чего члены ордена вновь собрались вокруг недопитой бутылки портвейна. Лизы в палатке по-прежнему не было.
- Гуманизм – это единственное учение, которое позволяет выработать верное отношение к миру, – заметила Аля. – Только истинный гуманист может избавить человечество от страданий.
- При помощи ядерной бомбы! – усмехнулась Антошка.
- Ядерной бомбы или еще каких человеколюбивых средств – неважно! Важно, чтобы люди привыкли к простой мысли о том, что жизнь не состоит из одних удовольствий.
- Так она и не состоит! – подтвердила Антошка. – По-моему, это очевидно!
- Да, только мало кто это понимает. Человек, в сущности, устроен очень просто и даже примитивно…
- Э-ээ! – встрял в разговор Митька. – Давайте уже, разливайте! Хватит философии!
Антошка пожала плечами, переглянулась с Алей и протянула руку к бутылке.
Данила Плотников, побродив по берегу, зашел в лагерь за гитарой. Душа просила песен, желала в сладостных звуках излить свою тоску и боль, но у костра в это время никого уже не было. Тогда Данила отправился на привычное место – высокий мыс при впадении в Волгу речки Избрижки. Ночь была сырой. От реки белой пеленой поднимался плотный влажный туман, уже наполовину скрывший тропинку, идущую от низкого берега к вершине мыса. Данила постоял немного, отыскивая в памяти слова, наиболее подходящие к случаю, и, наконец, запел: Спят курганы темные, солнцем опаленные, И туманы белые ходят чередой…
Словно дрожь пробежала по ровной туманной поверхности. Заколыхались ветки прибрежных кустов и на мгновение перестали трещать кузнечики и петь ночные птицы. Но Данила, не обращая на это никакого внимания, продолжал все с тем же пафосным надрывом старательно выговаривать: Через рощи шумные и поля зеленые Вышел в степь донецкую парень молодой.
В таком вот меланхолическом настроении Витька разделся, залез в свой спальник и приготовился заснуть. Через некоторое время он с удивлением понял, что не может этого сделать. Стоило ему закрыть глаза, как тело начинали колоть какие-то крошечные иголки. Сначала Хромоножкин подумал, что ему померещилось, но тут, когда он вытягивал руку, что-то больно вцепилось в его большой палец. Витька зажег спичку, поднес ладонь к глазам и увидел сухую сосновую иголку, по которой бежал маленький коричневый муравей. Очевидно, во время выполнения гуманистической акции Алина идея была расширена, и песок помещен не только в сапоги Хромоножкина, но и рассыпан прямо в спальнике. События этого вечера так измотали Витьку, что у него не было сил даже разозлиться по-настоящему. Он вылез из спальника, стряхнул с себя муравьев, вытащил вкладыш, бросил в угол и залез обратно. Но сон все равно не приходил. Тогда Витька протянул руку в изголовье, достал из сумки фляжку с коньяком и сделал большой глоток. Телу стало тепло, в голове начал клубиться приятный туман. «Завтра, да, я разберусь со всеми завтра…», – подумал Витька и расслабленно улыбнулся, представив себе в красках процесс наказания врагов. После этого ему все-таки удалось заснуть.
Наутро примерно минут за пятнадцать до официального подъема Витька Хромоножкин вышел из своей палатки и направился к умывальнику. По дороге он встретил Серегу Костоедова, который жаждал повторить вчерашний подвиг и уже успел вооружиться крышками. Витька расстроился было при виде конкурента, но, быстро сообразив, что от них двоих шума будет гораздо больше, пошел в камералку за тазиками. В этот день побудка превзошла все человеческие представления. Пока Витька один раз ударял тазом о таз, Серега успевал два раза стукнуть крышками. Получалась даже какая-то незамысловатая мелодия, которая, впрочем, никому в лагере не понравилась. Особенно страдал Данила Плотников, тонкий музыкальный слух которого невероятно оскорбляла эта жуткая какофония. Антошка заткнула уши и натянула на голову одеяло, твердо решив не поддаваться на провокацию. А вот Лиза лежала в своем спальнике и чему-то неопределенно улыбалась. То ли ей было приятно вспоминать вчерашнюю беседу с Ильей, то ли просто нравилось выводить из себя влюбленного и самодовольного Витьку и созерцать потом производимые им разрушения. Как бы там ни было, этот день должен был стать ее последним днем в экспедиции – на кургане осталось только зачистить и сфотографировать материк.
Когда Лизина команда после завтрака собралась на своем кургане, настроение у всех было довольно подавленным. За две недели они не только сработались, но даже как-то сроднились друг с другом, привыкли угадывать чужое настроение, примерять к нему свое, вовремя подавать реплики и сглаживать острые углы. Все это время они жили одной надеждой – найти богатое погребение. И вот погребение найдено, курган раскопан, и что же дальше?
- Ты к кому думаешь теперь пойти работать? – спросил Данила у Димыча, когда они, взяв короткие квадратные лопаты, приступили к зачистке материка. – Светлана говорила, что может перевести нас к Илье или к Сергею Костоедову.
- Наверно, лучше к Илье, – отозвался Димыч. – Все-таки свой человек, однокурсник.
- Значит, к Илье! – заключил Данила и добавил:
- Нам нужно держаться вместе, потому что у меня вдруг появилась одна интересная мысль…
- Какая мысль? – слегка забеспокоился Димыч.
- Помнишь, я тебе рассказывал о своем замысле – написать трагедию из жизни истфака в пяти действиях с прологом и эпилогом?
- Да, кажется, что-то припоминаю, – осторожно заметил Димыч, у которого внезапно возникло неприятное предчувствие.
- Так вот, я тут подумал – а почему бы нам не написать ее совместно?! Начало у меня уже есть. Называется «Пролог на небесах».
- «Пролог на небесах»?!
- Ну да, по-моему, хорошее название. Разве нет?
- Ага, – буркнул Димыч, – просто замечательное. А главное – очень свежее!
- Да, – скромно улыбнулся Данила, – оно актуальное, и звучит очень злободневно, намекая на все эти перестановки в наших учебных программах. Так вот, работать над трагедией мы можем начать прямо здесь, в экспедиции. Жаль, что я не сообразил этого раньше, мы бы уже половину сделали, как минимум!
Сначала Димыч хотел прямо послать Данилу вместе с его трагедией подальше, но потом передумал. Отказ от работы означал немедленный разрыв и прекращение любых отношений, в том числе и сотрудничества Данилы в газете «Жизнь как чудо». А газете этой он был очень нужен, потому что в заумные рассуждения других членов редакции им вносилась некоторая доля здорового идиотизма, крайне необходимого для роста популярности издания. Кроме того, Плотников был неплохим организатором, и снабжение редакции бумагой и копировальной техникой частенько зависело только от него. «Нет, ссорится нам нельзя, – думал Димыч, подчищая светло-желтый песок своей квадратной лопатой. – Да и зачем ссорится? Нужно жить в мире и согласии. Но и помогать ему с трагедией тоже не стоит. Во-первых, необыкновенно глуп сам замысел. Какие у нас на истфаке могут быть трагедии? В лучшем случае – трагифарс, и то вряд ли… Во-вторых, стихи Данила писать не умеет, значит, всю работу придется делать мне одному… Нет, так не пойдет! Надо что-то придумать!» Через полчаса решение было найдено.
Характер у Димыча был спокойным и довольно миролюбивым, потому что ко всему происходящему вокруг он относился с иронической усмешкой и значительной степенью скептицизма. Однако выпадали дни, когда это настроение отступало, и Димыч становился особенно чувствителен ко всем проявлениям маразма и прочих человеческих недостатков. К примеру, для Димыча и Алены эта экспедиция была третьей. Оба предыдущих раза их пребывание в Избрижье заканчивалось несколько раньше, чем у всех остальных, потому что Димыч не выдерживал, по какому-нибудь пустячному поводу ссорился с Фирюзой Ахметовной и вместе с Аленой на катере торжественно отбывал обратно в город. Вот и теперь он решил поддержать традицию, поругаться со Светкой и покинуть экспедицию, избежав таким образом совместной работы над трагедией. Ко времени же возвращения в город Данила, скорее всего, забудет об этой идее и переключится на что-то другое. Сказано – сделано. После обеда Димыч отозвал Светку в сторону и потребовал, чтобы его вместе с Данилой отправили в разведку изучать длинные курганы. Светка посмотрела на него с жалостью, подняла руку, чтобы покрутить пальцем у виска, но вовремя опомнилась и примирительно сказала:
- Извини, Дима, но это исключено.
- Вот как?! – возмутился Димыч. – Тогда мы завтра же уезжаем!
- Вместе с Данилой Плотниковым? – с надеждой в голосе спросила Светка.
- Вместе с Аленой! – отрезал Димыч. – А Данила останется!
- Что ж, езжайте, – вздохнув, ответила Светка. – Удерживать не буду.
- И уедем! Завтра с утра! – подтвердил Димыч и, потирая ладони, отправился на поиски приятеля.
Небрежные гитарные переборы, доносившиеся из зеленой палатки, сразу подсказали ему верное направление. Весть о том, что на пару недель им придется расстаться, поразила Данилу в самое сердце:
- Как же так?! – восклицал он. – Как тебя угораздило с ней поссориться?! Ведь Светлана – добрейшей души человек!
- Сам знаешь, как это бывает – слово за слово, и пошло-поехало… Так вышло, извини! – похлопал его по плечу Димыч. – Но наших планов по поводу трагедии это ничуть не отменяет. Приедешь в город – и мы сразу начнем работу!
- Но это же так долго! – огорчился Данила. – Ну, хочешь, я пойду и поговорю со Светой? Может, она меня послушает?
- Думаю, это не поможет, – совершенно искренне заметил Димыч. – Да и, кроме того, на следующей неделе мне обязательно нужно быть в городе. Есть кое-какие важные дела.
- Жаль, конечно, но что поделаешь, поссорился – так уж поссорился, – сказал Митька Полковников, тоже присутствовавший при разговоре. – Но тогда мы, раз уж все так получилось, должны вам устроить вечером отвальную.
- Отличная мысль! – подхватил Димыч. – Посидим, поговорим…
- Мысль хорошая, но лучше бы ты все-таки помирился со Светланой, – с неземной печалью в голосе произнес Данила.
- Извини, но это исключено! – невольно процитировал Светку Димыч и осторожно вылез из палатки – так как на вечер было назначено мероприятие, им с Аленой пора было начинать укладываться.
Витька Хромоножкин в области сердца весь день ощущал какое-то странное беспокойство. После завтрака он прогулялся на 26-й курган, на котором росли две большие березы, под предлогом того, чтобы оценить шансы сохранения их при раскопках, а на самом деле – для того, чтобы получше рассмотреть Илью Алехина. Выводы, к которым пришел Витька, были довольно неутешительными – Илья был не только прекрасно сложен, но и красив лицом, и умен, и способен толково руководить своими подчиненными. Конечно, он не был главным редактором студенческой многотиражки и не имел комнаты в преподавательском общежитии, но добро – дело наживное, а светло-русые кудри – дар, полученный от природы. Что им можно противопоставить? Не очки же и не джинсовую панамку… Грустным мыслям также способствовало и то, что Лиза до сих пор не сменила гнева на милость и ни разу ободряюще Витьке не улыбнулась, хотя завтра она должна была уехать на самом раннем утреннем автобусе. «Неужели мы так и не помиримся?» – думал Хромоножкин, и при этой мысли в сердце начинало шевелиться что-то мелкое и противное, как будто ночью туда удалось заползти целому десятку маленьких коричневых муравьев. Но, несмотря на печальные размышления, с виду Витька был бодр и деятелен. Он активно махал лопатой, покрикивал на безропотного Макса, подшучивал над Митькой и Сэмом, подначивал Андрюху, препирался с Антошкой и учил Алю правильному обращению с нивелиром. Никто бы и не догадался, что на самом деле ему не по себе.
После изгнания Пал Палыча мальчикам приходилось дежурить на кухне по очереди. Перед обедом к Светке подошел Димка Васильев и сказал, что тележка, в которой из Андреевского возили бидоны с питьевой водой, окончательно поломалась, на обед воды еще хватит, а на ужин уже нет. Нужно было срочно принимать какое-то решение, и Светка пошла на 94-й курган, чтобы посоветоваться с Алей.
- Какие-то проблемы? – влез в разговор находившийся неподалеку Витька Хромоножкин.
- Да вот, тележка поломалась, воду в лагерь не на чем везти, – ответила ему Светка.
- Да разве ж это проблема?! – вскричал Витька. – Сейчас мы возьмем бидоны и принесем воды! Идти-то тут всего ничего.
- От Андреевского полтора километра, – предостерегающе заметила Аля.
- Да разве ж для настоящих мужиков это расстояние? – продолжал Хромножкин. – Ну, кто тут в лагере самый сильный?!
- Костоедов, конечно, – сказала Аля. – Сережа обладает прекрасно развитой мускулатурой.
- И еще Илья Алехин! – воскликнул Витька. – Вот мы втроем и пойдем за водой! Возьмем два бидона, я стану в центре, а они по бокам… В два счета донесем!
- Может, лучше все-таки попробовать починить тележку? – осторожно осведомилась Светка.
- Да пока ее будут чинить, полдня пройдет! – не унимался Витька. – А мы в два счета сбегаем!
Светка с Алей переглянулись и замолчали.
- Ладно, если уж тебе так хочется – идите, – наконец решила Светка. – Только если будет очень тяжело, остановитесь на дороге и пришлите кого-нибудь в лагерь за помощью. Договорились?
- Конечно-конечно! – торопливо пробормотал Витька и поскорее, пока начальство не передумало, побежал за Серегой и Ильей.
Никаких возражений против Витькиного плана ни у Сереги, ни у Ильи не возникло, и, взяв пустые бидоны, они отправились в путь. До колодца они дошли довольно быстро, набрали воды и пошли обратно. Однако уже через сто метров Витька понял, что со своей идеей он очень и очень погорячился. Тяжесть была почти невыносимой. Казалось, Витькины руки вытянулись до земли и, если ему все-таки удастся выжить, будут волочиться потом сзади наподобие шлейфа. И только совершенно невозмутимое лицо Ильи не давало Витьке бросить свою ношу на землю и заявить, что больше он не сделает ни шага. Илье тоже приходилось нелегко, но он терпел, не желая обнаруживать слабость перед Витькой. Первым не выдержал Серега Костоедов, который сначала тяжело задышал, а потом взмолился:
- Давайте передохнем, а то у меня сейчас рука отвалится!
- Хорошо, давайте! – отозвался Витька, с наслаждением выпуская полукруглые металлические ручки. – Я нисколько не устал, а ведь несу в два раза больше, чем вы!
Серега посмотрел на Витьку, как на сумасшедшего, но ничего не сказал. Постояв немного, они пошли дальше. К концу дороги Хромоножкин перестал отпускать подобные замечания, ему вообще уже стало все равно. Ни Лиза, ни его мужская гордость, ни бредущий справа от него красавец Илья не вызывали в его душе никакого отклика. Были только песчаная, усыпанная мелкими камешками дорога, ярко-синее небо, палящее солнце, каплями стекающий по спине пот и невероятная тяжесть, оттягивавшая его верхние конечности. Медленно, останавливаясь через каждые сто метров, они ползли в сторону лагеря, который, казалось, по мере их приближения отдалялся все дальше и дальше. Но вот уже и кухня, народ, собравший на обед, издает возгласы удивления, девочки восхищенно всплескивают руками, Светка качает головой, Аля пожимает плечами, ну а Лиза – Лиза наконец-то улыбается Витьке своей слабой и немного капризной, но такой привлекательной улыбкой. Впрочем, Витьке ничего этого уже не было нужно. Он смог только доползти до своей палатки и пластом упасть на спальник.
Однако страдал Витька не зря – его поведение вызвало восторг почти всей женской части экспедиции, и за обедом об отсутствующем Хромоножкине было сказано много добрых слов. Конечно, несколько наиболее здравомыслящих девиц сочли его поступок никому не нужной бравадой, но так как они предпочитали помалкивать, то ничего не нарушало слаженного хвалебного хора. Эти похвалы заставили Лизу, любившую все яркое и героическое, посмотреть на Витьку совсем по-другому. Илья, постепенное сближение с которым последние две недели было ее тайной целью, отошел на второй план, а на первом оказался скромный и обаятельный Виктор Хромоножкин – опытный археолог, умный журналист и всеми уважаемый историк, прогнозы которого сбывались гораздо чаще, чем того хотелось окружающим. Лизина благосклонность увеличилась до такой степени, что после обеда она даже зашла к Витьке в палатку узнать, как он себя чувствует и не нужно ли ему чего. Но Витьке ничего не было нужно – он спал, а рядом с ним на спальнике валялась пустая фляжка.
Во второй половине дня зачистка 88-го кургана была закончена, на него призвали Антошку, которая сделала все необходимые фотографии, после чего Лиза стала вместе с Аленой и Виталиком снимать план материка. Лена Степанова, подумав немного, перешла на соседний курган к Сереге Костоедову. С большим удовольствием она бы поступила под Алино начало, но на 94-й рабочих уже не брали. Впрочем, с отвала, куда Серега поставил Лену для проверки ее работоспособности, было прекрасно видно Андрюху, работавшего в ближайшем секторе. Неподалеку стояли и беседовали Димыч с Данилой Плотниковым. По привычке Лена прислушалась к их разговору.
- Что бы ты ни говорил, – задумчиво произносил Данила, – все-таки в удовольствиях не до философии. Философия – удел страдания!
- Ну да, даже трактат такой есть – «Утешение философией» называется, – поддакивал ему Димыч, в глубине души очень довольный успехом своей стратегической схемы.
- В свое время я очень хотел тьмы, – грустно улыбнувшись, продолжал Данила, – потому что только тьма приносит познание и дальнейшее очищение. Я и сейчас очень уважаю тьму за ее индуктивность. Эти темы, ты помнишь, мне всегда были очень близки.
- Помню, как не помнить! – отвечал Димыч, изо всех сил стараясь удержаться от ехидной усмешки.
- Да, мы многое пережили вместе! – вздохнул Данила. – Мне очень жаль, что ты уезжаешь, и работа над трагедией надолго откладывается.
- А мне-то как жаль! Хороший замысел – одно начало чего стоит…
- Ты думаешь? – расцвел Данила. – Мне тоже очень нравится! Я его как-то сразу придумал, вдруг раз – и осенило!
Тут Лену Степанову позвали вниз помочь сгрести с бровки насыпавшуюся туда землю. Когда она вернулась на отвал, Димыч с Данилой уже медленно удалялись в сторону мыса. До Лены донеслась одна только последняя фраза Данилы:
- Знаешь, здесь я думаю не так, как ты… Ты стараешься разграничить человека-объекта от человека-субъекта, а я считаю, что раз люди общаются на уровне субъектов, то они не должны отказываться и от отношений на уровне материи, но не как объекты, а как субъекты…
Ответной реплики Димыча Лена уже не расслышала.
Из-за завтрашнего отъезда трех человек вечером у костра было не особенно весело, как будто все задумались о том, что рано или поздно экспедиция закончится, они уедут в город, разойдутся по своим домам и забудут звездное небо, костер с потрескивающими сыроватыми поленьями и пахнущий дымом чай в обжигающих губы металлических кружках. Лиза сидела почти у самого огня и длинной веткой переворачивала полупогасшие головешки. Напротив поместился Андрюха, справа от него сидела Катя, слева – Лена. Далее – Митька, Антошка, Таня Борисова, Серега Костоедов, Наташа Зябликова, Олеся с Жанной, Ромка и Димка. Всем без исключения было немножко грустно. Хотелось сделать что-то хорошее – спеть песню или рассказать добрую сказку, но никто не решался прервать молчания, пока, наконец, Андрюха не сказал:
- Ну что, может, в мафию сыграем? Чего так-то сидеть?
Народ у костра зашевелился, начал выбирать ведущего, отыскивать и раздавать карты, выяснять, кто был кем в прошлый раз. В этот момент к ним подошел Витька Хромоножкин и громко спросил:
- Антонина, ты не пустишь меня к себе в палатку пожить?
- Что-что? – переспросила Антошка, решившая поначалу, что ей послышалось.
- Завтра Лиза уезжает, ты не пустишь меня на ее место? – с готовностью повторил Витька.
- На ее место?
- Ну да, оно же освобождается…
Антошка несколько раз глубоко вдохнула и только потом ответила:
- Может быть, и пущу, если Лиза согласится…
- Я не против, – равнодушно отозвалась Лиза. – Пусть живет…
- Ну, так что, я завтра переезжаю? – сказал Хромоножкин.
- Э, нет! Не так быстро! – остановила его Антошка. – Я еще должна подумать!
- Что ж, подумай, – согласился Витька и тоже присел на бревно.
Через некоторое время он передвинулся поближе к Лизе, пошептался с ней, после чего они оба встали и отправились сначала к Витьке в палатку, а потом – на долгую прогулку по берегу Волги и ближайшим окрестностям.
Вечер для прогулок был самым подходящим – теплым и тихим, с негромким журчанием воды, стрекотанием кузнечиков и чистым, без единого облачка небом, на котором знающий человек мог различить контуры созвездий. Однако Антошка, к своему большому сожалению, ничего не понимала в звездах. Митька много раз показывал ей Большую медведицу, и все равно она до сих пор не могла с первого взгляда выделить ее среди остальных сияющих точек. Впрочем, в этот вечер Антошке было не до астрономических наблюдений – посидев немного у общего костра, они с Митькой пошли на тайное место между двумя курганами, где Димыч с Данилой Плотниковым уже разложили небольшой костерок. Теперь они, развалившись на еще сухой траве, смотрели на огонь и курили. Алена резала хлеб и открывала консервы. Рядом на покатом склоне кургана лежала гитара Данилы.
- О! Хорошо-то как! – обрадовался Митька. – Значит, у нас будет музыка! Давно я не слышал твоего пения, Данила!
Антошка хихикнула и хотела сказать, что ему для этого достаточно было бы прогуляться ночью до мыса, но волевым усилием заставила себя сдержаться. Не стоило в самом начале вечера злить единственного музыканта.
- В последнее время я был не в голосе, – томно заметил Данила. – Но сегодня, кажется, все в порядке. Впрочем, я не совсем уверен…
- Ладно-ладно, – все-таки не выдержала Антошка. – Сейчас хлопнем по рюмашке, и все будем в голосе!
- Между прочим, на меня алкоголь такого воздействия не оказывает, – обиделся Данила. – И вообще я пить не собирался!
- Да брось ты, Данила! – вмешался в разговор Митька. – В такую ночь да не выпить?!
- Да, погода прекрасная, – подтвердил Димыч, – как на заказ…
- Не жалко уезжать? – спросила Антошка.
- Конечно, жалко, – честно ответил Димыч. – Но так вышло и с этим ничего не поделаешь.
- Можно было бы поговорить со Светой, – пробормотал Данила, но Димыч сделал вид, будто его не слышит.
Для отвальной у них были припасены две бутылки водки и бутылка какого-то приторного ликера. Митька открутил пробки и разлил водку по кружкам, заранее принесенным с кухни. Девицы водке предпочли ликер, несмотря на то, что пах он как-то странно – то ли оконной замазкой, то ли растаявшими ирисками. После первой все почему-то замолчали. Из лагеря до этого места не доносилось ни звука, и только откуда-то сбоку слышался непонятный шорох – или ветер перебирал ветки деревьев, или кто-то осторожно крался в темноте. Наконец, Димыч достал из пачки еще одну сигарету, чиркнул спичкой и задумчиво произнес:
- А ведь еще год – и все, конец студенческой жизни… Интересно, что ждет нас за стенами универа?
- Ничего хорошего! – тут же откликнулась Антошка. – Работы нет, особенно с нашей профессией, а если и есть, то денег за нее все равно не платят.
- Ты не права, – возразил ей Митька, – не может такого быть, чтобы для нас не нашлось хоть что-нибудь!
- Что-нибудь – это ты хорошо сказал, – усмехнулся Димыч. – Что-нибудь обязательно найдется.
- Мне почему-то не верится, что лекции, зачеты и экзамены – вот так возьмут и сразу закончатся, – заметила Алена.
- Мне тоже! – поддержал ее Данила. – Не может быть, чтобы все это было просто так! Обязательно всему будет продолжение!
- Интересно, какое? – спросила Антошка.
- Ну, я не знаю… Но впереди у нас обязательно будет что-то хорошее! Я в это верю! Я это предчувствую!
- Сивилла Избрижского могильника, – фыркнула Антошка, но тут же спохватилась:
- Что ж, если так – это прекрасно! И за это стоит выпить!
Они разлили и выпили по второй.
- И, тем не менее, будущее не может не внушать определенного беспокойства, – сказал Димыч. – Никто еще не знает, как там оно все обернется…
- А! Будет проблема – будем думать! Сейчас-то чего беспокоится?! – отмахнулась Антошка.
- Ну, не скажи, – вмешался Митька. – Это тебе еще два года учится, а нам всего год остался. Пролетит незаметно, а дальше?
- Давайте лучше споем! – прервала его Антошка, не любившая жалоб и гаданий на кофейной гуще.
- Давайте, – Данила потянулся за гитарой. – А что спеть?
- Спой что-нибудь хорошее, – попросил Димыч. – Только не Антонова и не Визбора, ладно?
Минуты две Данила перебирал пальцами струны, потом потряс головой, внутренне собрался и запел:
С причала рыбачил апостол Андрей,
а Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
а Спаситель погибших людей.
- Да, это правильная песня, – умиротворенно кивнул Димыч.
Он все же незаметно поморщился, когда Данила добрался до припева, всегда исполнявшегося им с особенным пафосом: Видишь там, на горе, возвышается крест. Под ним десяток солдат – повиси-ка на нем.
Данила пел все громче и громче, как будто поставил себе целью докричаться до небес:
А когда надоест – возвращайся назад
Гулять по воде, гулять по воде,
Гулять по воде со мной.
- Хорошая песня, – заметила Антошка, когда смолкли последние аккорды.
- Верная и нужная, – поправил ее Митька. – Ну что, еще по одной?
В этот момент в кустах что-то зашуршало, но никто не обратил на это внимания. Посиделки продолжались в том же духе почти до самого утра. И водка, и ликер были выпиты. Расходились уже, когда стало светать, звезды исчезли, на траву выпала роса, и от реки начал подниматься белесый туман. Митька с Данилой, остановившись у входа в свою палатку, долго пожимали Димычу руку.
- Ты давай, не скучай там в городе! – говорил Митька.
- Будет возможность – пиши! – предлагал Данила.
- Конечно, напишу, да и вообще – скоро увидимся, – отвечал им Димыч. – Не так уж надолго мы расстаемся.
- И все равно – жаль, что так вышло, – опять вздохнул Данила. – Но тут уж ничего не поделаешь…
- Ладно, пока! Еще утром увидимся, – махнул рукой Димыч и направился к своей палатке.
Митька с Данилой, о чем-то тихо переговариваясь, еще долго ворочались в своих спальниках.
Этим же вечером у девочек-первокурсниц произошла крупная ссора. Катя Лесовая и Лена Степанова напали на Машу Дрожжину под предлогом того, что она всюду разбрасывает свои вещи. Действительно, Машина куртка случайно оказалась на соседском спальнике, но реальной причиной размолвки, конечно же, было вовсе не это. На самом деле Машины соседки страшно завидовали ее удачному роману с Сэмом.
- Ты всю палатку заняла уже своим барахлом! – кричала Катя. – Нам свои вещи некуда складывать!
- Ну, когда же ей убираться, – подхватывала Лена. – Она же занята – то гуляет всю ночь, то в церковь на машине ездит! Вот ей и некогда!
Маша, обиженная до глубины души, даже не стала им возражать, а просто расплакалась и побежала к Сэму, который долго потом ее утешал и успокаивал. Кончилось тем, что они так и заснули, обнявшись, на скрипучей Сэмовой раскладушке. После ухода Маши Катя и Лена переругались уже между собой и, даже не пожелав друг другу спокойной ночи, улеглись спать в разных углах палатки.
Когда в лагере все стихло, на поляну выползла какая-то темная тень. Это был Пал Палыч, который, пробыв в городе всего день, приехал обратно в Избрижье на вечернем катере. Идти в лагерь сразу он побоялся, и потому полночи просидел в кустах, дожидаясь, пока все успокоится. Пробираясь к себе в палатку, Пал Палыч повторял монотонным и очень тихим шепотом: «Два раза не казнят! Два раза не казнят!» И в такт его словам осторожно подсвистывала какая-то ночная птица.
В эту ночь в лагере было довольно шумно. От костра доносились крики играющих в мафию, сменившиеся потом бодрыми гитарными аккордами и нестройным хоровым пением. Потом справа стали громко ссориться и выкрикивать не очень понятные обвинения, к которым Нина постаралась не прислушиваться. Слева в основном было спокойно, только один раз послышались неторопливые тяжеловатые шаги, шорох пленки, скрип змейки, шуршание каких-то пакетов, гулкий протяжный звук от упавшей гитары и тихие матерные ругательства. Гитары была тут же поднята, снова взвизгнула змейка, и шаги удалились в направлении дороги. Довольно долго отдельные реплики доносились из палатки Витьки Хромоножкина, но потом и там все стихло. Наконец, стали расходиться и те, кто сидел у костра. Минут двадцать шевеления и шепота в соседних палатках, и в лагере снова воцарилась подозрительная тишина, к которой Нина так привыкла за эти ночи.
Вдруг в поле громко вскрикнул коростель. Нина чуть не выскочила из своего спальника. Кожа покрылась мурашками, сердце стучало быстро и глухо, сжатые в кулаки пальцы мелко дрожали. «Еще немного – и я начну сходить с ума, – подумала она. – Так дальше нельзя! Надо что-то делать!» Впрочем, что делать, она знала уже давно – идти навстречу своим страхам. Нужно было вылезти из спальника, выйти из палатки и прогуляться на ту самую поляну, где ей мерещился хоровод мертвецов, чтобы своими глазами убедиться, что на самом деле там никого нет. «А вдруг есть? – нашептывал внутренний голос. – А вдруг они все-таки там – кружатся в лунном свете, заманивая к себе случайных прохожих?» «В любом случае еще несколько дней – и меня тоже можно будет закапывать в курган, – возразила Нина самой себе. – Потому что такими темпами скоро от меня ничего не останется!» Она подняла к верху свою тонкую исхудавшую руку и внимательно на нее посмотрела. В сумеречной мгле рука казалась какой-то трогательной и особенно беззащитной. «Да, ничего не поделаешь – нужно идти, – решила Нина. – Жить так дальше я не могу!» Она полежала еще немного и стала медленно расстегивать на спальнике круглые темные пуговицы.
Отодвинув пленку, Нина осторожно выглянула наружу. На первый взгляд все вокруг было тихим и спокойным. Ночь была теплой, дул едва ощутимый ветерок. На небе сияли звезды. В траве стрекотали кузнечики. Лагерь спал, и ни одного звука не доносилось также ни с реки, ни со стороны деревни. Нина непослушными пальцами завязала на кроссовках шнурки и выбралась из предбанника. «Все эти призраки существуют только у меня в голове, – со всей возможной твердостью сказала она себе. – Они появляются, потому что я о них думаю. Это я позволяю им воплотиться! Значит, нужно стараться думать о чем-то другом. Например, о березе на нашем кургане». Нина невольно покосилась в сторону 26-го кургана и вздрогнула – на вершине рядом с березой маячила смутная тень. Нине показалось, что она слышит призывное мелодичное пение. Тень затрепетала и двинулась в ее сторону. Нина заткнула уши и побежала к выходу из лагеря. Но пение становилось все громче, и вот уже справа от Нины словно сгустился мрак, и повеяло каким-то неприятным холодком. Нина от страха чуть прикрыла глаза, и тут ее нога зацепилась за корень, и она со всего размаха грохнулась на землю.
Наверно, на пару секунд Нина потеряла сознание, потому что, очнувшись, она не сразу смогла сообразить, где находится и что делает. Потом до нее все-таки дошло, что лежит она ничком на траве, правый локоть прижат к земле, а левый как-то неестественно вывернут в сторону. Прямо перед глазами была жесткая, выгоревшая на солнце трава и кусочек тропинки, которую за две недели успели протоптать участники экспедиции. Нина осторожно приподнялась и села на траву. Левая рука и коленки немного побаливали. Прямо впереди примерно в десяти метрах от нее расстилалась та самая поляна. Неделю назад ребята играли на ней в футбол. Две стороны поляны заросли кустами и невысокими сосенками, а другие две, ограниченные проселочными дорогами, были полностью открыты для обозрения. Так вот, поляна была залита призрачным лунным светом, но никаких призраков на ней не было.
Нина встала на ноги, потерла ушибленные места и, изредка спотыкаясь на кочках, пошла прямо к середине поляны. Стояла она там довольно долго и, запрокинув голову, глядела в высокое звездное небо. Через некоторое время стало казаться, что яркие сияющие точки постепенно приближаются, меняются местами и начинают ритмично кружиться над ее головой. Эта картина завораживала. Небо было бесконечным и бессмертным по сравнению с обычной человеческой жизнью. Что значили рядом с ним все ее надежды, страхи и опасения? «Открылась бездна, звезд полна, – подумала Нина, с усилием заставляя себя перевести взгляд на траву, поблескивающую в лунном свете. – Почему же раньше я так редко смотрела на звезды?» После ночного неба все, что ее окружало, сделалось каким-то будничным и ничуть не страшным. Кусты были кустами, трава – травой, а дорога – дорогой. За речкой темнело на пригорке деревенское кладбище, тоже казавшееся теперь совершенно обыкновенным. Нина еще раз внимательно осмотрелась и направилась к мосту через Избрижку. Три дня назад ее однокурсники совершили на это кладбище ночную вылазку. Звали с собой и ее, но Нина не смогла преодолеть холодного ужаса, когтями вцепившегося в сердце при одной мысли о подобной прогулке. И вот теперь для того, чтобы наступить на горло своим кошмарам, она шла на кладбище совершенно одна.
На мосту Нина на мгновение задержалась и прислушалась к умиротворяющему журчанию воды, обтекавшей деревянные опоры. Звук этот тоже был привычным и даже каким-то домашним. Вздохнув, Нина пошла дальше по песчаной дороге, немного поднимавшейся вверх. Перед кладбищем она повернула налево, по узкой тропинке поднялась на пригорок и оказалась среди крестов и покосившихся железных оградок. Вопреки ее ожиданиям на кладбище было нисколько не страшно, даже наоборот – как-то по-особому спокойно. В неверном свете тонкого лунного серпика можно было различить контуры фотографий и крупные надписи на некоторых надгробиях. Поблескивали искусственные цветы и выкрашенные серебрянкой звездочки, с одной из могил дурманяще пахло маттиолой. «Память о тебе – навеки в наших сердцах», – с трудом разобрала Нина одну из надписей и подумала: «Интересно, здесь хоронят только местных жителей или же еще и дачников?»
Кладбище было достаточно большим и относительно недавним – на нем не было ни замшелых камней, ни белокаменных надгробий с полустершейся славянской вязью. Нина вспомнила, как они с Олесей и Жанной однажды вечером пошли прогуляться в деревню, и из-за трухлявого забора высунулась старушка в белом платочке и язвительно спросила:
- Ну что, все наши сопки уже раскопали?
- Нет, еще не все, – терпеливо ответила ей Олеся.
- А то, может, на кладбище перейдете? Дедов и прадедов наших станете тревожить?! – продолжала интересоваться старуха.
- Извините, но ваше кладбище нас не интересует, – сказала Олеся с каким-то даже сожалением в голосе. – Оно слишком позднее. Может быть, лет через пятьсот на нем и будут работать археологи, но только не сейчас!
- Все сопки нам испортили! Все кругом расковыряли! – не унималась местная жительница. – Раньше мы там гуляли, песни пели и хороводы водили, а теперь?!
- Мы копаем не для собственного удовольствия, – возразила ей Нина. – А для того, чтобы побольше узнать о прошлом.
- Между прочим, гулять и плясать вы ходили на кладбище, – добавила Олеся. – Так что себе предъявляйте претензии, а не нам!
Старуха поворчала еще немного и скрылась за забором, а они пошли дальше вдоль деревни. «А ведь это, должно быть, очень здорово, – подумалось тогда Нине, – быть звеном в длинной цепи поколений, жить на своей земле неподалеку от родных могил, зная, что когда придет час, ты тоже присоединишься к ним и упокоишься на этом самом пригорке». И вот теперь ночью на кладбище ей приходили в голову мысли не о встающих из гроба мертвецах и высовывающихся из-под земли костлявых пальцах, а о том, кем похороненные здесь люди были при жизни. «Наверно, все они очень много работали, – размышляла Нина. – Ведь деревня – это не то, что город. Нет ни водопровода, ни отопления. Газ, впрочем, кажется есть… Но все равно зимой с утра нужно топить печь, кормить скотину, летом – идти на работу в поле или на ферму».
Нина дотронулась пальцами до шершавой железной оградки, краска на которой облупилась и висела клочьями. Было в этом прикосновении ощущение надежности и устойчивости бытия и в то же время – его полной тщетности. Стоило ли стараться и лезть из кожи вон, чтобы быть в конце концов засунутой в деревянный ящик и закопанной в землю? Все – богатые и бедные, знаменитые и безвестные, счастливые и несчастные – рано или поздно окажутся на кладбище. Конечно, кому-то достанется мраморный памятник, а кому-то – простой дерновый холмик, но будет ли значима эта разница для гниющих в могиле костей? «Всеобщее равенство есть лишь в стране, откуда нет возврата, – усмехнулась про себя Нина. – Но зато уж смерть уравнивает абсолютно всех. Слава и прочие земные блага нужны живым, а мертвым они без надобности. Да и что такое человеческая жизнь по меркам истории? Одно мгновение, не более... В сущности, нет никакой разницы – помереть сейчас или через шестьдесят лет. Оба срока – это крошечные деления на мировой исторической линейке».
Нине вдруг показалось, что она прожила уже долгую жизнь, в которой были взлеты и падения, любовь вперемешку с ненавистью, дружба пополам с предательством и много-много интересной и увлекательной работы. Время как будто замкнулось в круг, и она не столько даже увидела, сколько почувствовала, что может увидеть ту себя, которой она когда-нибудь станет. Нина изо всех сил вцепилась в ржавую железную планку, потому что ей страшно захотелось плюнуть на все и одним махом оказаться в самом конце своего пути. «Тишина и покой… Все, что нужно человеку, – это покой и тишина, – лихорадочно стучало в голове. – И если все равно конец одинаков, какая разница, когда он наступит?!» Вокруг было тихо. Месяц скрылся за набежавшей тучкой. Но привыкшие к темноте глаза без особого труда различали и кусты, скрывавшие устье речки Избрижки, и большой ровный луг в излучине Волги, и темную полоску леса на дальнем берегу, и накрывавший все это огромный купол ночного неба. Мир жил и дышал, и она, Нина, тоже была частью этого мира. «Не надо торопиться, – решила она, отпуская оградку и вытирая грязную ладонь об куртку. – Есть еще много любопытного и по эту сторону черты. И потом, совсем не обязательно смотреть на свою жизнь с точки зрения истории…».
Нина аккуратно протиснулась между двумя могилами и по тропинке спустилась обратно на дорогу. Окружавшие ее предметы отрицали прежние страхи простым фактом своего существования. Они, несомненно, были, а призраков, ходячих мертвецов и прозрачных зеленоватых человечков, несомненно, не было. Однако после кладбища Нина на всякий случай отправилась еще и к устью Избрижки, к тому самому месту, где они ей раньше грезились. С моста Нина сразу свернула налево и, не поднимаясь на мыс, пошла прямо по начавшей уже сыреть траве вдоль русла реки. Здесь было потемнее, пахло сырой землей и осокой, и как-то особенно громко и протяжно стрекотали кузнечики. Нина дошла до песчаного спуска, сняла кроссовки, носки, закатала брюки и медленно вошла в воду, оказавшуюся на удивление теплой. Вода с тихим шорохом обтекала ее ноги, ступни тонули в мягком мелком песке. Поколебавшись немного, Нина зашла поглубже, наклонилась и опустила в воду правую руку. Постояв так какое-то время, она вытащила руку, засмеялась и громко сказала: «Ну и дура же ты, Нина Шестопалова! Боже мой, какая же ты дура!»
Обратно Нина шла поверху. Еще издалека она заметила отблески костра и услышала голос Данилы Плотникова, который пел какую-то песню. Разобрать слова Нине не удалось, потому что ветер относил звуки куда-то в другую сторону. Сначала Нина хотела подойти к костру и послушать пение, но потом передумала. Повернув направо, она пересекла большую проселочную дорогу, бросила еще один взгляд на совершенно пустую поляну и направилась прямо в лагерь. Там все было по-прежнему. Нина сняла отсыревшие кроссовки, расстегнула змейку, заползла в свой спальник, положила под голову свернутую куртку и сразу же заснула спокойным глубоким сном безо всяких сновидений.
Антошка откусила кусок и хотела уже упасть обратно, когда Витька продолжил:
- Ну, так я переезжаю?!
- Валяй! – сказала Антошка и снова закрыла глаза.
Спросонья она очень плохо ориентировалась в происходящем. Витька, насвистывая, отправился за вещами. Он уже успел проводить Лизу до Андреевского, посадить ее на автобус и помахать вслед, и теперь его деятельная натура требовала дальнейших подвигов. Когда Антошка проснулась окончательно, обнаружилось, что Витька не терял времени зря – его вещи заполняли половину палатки.
- Ну и ну! Так ты и вправду переселился! – удивилась она. – А зачем тебе столько вещей?
- Я старый человек и люблю комфорт! – откликнулся Витька. – Кроме того, это вовсе не много…
- Надеюсь, что ты, старый человек, не будешь храпеть, – проворчала Антошка. – Терпеть не могу храпа!
- Да я вообще никогда в жизни не храпел! – Витька повернулся вокруг своей оси и куда-то умчался.
В этот день ни ему, ни Сереге Костоедову было не до побудки. Дежурные, как обычно, постучали молотком по рельсу, но народ, привыкший к звону тазов и умывальных крышек, даже не пошевелился. И потому Максу и Маше Дрожжиной пришлось ходить по палаткам и лично будить участников экспедиции. Дело это оказалось далеко не простым и совсем не безопасным. Многих приходилось трясти, потому что слова на них не действовали. А Петя Кувалдин, не разбирая, где свои и где чужие, вообще швырнул в дежурных громадным резиновым сапогом. Хорошо еще, что Максу удалось увернуться, а Маша успела спрятаться за его широкую спину.
Утром все соображали плохо и почти не замечали того, что происходит вокруг. Когда Пал Палыч, как ни в чем не бывало, вышел к завтраку из своей палатки, никто не обратил на него особого внимания. После завтрака, положив в таз грязную посуду, он подошел к Светке и, скромно потупившись, спросил, на какой курган ему идти работать. Светка крайне удивилась и, не веря своим глазам, громко спросила:
- А ты откуда здесь взялся?
- Да вот, приехал вчера вечером, – отвечал Павлик. – В городе очень скучно. Возьмите меня обратно! Я больше не буду…
Светка подозвала Алю и, указывая на Пал Палыча, сказала:
- Вот, посмотри – вернулся! Что же нам с ним делать? Опять выгнать?
- Ну, зачем же, лучше отправь его к Костоедову, – посоветовала Аля. – А то он опять вчера жаловался, что у него на кургане рабочих не хватает...
- Отличная мысль! – обрадовалась Светка. – Сережа кого угодно перевоспитает –у него даже Зябликова хорошо работает!
Она посмотрела на Пал Палыча строгим взглядом и, погрозив ему пальцем, произнесла:
- Ладно, иди на курган к Костоедову... Только учти – еще хотя бы одно замечание, и опять вылетишь из экспедиции!
- Я же сказал, что больше не буду! – повторил Павлик и еле слышно добавил:
- Да и в прошлый раз я ни в чем не был виноват…
- Иди давай, – махнула рукой Светка, – пока я не передумала!
Серега Костоедов появлению у него на кургане Пал Палыча был не слишком рад. Он взглянул на Павлика с какой-то мрачной обреченностью, велел найти ведро, привязать к ручке длинную веревку, встать на краю раскопа и вытаскивать в отвал землю, которую будут сыпать в ведро Катя Лесовая с Леной Степановой. Поссорившись вечером, утром девочки снова проснулись закадычными подружками, и теперь, как ни в чем не бывало, пересмеивались между собой и подшучивали над Петей Кувалдиным, копавшим в углу большую яму. Петя лениво огрызался. Так как говорил он быстро и очень невнятно, то половина его ответов до Кати с Леной просто не доходила, и потому девицы, чувствуя себя необыкновенно остроумными, были в превосходном настроении. Наташа Зябликова наконец поняла, как Кате удается надолго удерживать Серегино внимание, и у нее сразу же появилось множество вопросов по поводу методики раскопок и строения курганной насыпи. Серега отвечал на них старательно и подробно, надеясь по-настоящему заинтересовать Наташу археологией. Изменения в ее поведении он приписывал свежему воздуху и благотворному влиянию коллектива. Димка с Ромкой, как обычно, трудились в полную силу, несмотря на то, что накануне легли поздно и провели ночь отнюдь не за игрой в карты. Серегина команда докапывала уже последний ровик и на следующий день должна была начать снимать насыпь. Ровик этот, как и все остальные, был довольно глубоким. Например, Светки в нем вообще было не видно, а у Пети Кувалдина торчала из ямы одна только макушка. Пришлось даже сколотить специальный трап, чтобы при спуске в раскоп не портить стенок.
Данила Плотников после завтрака пошел проводить до катера Димыча и Алену. Отъезд друга настолько выбил его из колеи, что Данила почти всю дорогу хранил печальное молчание. Димыч нес тяжелый рюкзак и свернутую палатку, Алена – две большие сумки. Данила шел рядом, засунув руки в карманы, и время от времени грустно вздыхал. Они перешли по мосту речку Избрижку, прошли деревню, небольшой лесок и вышли в поле, откуда уже видна была бетонная будка, обозначавшая место остановки. Данила на ходу нагнулся, сорвал ромашку и, что-то беззвучно шепча, стал обрывать желтоватые лепестки. Издалека послышалось пыхтение приближавшегося катера.
- Может, поторопимся? – спросила Алена. – Обидно ведь будет, если опоздаем!
- Не волнуйся, успеем, – отозвался Димыч. – Сначала катер пристанет к тому берегу, а потом еще долго будет разворачиваться.
Данила, приняв решение, отбросил оборванный цветок и сказал:
- Послушай, Дима, мне тут в голову пришла одна мысль…
- Да?! – невольно вздрогнул Димыч, знавший по опыту, что от внезапных озарений приятеля ничего хорошего ждать не приходится. – И какая же?
- Почему бы нам не сделать отдельный выпуск «Жизни как чуда» и не посвятить его Избрижью?
- Гм-мм, идея, в принципе, неплохая…, – задумался Димыч. – Но тут надо еще поразмыслить…
- Так я начну собирать материал?! – оживился Данила. – У меня есть кое-какие идеи!
- Ладно, собирай, – согласился Димыч. – А там видно будет…
- Пошли быстрее, – заметила Алена. – Вон катер уже разворачивается!
Они ускорили шаги и оказались на остановке как раз в тот момент, когда с катера стали по трапу спускаться прибывшие пассажиры.
- Ну, пока, – Димыч протянул Даниле сухую шершавую ладонь. – Не скучай тут без нас!
- Мне вас будет очень не хватать, – в глазах Данилы снова появилась грусть. – Прощайте!
- Увидимся еще, – буркнул Димыч, не любивший патетики, и они с Аленой, подхватив сумки, направились к катеру.
Данила стоял на берегу около бетонной будки и, смахивая непрошеные слезинки, смотрел, как убирают трап, как катер, натужно стуча мотором, отваливает от берега, поворачивается и уходит вниз по течению. Несмотря на то, что между ними существовало множество идейных разногласий, Димыч был одним из немногих людей, кого Данила действительно любил и уважал. И потому отъезд Димыча из экспедиции стал для него событием, полным мистического значения. «Да, Избрижье совсем не то, что было раньше, – думал Данила, размеренно вышагивая по пыльной проселочной дороге. – Здесь все изменилось, и я не уверен, что это изменения к лучшему…».
На кургане у Али атмосфера с утра была сонной и на удивление спокойной. Андрюху вызвали в лагерь чинить погреб, у которого немного покосились перекрытия. Витька Хромоножкин полночи не спал, встал рано и был весьма доволен собой, так как за это утро много чего успел сделать. Сэм с Антошкой и так-то приходили в себя только к перекусу, а в этот день и вообще еле двигались – Сэм потратил почти всю ночь на утешение Маши, Антошка – на посиделки с Аленой и Димычем. Митька Полковников вопреки своему обыкновению выглядел мрачным и задумчивым. Он был недоволен появлением нового соседа в палатке у Антошки. Конечно, Митька присутствовал при их разговоре вечером у костра, но, как и все остальные, не поверил в серьезность Витькиных намерений. И потому, когда утром он увидел Хромоножкина, выходящего из Антошкиной палатки, это стало самым настоящим потрясением. Митька даже набрался смелости, подошел после завтрака к Антошке и осторожно поинтересовался:
- А что, Хромоножкин все-таки переехал к тебе в палатку?
- Переехал, – подтвердила Антошка.
- Но как же так можно?! – возмутился Митька. – Почему ты ему это разрешила?!
- Он подкупил меня жареным хлебцем.
- Жареным?! Хлебцем?!
- Ну да. Кстати, хлеб был очень вкусный, – невозмутимо добавила она.
- Но зачем ему это? Что, у него своей палатки нет? – продолжал возмущаться Митька.
- А кто ж его знает! – пожала плечами Антошка. – Он сказал, что ему у меня нравится – домом пахнет…
- Но зачем же ты его пустила? – повторил расстроенный Митька. – Мало ли где и чем пахнет! Как же теперь дальше все будет?
- Поживем – увидим, – сказала Антошка. – Единственное, что меня беспокоит, – это нездоровая Витькина популярность. Как бы и мне не пострадать за компанию, когда ему придут гадости делать…
Митьку беспокоило еще кое-что, но сказать об этом он так и не решился. И вот теперь, ковыряя землю лопатой, он с негодованием косился в сторону Хромоножкина и пытался придумать какие-нибудь меры воздействия, но в голову ничего, кроме «дать в глаз», не приходило. Но нельзя же просто подойти к человеку и дать в глаз безо всякого видимого повода? Вот почему с самого утра Митька, несмотря на ясную солнечную погоду и совершенно необычную для этого кургана тишину, хмурился и постоянно задумывался, иногда даже бросал лопату и подолгу разглядывал веселого и безмятежного Витьку, работавшего в соседнем секторе. За прошедшие дни у Али сняли примерно половину насыпи, и ее работников разделяли теперь бровки высотой около полутора метров, что несколько затрудняло общение. Але повезло – на вершине кургана не росло ни одного дерева, только в юго-восточной части ближе к краю насыпи возвышался раскидистый дуб, который еще в начале экспедиции было решено сохранить. И потому с трех сторон дуба, чтобы не затронуть его корни, было специально оставлено по пятьдесят сантиметров свободного пространства.
А вот Илье, на кургане которого имелось целых две березы, повезло гораздо меньше. Сначала для того, чтобы их сохранить, оставляли нетронутым целый сектор, но потом его пришлось немного подрезать, после чего корни одной из берез стали высовываться из стенки, угрожая ее обвалить. Каждый день, вылезая утром из палаток, команда Ильи гадала – стоит береза или уже повалилась. Однако пока что взгляд, брошенный в сторону родного кургана, замечал с удовлетворением, что оба дерева все еще на месте. Нина даже поспорила с Виталиком, который после завершения работы на 88-м кургане перешел к Илье, что березы выстоят. Виталик был настроен более скептически, по его мнению, одна из берез непременно должна была упасть. Ну а Данила Плотников, заявившийся на 26-й курган после проводов Димыча, со всей определенностью высказался за то, что рухнут обе.
- Значит, обе упадут? – переспросила Олеся.
- Конечно! – подтвердил Данила. – Ты только посмотри, как они наклонены… Падение неизбежно!
- Мне будет очень жалко, если это случится, – заметила Жанна. – Они такие милые! Такие ветвистые!
- Пока березы не упали, давайте лучше делом займемся, – вмешался в разговор Илья. – Некогда разговаривать – работы полно!
На 26-м кургане заканчивали снимать насыпь. Илью очень беспокоило то, что до сих пор не было обнаружено никаких признаков могильной ямы. Слой за слоем шел темно-желтый или бурый песок, в котором не было никаких темных пятен. Однако эти сомнения Илья держал при себе и старался, наоборот, подбадривать своих работников. Особенно это было необходимо после появления на кургане Данилы Плотникова, славившегося своим пессимизмом.
- Какой-то курган у вас странный, – говорил Данила во время перекуса, сидя на склоне соседней насыпи с бутербродом в одной руке и кружкой чая – в другой.
- Это почему же? – спросила Нина.
- Ну, во-первых, холмик был неправильной формы.
- Не холмик, а насыпь, – поправила его Олеся.
- Да, но все равно эта насыпь была какой-то кривой…
- Не знаю, не знаю, – сказала Олеся. – Мне она кривой совсем не показалась.
- Вполне возможно, – продолжал Данила, – это вовсе и не курган, а так – обыкновенный холмик!
- Холмик?! – переспросил Илья, поднимаясь с места. – Ты действительно так думаешь?
- Конечно! Ведь погребения-то нет! Хотя все уже раскопали…
- Нет еще не все! – возразил Илья. – И так ничего и не раскопаем, если вместо работы будем болтать по два часа!
- И вообще – хватить каркать! – добавила Олеся. – Рано еще делать выводы.
- Надежда умирает последней, – процитировала Нина любимую поговорку Ильи.
- Вот именно! – отозвался тот. – Все, конец перерыва!
Допивая чай и дожевывая на ходу бутерброды, команда 26-го кургана стала расходиться по своим местам.
К обеду из города пришла машина с хлебом, на которой проведать своих студентов приехали замдекана и методист по учебно-воспитательной работе. Заодно Светке передали записку с поручением от Фирюзы Ахметовны – нужно было срочно найти человека и послать за открытым листом в Институт археологии в Москву. Светка, как обычно, пошла посоветоваться с Алей.
- Кого пошлем? – спросила она. – Нельзя ведь срывать с кургана ни одного начальника, а больше надежных людей у нас нет. Можно, конечно, попросить Хромоножкина…
- Лучше пошли Антошку, – заметила Аля. – А вместо нее пока будет Илья фотографировать.
- Да, это единственный выход, – подумав немного, решила Светка. – Пойду с ними поговорю.
Илья не высказал никаких возражений. Антошке эта идея не очень понравилась, так как ей совсем не хотелось уезжать из экспедиции, но все равно она согласилась – ведь ехать-то было нужно. Перед отъездом в Москву ей надо было зайти за бумагами к Фирюзе Ахметовне.
- Лучше всего отправляйся к ней сегодня вечером. Она в записке пишет, что будет ждать моего посланца допоздна, – сказала Светка.
- Хорошо, зайду прямо сегодня, – кивнула Антошка. – А когда они обратно собираются ехать?
- Да скоро, наверное, – ответила Светка. – Чего им тут делать-то?
Однако замдекана и методист не торопились. Пообедав вместе со всеми, они отправились гулять по окрестностям, потом обошли все курганы и долго беседовали со студентами, выспрашивая, как они тут живут и всем ли довольны. Эти разговоры затянулись до самого ужина, так что обратно они выехали тогда, когда уже начинало темнеть. Проводив гостей, Светка вздохнула с облегчением:
- Наконец-то уехали! Хотя я и знаю, что у меня все в порядке, но все равно было как-то не по себе, пока они ходили по раскопам…
- Ничего, дальше Сибири не пошлют, – усмехнулась Аля.
- Легко тебе говорить! Ты же из лаборантов уходить собираешься, а мне с ними предстоит еще работать и работать...
- Не бери в голову, – заметила Аля. – Все будет хорошо, вот увидишь!
- Надеюсь, что так! – откликнулась Светка. – Ну ладно, пойдем у костра посидим, что ли...
В этот вечер у костра собралась почти вся экспедиция. Сэм бренчал на гитаре, остальные негромко переговаривались. Подошли Жанна с Олесей и уселись на бревно. Посидев немного и послушав обрывки мелодий, Жанна повернулась к Сэму и томным голосом попросила:
- Саша, спой, пожалуйста, мою любимую песню!
- Какую? – бросив играть свои аккорды, спросил Сэм.
- Ну, неужели не догадываешься? – кокетливо улыбнулась Жанна.
- Даже в голову не приходит.
- Неужели ты никогда не слышал песню «Стюардесса по имени Жанна»?!
- Слышал, конечно, – нахмурился Сэм.
- Ну, так спой, пожалуйста!
- Спеть? Ладно!
Сэм отбросил за спину длинные волосы, падавшие ему на глаза, и, сыграв вступление, запел: Я не буду водку пить, белизной себя травить. Зачем отравлять свой организм? Видел ли ты настоящий самогон, Слышал ли ты, как стекает в банку он? Настоящий самогон!
Сидящие у костра радостно подхватили припев. Жанна не сразу поняла, в чем дело, но потом, надувшись, встала и пошла к себе в палатку. Олеся покачала головой, но осталась сидеть на бревне. Сэм пропел всю песню, лирический герой которой ради самогона последовательно отказывается от вина, портвейна, бренди «Слънчев бряг» и даже коньяка, и, отдав гитару Сереге Костоедову, который тут же начал наигрывать чижика-пыжика, отправился на поиски Маши Дрожжиной. За прошедший день Маша, дежурившая на кухне, ни разу не разговаривала ни с Катей Лесовой, ни с Леной Степановой. Когда же, передав дежурство, она вернулась в палатку, то обнаружила, что все ее вещи свалены в предбаннике. Сэм появился как раз в тот момент, когда Маша сидела на корточках перед грудой одежды и обуви и, не зная, что делать, зачем-то раскладывала вещи на две кучки. Велев ей немедленно прекратить это бессмысленное занятие, Сэм пошел к Илье и договорился об обмене спальными местами – Илья переселялся в хозпалатку к Костоедову, а Сэм с Машей – в его палатку. Илья легко согласился, потому что ему, в сущности, было совершенно все равно, где жить. Обрадованный Сэм вернулся к Маше, и они занялись переселением.
Сразу после ужина Серега Костоедов случайно узнал от того же Сэма о существовании ордена гуманистов и, подойдя вечером к Але, высказал пожелание к нему присоединиться. Чуть позже он рассказал про орден своему новому соседу. Илье идея понравилась настолько, что он тоже решил вступить в гуманисты. Але пришлось срочно придумывать какое-то дело, чтобы на практике проверить рвение и способности неофитов. Кроме них, в заседании, которое состоялось часа два спустя, участвовали Сэм и Таня Борисова. Антошка была на пути в Москву, а деморализованный этим фактом Митька Полковников не желал выходить из своей палатки. От Митьки мысли присутствующих естественным образом переключились на его соседа Данилу Плотникова.
- Мне очень жаль, что Плотников перешел на мой курган, – сказал Илья. – Толку от него нет, только упадочные настроения разводит.
- Я вообще не понимаю, как мы его столько лет здесь терпеть можем! – с неожиданным жаром произнесла Аля. – Каждый год надеемся, что он не поедет, и напрасно! Едет!
- Он такой странный! – хихикнула Таня Борисова и повторила затем известную историю с печеньем.
- С ним нужно что-то делать, – заметил Илья.
- Я не согласен! – возразил Серега. – Данила – человек, конечно, непростой, но очень ответственный.
- Вот и бери его в свою команду, – хмыкнул Илья. – Отдам с радостью.
- Хорошо, завтра же с ним поговорю, – откликнулся Серега. – Мне на кургане как раз рабочих не хватает.
- И, тем не менее, вопрос с повестки дня не снимается, – прервала их Аля. – С Плотниковым нужно что-то делать, и поскорее!
- Пойду посмотрю, где он сейчас, – вмешался Сэм.
Вернувшись минут через пять, он объявил:
- Ничего не выйдет! Данила сидит в своей палатке вместе с Митькой и Пал Палычем. Судя по всему, это надолго.
- Что ж, наше гуманное воздействие придется отложить, – решила Аля. – Но отказываться от него мы не будем!
- Тогда кем займемся сегодня? – спросила Таня.
- Предлагаю Петьку Кувалдина, – заявил Сэм. – Он сегодня в Машу сапогом швырнул.
- Да, это хорошая мысль, – поддержал его Серега Костоедов. – Я как-то на него курган оставил, а он заснул, и работа вообще остановилась.
- Это все причины несущественные, – сказала Аля. – Но с другой стороны, Петя в последнее время какой-то вялый. Надо бы его немного подбодрить.
- А что мы с ним будем делать? – поинтересовалась Таня.
- Палатку уроним, – предложил Сэм.
- Во-первых, это банально, – ответила ему Аля, – во-вторых, кувалдинская палатка стоит на металлическом каркасе, и так просто ее не уронишь.
- А давайте возьмем и вынесем его на улицу! – вдруг осенило Серегу. – Прямо в спальнике!
- Что ж, идея хорошая, – одобрила Аля. – Только нам стоит дождаться, пока в лагере все успокоится.
Так они и решили.
В этот вечер Нина снова отправилась гулять с Виталиком. Переживания нескольких дней, в течение которых Виталику стало уже казаться, что между ним и Ниной все кончено, заставили его отважиться на решительный шаг. Когда они дошли до мыса и остановились, чтобы полюбоваться открывавшейся оттуда картиной, Виталик как-то прерывисто вздохнул, притянул Нину к себе и начал целовать, от волнения все время попадая мимо губ. Потом они долго стояли, обнявшись, и молчали, прислушиваясь к стрекотанию кузнечиков, плеску воды и отдаленным отзвукам доносящихся из лагеря голосов. Наконец, оторвавшись друг от друга, они взялись за руки и медленно пошли в сторону дороги.
Митька с Данилой весь вечер просидели в своей палатке в компании бутылки можжевеловки. Митька был расстроен отъездом Антошки, Данила страдал из-за отсутствия Димыча. Чуть позднее к ним присоединился Пал Палыч, который решил напиться не с горя, а, наоборот, от радости – ему хотелось отпраздновать свое возвращение в экспедицию. Сначала, правда, Пал Палычу никак не удавалось перебить мрачное настроение приятелей, но потом, когда можжевеловка почти закончилась, они все-таки оживились. Митька сообразил, что Антошка скоро вернется, а Даниле вдруг пришла в голову интересная мысль – приписать к задуманной трагедии еще один пролог. «Назову-ка я его, пожалуй, прологом в театре, – думал Данила. – Да! Это отличная идея – подчеркнуть условность, театральность всего происходящего! Диме должно понравиться….».
- И все-таки жаль, что Димыч так рано уехал, – сказал он вслух. – Кто же будет сочинять третий гимн экспедиции?
- Да сами и сочиним! – воскликнул Пал Палыч. – Трудно, что ли?!
- Оно, конечно, нелегко, – отозвался Митька. – Но ведь первый гимн мы с тобой вдвоем всего лишь за полдня написали…
- Да, было дело, – скромно улыбнулся Данила. – И ведь неплохой гимн получился, как ты думаешь?
- По-моему, очень хороший, – ответил Митька. – Да мы таких еще много сможем сочинить! Главное, чтобы водка преждевременно не кончилась.
Пал Палыч поднял бутылку и потряс. Раздалось слабое бульканье.
- Вот как раз водки-то больше и нет, – заметил Данила. – А то мы прямо сейчас и сочинили бы…
- Сейчас все будет! – заявил Пал Палыч. – Я – запасливый, у меня заначка есть!
- Это просто замечательно! – обрадовался Данила. – Тогда неси – и будем начинать.
Однако ничего в эту ночь им было не суждено сочинить. Только-только Пал Палыч вернулся с новой бутылкой, Митька открутил крышку и умело разлил жидкость по кружкам, а Данила открыл рот, чтобы сказать тост, как в лагере поднялся страшный крик. Все трое, едва не опрокинув бутылку, выскочили наружу. По лагерю металась, размахивала руками и истошно вопила какая-то странная белая почти квадратная фигура. Когда им удалось разобрать отдельные слова, оказавшиеся исключительно нецензурными, стало ясно, что фигура эта – никто иной, как Петя Кувалдин, сон которого был нарушен зловредными гуманистами. Согласно разработанному плану Сэм, Илья и Серега прокрались под покровом ночи в кувалдинскую палатку и, подхватив Петю за руки и за ноги, вместе со спальником вытащили на улицу. Петя спал крепко и потому проснулся не сразу, что дало гуманистам время вернуться в свои палатки и притвориться спящими. Зато когда Кувалдин проснулся и понял, что произошло, мало не показалось никому. Аля, лежа на своей раскладушке, удовлетворенно улыбалась – вот теперь вряд ли кто-нибудь назвал бы Петю вялым и заторможенным.
После переполоха, устроенного Кувалдиным, у Данилы пропало вдохновение, и сочинение гимна экспедиции пришлось отложить до лучших времен. Вместо этого Данила достал гитару и начал петь романсы. А так как знал он их довольно много, то концерт продолжался почти до самого утра. Пал Палыч давно ушел к себе, Митька спал, а Данила все продолжал о чем-то вспоминать и на что-то жаловаться, изливая в проникновенных звуках свою страдающую душу. Нина с Виталиком, вернувшиеся в лагерь, когда уже стало светлеть, в последний раз обнялись и быстро разошлись по палаткам, потому что от пения Данилы, как от холодной воды, начинало сводить зубы. Закрывая глаза, Нина пообещала самой себе, что никогда больше не будет слушать романсы. Между тем Данила, о роковом воздействии своего искусства ничуть не подозревавший, перешел к одной из самых своих любимых вещей, которая, как ему показалось, лучше всего отвечает его нынешнему настроению: Утро туманное, утро седое, Нивы печальные, снегом покрытые,
Лагерь спал. К курганам с поля полз сырой утренний туман. Где-то в полях бродил потерявший дорогу домой пьяный пастух дядя Саша. Ну а Данила, прослезившись от нахлынувших чувств, продолжал выпевать: Нехотя вспомнишь и время былое, Вспомнишь и лица, давно позабытые…
Каждая строка навевала ему какие-то печальные воспоминания, и оттого голос Данилы становился все более и более взволнованным. На словах «Глядя задумчиво в небо широкое» со стороны 26-го кургана послышался непонятный глухой шум, но Данила, не обратив на него никакого внимания, отложил гитару и улегся спать.
Олеся Козырева, проснувшаяся еще до костоедовской побудки, пошла почистить зубы, но тут же прибежала обратно с криком, что на кургане осталась всего одна береза. Нина в один миг выскочила из спальника и помчалась на 26-й курган. Так и есть! Та береза, которая росла ближе к краю сектора и была чуть пониже, лежала поперек раскопа. Корни вывернули большой кусок земли, крона свешивалась в ровик, вершина упиралась в склон соседнего кургана. Через пару минут к Нине присоединились Олеся с Жанной.
- Все-таки упала…, – печально произнесла Олеся.
- Как мне жалко эту бедненькую березку! – воскликнула Жанна.
- Что ж, этого и следовало ожидать, – вздохнул Илья, который, услышав про березу, тоже пришел на курган. – Честно говоря, я и не надеялся, что нам удастся сохранить оба дерева.
Они постояли еще немного и отправились на кухню завтракать. В очереди за обычной порцией макарон с тушенкой только и говорили, что об упавшем дереве. Правда, получив свою миску обратно, народ как-то внезапно замолкал и начинал внимательно разглядывать содержимое. Первым общее недоумение выразил Костя Тарасов, который поковырял в миске ложкой и с крайним изумлением спросил:
- А почему у нас теперь макароны с глазами?
Оказалось, что вместо тушенки дежурные положили в макароны несколько банок килек в томате. Из-за высокой температуры кильки тут же развалились, и теперь из мисок на участников экспедиции глядели грустные рыбьи глаза.
- Что это за безобразие? – возмутилась Катя Лесовая. – Они что, издеваются над нами, что ли?!
- Я это есть не буду! – обиделся Костик. – Это уж слишком!
- Ну и не ешь, нам больше достанется, – сказал Андрюха Федоров, который в этот день дежурил по кухне вместе с Наташей Зябликовой и Леной Степановой.
- Андрей, что за дела? – подошла к ним Светка. – Почему вы в макароны рыбу положили?
- Для вас старались, – ответил Андрюха, – хотели чем-то новеньким порадовать.
- Да, это вам, несомненно, удалось, – заметила Аля. – Вот только радости вокруг что-то не наблюдается.
Серега Костоедов сел со своей миской за стол, зачерпнул ложкой макароны и начал жевать. Потом зачерпнул еще раз, посмотрел на них и положил обратно со словами:
- Нет, есть это невозможно!
Наташа Зябликова, которая и так уже была расстроена, не выдержала и расплакалась. Лена Степанова, стоя с черпаком около ведра с чаем, молча кусала губы. Один только Андрюха, как ни в чем не бывало, отпускал шуточки и посмеивался:
- Отличная еда! Главное, что в ней много фосфора. А фосфор нам нужен – будем в темноте без фонаря ходить и все видеть…
- Ладно, хватит! – сказала Светка. – Наташа, прекрати реветь! В конце концов, ничего страшного не случилось! Макароны выбросить и вместо них сделать бутерброды. Сегодня у нас будет два перекуса.
Участники экспедиции выпили чаю, пожевали хлеба с маслом и, с жаром обсуждая сегодняшние происшествия, стали расходиться по курганам. Зачинщиком шутки с макаронами все посчитали Андрюху. Светка даже решила потом с ним поговорить и указать на всю неуместность подобных кулинарных экспериментов. Однако в действительности во всем была виновата Наташа Зябликова, которая совсем не умела готовить и не знала о том, что нельзя сыпать макароны в холодную воду. Опыт Лены Степановой был несколько большим, но когда она заметила ошибку, было уже поздно. Макароны получились абсолютно несъедобными. Андрюха пожалел девчонок и обратил все в недобрую шутку, засыпав в кастрюлю несколько банок с кильками. На самом деле экспедиция от этого выиграла – не только потому, что в десять часов был организован второй завтрак, но и потому, что Светка, которая хорошо готовила, решила исправить положение и лично проконтролировать подготовку к обеду.
Увидев происходящее на кухне безобразие, Витька Хромоножкин запасся черным хлебом, вернулся в палатку и позавтракал шпротным паштетом, несколько банок которого хранилось в его необъятной черной сумке. За вчерашний день Витька, если не считать переезда к Антошке, не совершил ничего примечательного, что заставило бы содрогнуться современников и прославило бы его в потомках. Сегодня упущенное следовало наверстать. Однако на Алином кургане в этот день больших возможностей проявить себя не представилось. Андрюха работал на кухне, Антошки вообще не было в экспедиции. Митька почему-то смотрел на него волком, да и связываться с мужиками Хромоножкину не особенно хотелось, и потому Макса с Сэмом тоже следовало исключить. Витька попробовал было пощекотать Алю, но, получив по голове деревянным планшетом, тут же успокоился. Оставались только две первокурсницы – Оля Лопатина и Таня Борисова. Обе они были девочками серьезными и довольно симпатичными: Таня – чуть полноватая блондинка, Оля – худая шатенка с немножко неловкими движениями. В этот день им пришлось нелегко. В самый неожиданный момент Витька выскакивал из-за бровки и, наслаждаясь громким и пронзительным девическим визгом, начинал щипать за бока или хватать за ноги. После того, как он повесил Олю вниз головой над ямой и чуть ее туда не уронил, вмешалась Аля. Она попросила Хромоножкина зачертить стратиграфию бровок, и на кургане наконец-то воцарилась тишина – ведь даже такой деятельный тип, как Витька, не мог доставать окружающих и одновременно чертить.
На 26-м кургане настроение у всех, кроме Ильи, было подавленным. Илья же втайне радовался тому, что Серега Костоедов выполнил свое обещание и забрал у него Данилу Плотникова. Впрочем, перед тем, как идти на новое место, Данила к ним все-таки заглянул и, внимательно осмотрев упавшее дерево, сказал:
- Я же вам говорил! Скоро и второе упадет…
- Иди отсюда, Плотников! – не выдержала Олеся. – И так тошно, а тут ты еще!
- Ну, зачем же так грубо? – обиделся Данила. – Я же правду говорю…
- Спасибо тебе, Данила, за участие, – заметил Илья. – Но ты нам мешаешь работать. Иди к Костоедову!
- Ладно-ладно, уже ухожу, – примирительно кивнул головой Данила. – Только, помяните мое слово, ничего вы в этом кургане не найдете!
- Ну, как так можно…, – начала было говорить Олеся, но в этот момент Данила помахал им всем рукой, повернулся и пошел в сторону лагеря.
- Что за человек! – не выдержала Нина.
- Он всегда такой, – отозвался Виталик. – На 88-м было то же самое…
- Одного я не понимаю, – продолжала кипятиться Олеся. – Зачем всем настроение портить?! Он что, удовольствие от этого получает?
- Вполне возможно, что получает, – сказал Илья. – Но давайте лучше займемся делом. Сегодня нужно убрать с раскопа упавшую березу.
Эта задача была непростой – сначала нужно было обрубить ветки и корни, потом распилить на несколько частей ствол и вытащить с площадки оставшийся пень. Дело затруднялось тем, что в экспедиции не было бензопилы, а только простая двуручная, которая, к тому же, была довольно тупой. Но выбирать не приходилось. Виталик с Лешей Суворовым сходили в лагерь за инструментом и начали пилить ствол. Илья топориком обрубал ветви. Девочки собирали ветки и относили их к отвалу. К обеду на кургане остался только громадный пень с растопыренными в разные стороны темно-коричневыми корнями.
Между тем самозваному пророку Даниле Плотникову работать на новом месте было не так уж и весело. Во-первых, Серега Костоедов издавна относился к нему с большим уважением, и потому Даниле, чтобы не пасть в его глазах, пришлось трудиться в полную силу. Во-вторых, Катя Лесовая, предмет его несчастной страсти, не упускала ни одной возможности уколоть или высмеять своего поклонника. Стоило только Даниле облокотиться на лопату или засмотреться на бегущие по небу пухлые голубоватые облака, как Катя сразу же говорила неприятным скрипучим голосом: «Опять ворон считаешь, Плотников?» или «Это я, что ли, за тебя должна носилки таскать, а?» Не говоря уже о том, что Катя, хотя и находилась рядом с Данилой, но на самом деле была от него необыкновенно далеко. Ему теперь даже и не верилось, что она – такая прекрасная и недоступная – когда-то терпеливо выслушивала его долгие рассказы и, склонив голову с косым пробором в чуть блестевших под лампой волосах, вставляла робкие заинтересованные реплики в его философские рассуждения. Эта надменная язвительная девица была Даниле совершенно чужой, но от этого она, как ни странно, становилась только еще привлекательнее. От мысли, что он потерял Катю навеки, у Данилы в висках начинали стучать какие-то тупые молоточки. Впрочем, он не позволял себе отчаиваться. «Вот кончится экспедиция, – думал он во время одиноких вечерних прогулок. – Андрюха уедет обратно в Выдропужск, а я останусь… Постепенно Катюша его забудет, и мы снова станем друзьями. А может, и больше, чем друзьями…».
Катя Лесовая терзала Данилу Плотникова не со зла. У нее уже третий день подряд было отвратительное настроение. Отношения с Андрюхой зашли в тупик. Виделись они теперь только за общим столом или у костра. После посиделок Андрюха исчезал в неизвестном направлении, и ни в палатке, ни в окрестностях лагеря обнаружить его было невозможно. Особенно Катю выводили из себя насмешливые реплики Лены Степановой, искренне радовавшейся этому охлаждению. Единственной возможностью достойно отомстить и неверному любовнику, и закадычной подруге мог стать только новый блистательный роман. Вот почему в последнее время Катя начала проявлять повышенный интерес к археологии, связывавшейся у нее, по странному совпадению, исключительно с Серегой Костоедовым. Но и здесь ей не повезло. Только-только Серега привык к подробным Катиным вопросам и даже согласился в свободное от работы время научить ее чертить и отрисовывать находки, как дорожку ей перебежала Наташа Зябликова, тоже вдруг необыкновенно заинтересовавшаяся археологической наукой. Наташа была влюблена в Серегу с самого начала экспедиции и потому проявляла гораздо больше пыла, чем уже успевшая один раз разочароваться Катя. Обращение заблудшей овцы любому пастырю всегда милее, и потому Серега теперь уделял почти все свое внимание именно Зябликовой. Правда, сегодня ее на кургане не было, но, как назло, Серега в этот день работал в противоположном секторе. Не удивительно поэтому, что Катя была не в духе. Она и рада была бы сдержаться, чтобы не отталкивать хотя бы Плотникова, но у нее это никак не получалось. Стоило только взглянуть в его печальные, откровенно страдающие глаза, как резкие слова сами собой срывались с Катиных губ. Так что Даниле оставалось только работать с полной самоотдачей, чтобы давать поменьше поводов для насмешек.
Серега Костоедов в этот день был своей командой очень доволен. Все работали хорошо, и даже Пал Палыч вопреки ожиданиям изо всех сил старался быть полезным. Конечно, его можно было упрекнуть в том, что он первый уходит на перерыв и последний – с перерыва и что излишне суетится, без толку бегая туда-сюда во время работы. Но у Пал Палыча было одно важное качество, почти искупавшее все эти недостатки. В его руки почему-то попадались самые интересные находки. Передавали, что когда Фирюза Ахметовна на археологической экскурсии стала рассказывать о каменных орудиях труда, Пал Палыч наклонился, поднял с земли какой-то камешек и протянул преподавателю. К большому удивлению Фирюзы Ахметовны камешек оказался очень редким каменным рубилом. Такие же таинственные вещи случались и в прошлом году, когда Павлик в первый раз поехал в экспедицию. Да и за один вчерашний день он успел уже найти в отвале позеленевший екатерининский пятак. Не исключено, конечно, что пятак этот Пал Палыч сам туда и подбросил, но Серега, как и все остальные, искренне верил в его особые способности, и потому находка эта несколько примирила его с включением в команду этого беспокойного существа. В отличие от всех остальных Пал Палычу никогда не сиделось на месте. Казалось, он постоянно ощущает в пятках странный зуд. Иногда даже складывалось впечатление, что он словно испытывает на прочность себя и свою жизнь. Пал Палыча как будто несло по какой-то непонятной кривой траектории, совсем не похожей на относительно прямой жизненный вектор большинства людей. Им владели таинственные силы, и если, к примеру, Витька Хромоножкин стремился к подвигам и свершениям, то Пал Палыча эти подвиги находили сами.
В этот день Серега поставил его на носилки в паре с Петей Кувалдиным. И вот, оказавшись в очередной раз на вершине отвала, Пал Палыч вдруг заметил в лагере подозрительное шевеление. Присмотревшись, он с удивлением воскликнул:
- Эй! Смотрите! Там коровы! Коровы бродят по лагерю!
Народ побросал лопаты и помчался в лагерь. Действительно, между палаток неторопливо бродили рыжие, коричневатые и пятнистые черно-белые коровы, пощипывали травку, спотыкались о натянутые веревки, выворачивали колышки. Андрюхина палатка уже наполовину повалилась. Сам Андрюха в это время прикрывал от приближавшейся коровьей морды побелевшую от страха Лену Степанову. Громко визжавшая Наташа Зябликова пряталась в продовольственной палатке. Пастуха дяди Саши нигде не было видно. Мальчики наломали длинных веток и погнали коров вон из лагеря. Потом Сэму удалось отыскать пастуха, по своему обыкновению мирно спавшего под кустом. После некоторых необходимых разъяснений дядя Саша вытащил кнут, щелкнул им пару раз и отогнал стадо подальше от лагеря на большой луг с другой стороны речки Избрижки.
Постепенно все успокоилось. Андрюха поставил на место палатку, ребята вернулись на свои рабочие места. И только Наташа с Леной, не в силах справиться с пережитым потрясением, долго еще тряслись и причитали. Лена при этом так тепло и старательно благодарила Андрюху за свое спасение, что он почувствовал себя настоящим героем. Это заставило его посмотреть на Лену, которую он раньше почти не замечал, совсем другими глазами. И чем больше он на нее смотрел, тем больше она ему нравилась. Может быть, ее лицо правильностью черт и уступало Катиному, но зато у Лены были большие серо-голубые глаза, всегда ласково и приветливо глядевшие в сторону Андрюхи, сдобные плечи, на которых выделялись тонкие белые полоски, оставшиеся от лямок купальника, и хорошо вылепленные, хотя и чуть полноватые ноги. Лена немедленно обостренным чутьем влюбленной женщины почувствовала эту перемену и весь день старалась разными способами удерживать на себе Андрюхино внимание. К вечеру между ними уже установилась незримая для других, но очень прочная связь, обычно соединяющая влюбленных. Они ощущали приближение и удаление друг друга, даже не глядя в эту сторону, и угадывали особый подтекст в словах, обращенных к другим людям. Лена Степанова боялась поверить своему счастью и впервые за все время экспедиции летала как на крыльях, совершенно забыв про свою когда-то более удачливую подругу. В этот день ей все удавалось. Обед получился превосходным, и вся экспедиция дружно хвалила дежурных. Наташа, скромно улыбаясь, принимала похвалы, но Лена к ним почти не прислушивалась. Она видела и слышала только Андрюху, все остальное было в каком-то тумане.
Во второй половине дня на 26-м кургане собрались почти все мальчики. Они со всех сторон обхватили оставшийся от березы пень, подняли его и вынесли за пределы раскопа. Светка поблагодарила всех и велела идти на свои участки. Потом они с Ильей долго осматривали разрушенную стенку и перемешанные слои земли.
- Мне кажется, нужно снять еще несколько сантиметров, – сказала наконец Светка. – Тогда все будет видно более или менее четко.
- Хорошо, этим сейчас и займемся, – согласился Илья.
Расставив по местам своих работников и дав им всем задания, Илья отправился на курган к Але, где нужно было сфотографировать только что зачищенный пласт. Витька Хромоножкин, воспользовавшись паузой, пошел прогуляться. Остальные Алины работники загорали на вершине соседнего кургана.
- Я сегодня слышал, – заметил Илья, сделав необходимое количество снимков, – как Кувалдин обещал разобраться с теми, кто его ночью вытащил из палатки.
- Да? – усмехнулась Аля. – Интересно, как он узнает, кто это сделал?
- Он вчера был очень зол, целый час потом ругался, наверно, весь лагерь перебудил…
- Наших археологов даже из пушки не разбудишь. Вон как Сережа Костоедов по утрам старается, а толку?! – пожала плечами Аля.
- Да, к трезвону все уже как-то привыкли. Но все-таки, что касается Кувалдина…
- А что с Кувалдиным? По-моему, ночная встряска пошла ему только на пользу. Вон как он бодро с носилками бегает, – Аля махнула рукой в сторону отвалов 107-го кургана, по которым как раз в этот момент тащили тяжелые носилки Петя Кувалдин и Данила Плотников.
- Как бы он, окончательно взбодрившись, не решил отомстить всем и сразу, – продолжал Илья.
- Ну и что? – возразила Аля. – Целям нашего ордена это будет только способствовать. Ведь гуманизм призван выработать у человека правильное отношение к миру. Если Петя начнет совершать различные акции, он невольно к нам присоединится и тоже станет стихийным гуманистом.
- Как это? – удивился Илья.
- Его поступки будут внушать людям мысль, что жизнь не состоит из одних удовольствий. Одного этого понимания достаточно для того, чтобы коренным образом изменить мир.
- Это почему же? – спросил подошедший Сэм.
- Видишь ли, Саша, наша культура внушает человеку с самого детства мысль о том, что он рожден исключительно для счастья и что мир создан специально для него.
- А разве это не так?
- Нет, не так. Вернее, не совсем так. Но люди в силу сложившихся предубеждений ждут от жизни одних подарков и праздников, и когда сталкиваются с трудностями, сразу же опускают руки и перестают бороться. Счастья не получается именно потому, что все его очень сильно хотят и только о нем и думают. А вот если конечную цель поменять на что-то другое, тогда все непременно будут счастливы!
- Что-то сложновато получается, – задумчиво произнес Илья.
- А я не согласен с тем, что счастья нет! – заявил Сэм. – По-моему, мир прекрасен, и все у нас будет просто великолепно!
- Я даже знаю, как твое счастье звать по имени, – улыбнулась Аля, – и потому не буду с тобой спорить. Да и вообще, хватит отдыхать, на работу пора!
Илья постоял еще немного, посмотрел, как Аля распределяет по секторам своих рабочих, и пошел к себе на курган. Идеи, высказанные Алей, не были ему близки. Гораздо больше Илью интересовало, когда у него на кургане проявится могильное пятно. К вечеру насыпь уже была снята до самого материка, а никаких признаков погребения по-прежнему не было. Наконец, почти перед самым ужином Илья не выдержал и, взяв лопату, начал копать яму прямо посередине кургана. Минуты через две лопата уперлась во что-то твердое. Опустившись на корточки, Олеся и Нина стали осторожно совочками расчищать непонятный предмет. Когда стало понятно, что это берцовая кость, неописуемая радость охватила всех присутствующих. Нине казалось, что она никогда еще не была так счастлива. Они с Виталиком смеялись и пожимали друг другу руки. Илья радостно улыбался, Костя с Лешей махали сорванными с головы панамками, Олеся с Жанной, взявшись за руки, отплясывали на краю площадки какой-то удивительный танец. Прибежала обрадованная Светка и, осмотрев обнажившийся кусок погребения, велела снова присыпать его землей и оставить так до завтра.
- Хорошо бы ночью тут покараулить, – сказала она. – А то мало ли что…
- Да, надо будет организовать дежурство часов хотя бы до трех-четырех, – поддержал ее Илья. – Позже здесь никто уже не ходит.
Приподнятое настроение команды 26-го кургана передалось всем остальным, и за столом во время ужина царили радость и веселье. Все громко разговаривали, шутили и смеялись. Даже посрамленный в своих предсказаниях Данила Плотников не выказывал по этому поводу никакого неудовольствия. После ужина вся экспедиция переместилась к костру и, немного поиграв в мафию, стала петь песни. Единственным человеком с недовольным и надутым выражением лица была Катя Лесовая. Того, что происходило между Андрюхой и Леной Степановой, она не замечала, и потому ей казалось, что все еще можно как-то поправить, если попробовать поговорить с Андрюхой и прояснить происходящие между ними недоразумения. Но сам факт того, что такой разговор им необходим и что его придется начать именно ей, сердил Катю до чрезвычайности. Но делать было нечего, и, выбрав подходящий момент, когда Андрюха зачем-то пошел от костра к своей палатке, Катя догнала его и, тронув за рукав, сказала твердо и очень настойчиво:
- Андрей, нам нужно поговорить!
- Поговорить?! – Андрюха даже как будто немного испугался. – О чем?
- О наших отношениях!
- Ах, об этом… Ну, давай поговорим…, – Андрюха вздохнул и, отвернувшись от своей палатки, направился в сторону проселочной дороги.
Катя шла рядом с ним, стараясь попадать в ритм его шагов, и спрашивала обиженным и каким-то по-детски несчастным голосом:
- Андрей, что случилось? Почему ты на меня не смотришь? Почему мы с тобой больше не ходим гулять? Не сидим вместе у костра? Что изменилось, Андрей? Что я сделала?
- Сделала? Чего ты сделала? – невольно повторил Андрюха.
- В чем я виновата?! – продолжала Катя. – Я ведь всегда хотела, как лучше! Я же тебя так люблю! А ты внимания на меня не обращаешь!
Андрюха остановился у самой дороги, почесал в затылке и, помолчав немного, сказал:
- Извини…
- Извини?! За что ты извиняешься-то?
- Не надо нам, Катерина, было все это начинать, – Андрюха поднял руку и осторожно погладил Катю по голове. – Ты – замечательная девушка… Но…
- Что – но?! – в полный голос крикнула Катя. – Что все это значит?
- Да тише ты, чего орешь-то? – спохватился Андрюха. – Нас в лагере услышат!
- И пусть слышат! Пусть все знают, что ты – подлец и негодяй! – не унималась Катя. – Ты меня обманул! Обманул и бросил!
- Да, ты права, я – негодяй и подлец, – охотно согласился с ней Андрюха. – Только я тебя не обманывал, потому что ничего тебе не обещал. У меня дома в Выдропужске любимая девушка есть. Может, мы с ней вообще осенью поженимся…
- Ах, поженитесь?! – почти прошипела Катя.
- Да, – подтвердил Андрюха. – Может быть, и поженимся… А наши с тобой отношения – это ошибка. Чем быстрее ты меня забудешь, тем лучше…
На этих словах Катя размахнулась и с воплем: «Я тебя ненавижу!» – дала Андрюхе звонкую пощечину. Потом она разрыдалась и побежала к берегу реки Волги. Андрюха постоял еще немного, посмотрел ей вслед, подумал, не догнать ли, но все-таки решил не догонять и, потирая ушибленную щеку, пошел обратно в лагерь. На душе у него было тихо и спокойно. Завершение истории с Катей его очень обрадовало.
Петя Кувалдин весь день размышлял о том, как бы ему обнаружить вчерашних злоумышленников и всем им отплатить. Ничего толком не придумав, он решил сначала сообщить о творящихся безобразиях экспедиционному начальству. Однако случилось так, что, когда он заглянул в начальническую палатку, там находилась одна только Аля. Внимательно выслушав Кувалдина, она покачала головой и сказала:
- Ну, надо же! Не волнуйся, Петя, мы обязательно выясним, кто это сделал, и накажем со всей возможной строгостью!
- Вот именно! – подхватил Петя, обрадованный таким пониманием. – А то, что это за манера – после рабочего дня не давать человеку нормально выспаться!
- Да-да, сущее безобразие, – кивала Аля. – Кстати, Петр, не хочешь ли полстаканчика клюквенной настойки?
Петя был не против. Вернувшаяся через полчаса Светка застала его уже в совершенно умиротворенном виде. Кувалдин сидел на Алиной раскладушке и, наклонившись к ней так близко, что их головы почти соприкасались, говорил:
- Понимаешь, я очень люблю умных женщин. А сплю почему-то с дурами! Ну, как такое возможно?!
Аля сочувственно улыбалась и подливала еще настойки в маленький граненый стаканчик, совсем почти утонувший в широкой кувалдинской ладони.
Покараулить ночью скелет вызвались Нина с Виталиком Комаровым. Они, обнявшись, сидели на склоне кургана и о чем-то тихо беседовали. Чуть позже к ним присоединился Данила Плотников, которому показалось, что сидящие вокруг костра участники экспедиции принимают его пение недостаточно тепло. Виталику не слишком понравилось такое прибавление к компании, но делать было нечего – пока он думал, под каким бы предлогом отправить Данилу подальше, тот уже подстроил гитару и начал исполнять свой любимый репертуар. Впрочем, в числе первых песен прозвучали «Кавалергарды», которые Виталику тоже очень нравились. Со второго куплета он даже начал подпевать: Напрасно мирные забавы Продлить пытаетесь, смеясь. Не раздобыть надежной славы, Покуда кровь не пролилась.
В это время Катя Лесовая рыдала в своей палатке. Ей казалось, что у нее от боли и горя разрывается сердце. А со стороны 26-го кургана, словно в насмешку, доносился высокий голос Данилы Плотникова, старательно повторявшего по два раза в конце каждого куплета: Не обещайте деве юной Любови вечной на земле!
В отличие от Витьки, который прекрасно выспался, Данила Плотников специально встал пораньше и пришел на берег полюбоваться радужными бликами утреннего солнца на отливающей сталью поверхности воды. Настроение у него было подавленным, и потому созерцание природы не принесло ему ни удовольствия, ни даже успокоения. Прогуливаясь взад-вперед по берегу, Данила размышлял об экспедиции, которая, по его мнению, год от года становилась все хуже и хуже. «Раньше было больше романтики и какой-то особенной чистоты, – вспоминал он. – Теперь же все превращается в помесь бардака и сумасшедшего дома… Например, Саша Сомов и Маша Дрожжина поселились в одной палатке… Разве Фирюза Ахметовна такое допустила бы? И вообще, где чистая любовь к науке? Где стремление к новым горизонтам? Все только и думают, как бы выпить и повеселиться…». Данила вздохнул и в очередной раз пожалел, что рядом с ним нет Димыча, с которым можно было бы поделиться своими заветными мыслями. Конечно, были еще Митька Полковников и Пал Палыч, но только Димычу было доступно понимание всей глубины и своеобразия философских умозаключений Плотникова. До встречи с другом оставалось не меньше двух недель, так что пока Даниле приходилось довольствоваться своим дневником, куда он каждый вечер старательно и подробно заносил все, что за целый день приходило ему в голову. Данила был уверен, что когда-нибудь эта простая серая тетрадка станет неоценимым источником для будущих исследователей его жизни и творчества.
Печальный опыт 26-го кургана заставил Серегу Костоедова серьезно задуматься. После завтрака он отозвал в сторону Светку с Алей и, нахмурившись, спросил:
- А что, ведь нам тоже придется валить березу?
- Да, скорее всего, – ответила Светка. – Она растет почти на вершине, так что вряд ли удастся ее сохранить.
- Не лучше ли тогда…, – Серега вздохнул, – срубить ее сразу, а не ждать, пока она сама упадет?
- Пожалуй, это хорошая мысль, – одобрила Светка. – Тогда у вас будет шанс сохранить бровки. Так и сделаем! Займитесь этим прямо сегодня.
- Разумное решение, – заметила Аля. – Там рядом проходит высоковольтная линия, и если береза упадет прямо на нее, жалоб потом не оберешься…
- Да, будьте поосторожнее, – спохватилась Светка. – Я сама сейчас приду к вам и все проконтролирую.
Когда Светка появилась на 107-м кургане, все уже было готово: около березы с остро наточенными топорами стояли Андрюха Федоров и Петя Кувалдин. Остальные мальчики держали канат, которым Серега обвязал ствол дерева, чтобы, если береза начнет падать на провода, оттянуть ее в сторону.
- Ну что, начинайте! – махнула рукой Светка, и тут же два топора с размаху ударили по дереву.
Береза вздрагивала от каждого удара, канат рвался у мальчиков из рук. Наконец, она покачнулась и, взмахнув ветками, рухнула на соседнюю насыпь.
- Вот и все, – сказала Светка. – Молодцы! Ну как, все живы?
В ответ раздался слабый стон, и из-под еще трепетавших веток выбрался Данила Плотников, который в самый последний момент оступился, упал в ямку и был накрыт ветвистой березовой кроной. Жесткие ветки порвали ему футболку и расцарапали в кровь голую спину.
- Ай-яй-яй! – воскликнул подошедший Хромоножкин. – Как неудачно упала береза! Надо было лучше нацеливать, чтобы попало точно по голове!
- Да, это недоработка, – отозвалась Аля, с самого начала наблюдавшая за процессом. – Нет, чтоб тебе, Сережа, взять чуть левее!
- Вы что – с ума сошли?! – не выдержал Костоедов. – Нашли время шутки шутить! Человеку же плохо!
- Страдания облагораживают, – усмехнулась Аля. – В некотором роде Плотникову даже позавидовать можно – сразу столько благородства получил…
- Данила, как ты себя чувствуешь? – вмешалась в разговор Светка. – Сам идти можешь?
- Кажется… могу…, – с усилием произнес Плотников, физические страдания которого неимоверно усугублялись полным отсутствием сочувствия со стороны других участников экспедиции.
- Тогда иди в лагерь, там тебе окажут первую медицинскую помощь. Полежи потом, отдохни до обеда, а там посмотрим…
- Я его провожу, – вызвался Пал Палыч. – И помогу, если что!
- Ладно, иди, – согласилась Светка.
Данила обвел всех мутным страдающим взором и в сопровождении Пал Палыча направился к лагерю. Он был до глубины души оскорблен поведением Али и Витьки Хромоножкина, которые еще раз подтвердили его недавние размышления о падении нравов. «Как только меня приведут в порядок, сразу же сделаю запись в дневнике, – думал он. – А потом напишу статью для нашей газеты! Где поддержка и дружеская взаимовыручка? Где терпение и истинно женственное сострадание? Нельзя это так оставлять! Нужно бороться против нравственного оскудения!» Пал Палыч, которому было невдомек, какие возвышенные мысли находятся сейчас в голове у приятеля, внимательно следил за тем, чтобы Данила еще раз не оступился и не причинил себе дополнительного вреда.
Между тем Аля с Витькой пошли обратно на 94-й курган, где в этот момент происходила зачистка очередного пласта.
- Слушай, Алька, – говорил по дороге Хромоножкин, – я не могу понять вот чего: неужели ты была совершенно серьезна? Неужели тебе совсем не жалко Плотникова?
- А тебе? – переспросила Аля. – Ты ведь начал весь этот разговор…
- Я по милости Плотникова сегодня чуть дуба не дал! Минут двадцать просидел в холодной воде, – и дальше Витька рассказал об утренних событиях, в завершение добавив:
- А тебе-то он чем насолил?
- Лично Плотников мне абсолютно безразличен, – подумав немного, сказала Аля. – Он раздражает меня как явление. Эти его глазки, вечно возведенные к небесам, этот пафос в голосе, это непоколебимое убеждение в собственной исключительности… Не понимаю, как мы столько лет можем его терпеть!
- Зачем же Светка взяла его в экспедицию?
- Пожалела, наверно… Кстати, если ты еще не в курсе – Плотников собрался заняться археологией. Вот будет подарок для Фирюзы Ахметовны!
- Да ну? – удивился Витька. – И чем же конкретно?
- Он еще не выбрал. Зато много раз уже приходил к Светке и требовал, чтобы она дала ему самостоятельный участок.
- Неужели она согласилась?!
- Есть тут у нас одна мысль, – заметила Аля. – Я тебе о ней потом расскажу…
- Плотников и археология, – пробормотал Витька. – Плотников и археология… Да его на пушечный выстрел нельзя к находкам подпускать!
- Вот именно! – подтвердила Аля. – Ладно, сейчас сфотографируем пласты и начнем чертить. Возьмешь себе два сектора?
- Конечно! – и после этого разговор переместился в область исключительно профессиональную.
На 26-м кургане сразу после завтрака Илья, Олеся, Жанна и Нина начали расчистку погребения. Виталик аккуратно лопаткой отгребал и выносил в ведре землю, которую они доставали из ямы. Костя и Леша, которых Илья побоялся допустить к погребению, перекидывали отвал. Время от времени они бросали свои лопаты и приходили посмотреть, как идет работа. Постепенно из-под темно-желтого сыроватого песка появлялись коричневые кости. Скелет был прекрасной сохранности. Но, увы, с каждым движением совочка становилось все понятнее, что никакого погребального инвентаря при нем нет.
- Совсем пустой жмурик попался! – огорченно воскликнул Костя Тарасов, когда они с Лешей в очередной раз подошли посмотреть на скелет.
- Неужели при нем нет совсем ничего? Ни горшка, ни ножа, ни даже маленького крестика? – спросил Леша.
- Похоже, что так, – сказал Илья. – Мы, конечно, еще внимательно посмотрим, но…
- Жаль, что так вышло, – вздохнула Олеся. – Но ведь могло быть и гораздо хуже. Вспомните, чего мы все еще вчера боялись!
- Да, это так, – кивнул головой Илья. – Будем довольны тем, что есть.
Услышав от вездесущего Пал Палыча, что захоронение на 26-м оказалось без инвентаря, на курган с трудом приковылял Данила Плотников. К этому моменту весь скелет был уже расчищен и сфотографирован. Рядом с площадкой стояли Светка с Ильей и что-то вполголоса оживленно обсуждали. Остальные сидели на траве, дожидаясь команды вернуться на работу. Первой Данилу заметила Олеся:
- Вон Плотников идет! Сейчас подойдет и первым делом скажет: «Я же вам говорил!» – и она очень похоже передразнила интонацию Данилы.
Все засмеялись. Данила подошел, посмотрел на них с некоторым недоумением и, укоризненно покачав головой, сказал:
- Я же вам говорил, что в этом кургане ничего не будет!
Слова его вместо ответа были встречены громким хохотом.
- Не вижу повода для веселья, – удивился Данила. – Неужели вам на это наплевать?
- Просто они понимают, что находка и так имеет очень большое научное значение, – вмешалась в разговор Светка.
- Как это? – переспросил Виталик Комаров.
- Погребение на краю курганного могильника, без инвентаря и в могильной яме доказывает существование постепенного перехода от языческого к христианскому погребальному обряду.
- Тогда там должен быть крестик! – воскликнула Олеся. – А его нет!
- Не исключено, что крестик был деревянным и просто не сохранился. К сожалению, зафиксировать его нашими методами мы пока не можем, – объяснила Светка.
- А как датируется этот курган? – поинтересовалась Нина.
- Ориентировочно – началом XII века. Чтобы сказать точнее, нужно будет провести анализ всей структуры памятника. Это работа не одного дня и даже не одного года.
- И все-таки я никогда не поверю, – произнес Данила Плотников, – что находка какого-нибудь горшка…
- Кстати, а как ты себя чувствуешь? – прервала его Светка. – Тебе уже лучше? На работу после обеда сможешь вернуться?
- Да вроде… мне…, – как-то замялся Данила, – не совсем еще…
- Я найду тебе что-нибудь легкое и необременительное для здоровья, – пообещала Светка.
Даниле, который хотел остаток дня использовать для работы над трагедией, пришлось вернуться в свою палатку совершенно разочарованным. Светка пошла инспектировать другие участки. Илья отпустил своих рабочих на обед, а сам остался на кургане зачерчивать скелет.
Сразу после обеда Нина, которой, как будущему археологу, было поручено снимать погребение, пришла обратно на курган. Под мышкой у нее был целый рулон плотной бумаги. Она немного волновалась. Во-первых, ее беспокоила ответственность, так как никогда раньше ничем подобным она не занималась, во-вторых, ей предстояло дотрагиваться не до каких-то, пусть и очень древних, предметов, а до человеческих костей. Она даже хотела надеть перчатки, но в последнюю минуту постеснялась. Пока они вместе с Олесей и Жанной чистили скелет, смысл происходящего как-то затушевывался шутками и обыденными разговорами, зато теперь Нина в полной мере осознала, что ей предстоит иметь дело с тем, что когда-то было частью живого человека. Ко времени ее прихода Илья уже закончил чертить и стоял над могильной ямой, ковыряя в песке концом метровой линейки. Нина встала рядом с ним и посмотрела вниз. Скелет лежал в узкой яме на спине, вытянув руки и ноги, вернее, то, что когда-то было руками и ногами. Череп был чуть повернут вправо, нижняя челюсть, в которой сохранились почти все зубы, отвисла. Темнели пятна глазниц и провалы ноздрей. Казалось, что череп радостно улыбается чему-то непонятному. Шейные позвонки, тонкие ключицы, плоские слегка изогнутые кости ребер, широкие позвонки поясничного отдела, таз, похожий на раскрывшую крылья бабочку, и сведенные в коленях длинные толстые берцовые кости. Особенно трогательными казались почти невесомые фаланги пальцев. И вообще в кистях рук и ступнях косточек оказалось намного больше, чем Нина могла себе когда-то представить. Еще утром они по строению скелета заключили, что в кургане был похоронен достаточно крупный мужчина. Тогда они считали ребра, пытаясь определить, все ли на месте, и долго смеялись, представляя, как Бог мастерил Еву из Адамова ребра. Но теперь Нине было совсем не до смеха. Ладони покрылись липким потом, по спине бежали колючие мурашки.
- Ну что? – спросил Илья. – Готова?
- Д-да, – выдавила из себя Нина.
- Тогда приступай!
- Но с чего же мне начинать?
- Да с чего хочешь! Вот, смотри…
Илья взял нож, который они использовали при зачистке, сунул его под позвоночник и резко дернул. Раздался жесткий сухой щелчок, который Нине в ее состоянии показался громом небесным. Усилием воли она заставила себя стоять на месте. Прямая линия позвоночника поломалась, кости немного сдвинулись. Илья нагнулся, вынул один позвонок и небрежно бросил его на лист бумаги.
- Вот и все! Поняла?
- Да, – сказала Нина.
- Тогда вперед! А я обедать пошел. Удачи!
Нина осталась на кургане одна. Еще раз подавив в себе желание оказаться отсюда как можно дальше, она опустилась на корточки, взяла одно ребро и положила его на бумагу. Потом еще одно и еще… На ощупь кости были самыми разными – фаланги пальцев пористыми и шершавыми, ребра – легкими и гладкими, берцовые кости – тяжелыми и почему-то прохладными. Постепенно монотонность и обыденность этой работы стали вытеснять из сознания Нины мысль о сущности происходящего. Да и наполовину разобранный скелет утратил свое мрачное очарование и превратился в обыкновенную находку, которую нужно было аккуратно упаковать, ничего при этом не перепутав. Когда Нина заворачивала в бумагу нижнюю челюсть, на курган пришел Виталик.
- Ну, как ты тут? – заботливо спросил он.
- Нормально, – ответила Нина. – Уже почти закончила, только череп осталось завернуть.
- Давай помогу, – и, не дожидаясь ответа, Виталик ловко вытащил из ямы череп, положил на середину большого листа и обмотал бумагой.
Нина сделала надпись на последнем пакете.
- Вот и все! Сходи, пожалуйста, за большой коробкой, – попросила она Виталика.
Они сложили кости в коробку и отнесли в камералку, после чего Нина пошла к умывальникам и долго оттирала руки от уже невидимой грязи. На душе было как-то неясно – то ли грустно, то ли, наоборот, легко. Вскоре, однако, выяснилось, что и с мытьем рук, и с облегчением Нина поторопилась. После перерыва команда Ильи отправлялась на зачистку материка, а Нине было велено продолжить работу со скелетом – помыть его, высушить и заново упаковать в чистую бумагу.
Ближе к концу обеденного перерыва внезапно поднялся сильный ветер. Только что светило солнце, небо было чистым, дул слабый, почти незаметный ветерок, и вдруг небо потемнело, откуда-то набежали серые тучи, и вслед за первым, как бы пробным, порывом началось небывалое. Ветер свистел и стонал, прибивал к земле овес, гнул деревья, отчаянно хлопал флагом, вырывал из земли колышки и поднимал в воздух палатки. Светка, Аля и Серега Костоедов в штормовках бегали по лагерю и будили участников экспедиции.
- Берите лопаты! Рубите дерн! – кричал Серега. – Кладите на палатки!
- Надо отвязать тент, пока его не сорвало! – распоряжалась Светка.
- Я пойду в камералку! – прокричала Аля. – Там же находки!
Весь лагерь был занят борьбой со стихией, и только Данила Плотников стоял около своей палатки и, подняв вверх правую руку, громко вещал:
- Это наказание за то, что мы потревожили курганы! Это месть хтонических сил! Скоро земля содрогнется и сдвинется с места! Реки потекут вспять! Горы станут морем, а море – сушей!
Рядом с ним ожесточенно махал лопатой Митька Полковников. Он вырубал громадные куски дерна и обкладывал ими по периметру днище палатки. Но Данила, увлеченный своим пророчеством, совершенно забыл о таких низменных вещах, как сохранность экспедиционного имущества. Впрочем, когда очередной порыв ветра чуть не опрокинул их палатку, и внутри ее что-то зазвенело и разбилось, Данила быстро опомнился и стал помогать Митьке таскать дерн. Стихия стихией, а свои вещи были ему очень дороги.
Ветер стих так же неожиданно, как и начался. Куда-то исчезли серые тучи, снова выглянуло солнце, осветив ярким светом безрадостную картину разрушений: часть палаток покосилась, часть вообще упала, тент был наполовину оторван, и повсюду в лагере чернели квадраты, оставшиеся от выкопанных кусков дерна. Светка, Аля и Серега ходили по лагерю и осматривали повреждения.
- Ну и ну! – сказал Серега. – Пять минут – и все вверх дном! Первый раз такое вижу!
- Ничего страшного, – заметила Светка. – Сейчас все быстро уберем, и снова будет порядок.
- Да, – отозвалась Аля. – На самом деле разрушения не такие уж и большие. Поставить на место палатки, привязать тент… Ветер нас больше напугал, чем причинил какой-то реальный ущерб.
- А вы слышали, что говорил Плотников? – спросил Серега.
- Нет, не до того было, – ответила Светка.
- И сейчас – не до того, – поддержала ее Аля.
- То есть вы думаете – он не прав? И этот ветер никак не связан с найденным погребением?
- Займись делом, Сережа, – посоветовала Аля, – и всякие глупости не слушай!
- У нас и без этого сегодня еще полно работы, – добавила Светка.
Когда в лагере все было приведено в прежнее состояние, народ разобрал лопаты и носилки и разошелся по курганам. В обсуждениях случившегося версия Данилы Плотникова занимала место самое незначительное. В основном рассказывали, кто что почувствовал и кто где находился в момент природного катаклизма.
Нина даже не успела испугаться. Вместе со всеми она бегала туда-сюда, что-то кричала, хваталась за лопату и таскала к палаткам квадратные куски тяжелого дерна. И, конечно, совсем забыла, что ей опять предстоит работать со скелетом. Разумеется, потом, когда все успокоилось, Нина об этом вспомнила. Она не любила откладывать неприятные дела и потому сразу же после того, как лагерь опустел, взяла ведро и пошла за водой. К этому времени река уже успокоилась. Мостки и трава на берегу были мокрыми. Осторожно, стараясь не поскользнуться, Нина дошла до края, зачерпнула мутной желтоватой воды и полезла обратно на гору. Ноги скользили по глинистому грунту, железная ручка врезалась в ладонь, из ведра выплескивалась вода, но Нина, не обращая на это внимания, упорно лезла вверх. На верху она остановилась, поставила ведро на землю и огляделась. После промчавшегося над Избрижьем ветра вид у природы был немного взъерошенным. И все-таки в пейзаже по-прежнему преобладало ощущение покоя и умиротворения. «Ты все та же – лес да поле…, – подумала Нина. – Что бы тут ни происходило, какие бы бури не проносились над этими полями, лесами и неторопливыми реками, а нечто главное, какая-то неопределимая сущность всего этого остается прежней. Ее нельзя понять, но к ней можно прикоснуться распахнутой душой или открытым сердцем…».
Нина вернулась в лагерь, достала тазик, налила туда воды и начала жесткой щеткой оттирать от грязи древние кости. Вопреки ее ожиданиям неприятные чувства не возвращались. Мытье костей было обыкновенной работой, такой же, как и мытье керамики. Вот только в отличие от обломков глиняной посуды, не все части скелета помещались в тазике. Берцовые и плечевые кости пришлось мыть по частям. Ну и, конечно, нужно было соблюдать особую осторожность в обращении с черепом и нижней челюстью, чтобы не потерять в грязной воде непрочно сидевшие стертые желтоватые зубы. Потом Нина разложила мокрые кости для просушки и уселась рядом на траву. Вид у скелета, разделенного на части, был совсем не страшным. «Зря я боялась покойников, – пришло в голову Нине. – Скелеты просто не могут передвигаться – у них же нет ни мышц, ни связок… Даже если какой-нибудь жмурик и выполз бы из-под кургана, он остался бы лежать на земле такою же жалкою кучкой костей».
Вечером за ужином Нина задумчиво сказала сидевшему рядом Виталику:
- Знаешь, я сегодня поняла одну важную вещь.
- Какую?
- Хочу, чтобы после смерти мое тело сожгли.
Виталик поперхнулся чаем.
- С ума, что ли, сошла? Рано еще об этом думать!
- Не хочу, чтобы была хоть малейшая вероятность того, что кто-то откопает мои кости и поступит с ними так же, как сегодня я с этим скелетом, – спокойно продолжила Нина.
- Но это же все для науки!
- Вряд ли науке понадобится мое тело…
Виталик покачал головой и ничего на это не ответил. Он относился к жизни просто, и жизнь в ответ поворачивалась к нему своей самой простой и приятной стороной. Иногда Нине это нравилось, а иногда та легкость, с которой Виталик перешагивал через препятствия, где она застревала надолго, начинала раздражать. Многие же вещи, подолгу занимавшие воображение Нины, для него вообще не существовали, и потому ей иногда казалось, что на самом деле они говорят на совершенно разных языках. Недаром она так ничего и не рассказала ему о своих кошмарах – Виталик не принял бы их всерьез и просто посоветовал бы выкинуть «всю эту дурь» из головы. С другой стороны, простота, устойчивость и надежность как раз и привлекали ее в нем больше всего.
В тот вечер у костра опять собрался почти весь лагерь. С начала экспедиции прошло больше двух с половиной недель. Через три дня у первокурсников заканчивалась археологическая практика, многие из них должны были уехать. Днем мысли об отъезде заслонялись суетой и разными делами, а вот вечером становилось как-то грустно, и потому все невольно тянулись друг к другу. Нина с Виталиком вместо того, чтобы пойти гулять, тоже пришли к костру и сели на бревно. То разгоравшийся, то потухавший костер освещал лица сидящих на мгновение, а потом они снова погружались в темноту. Кто-то поставил на железную решетку чайник с обгоревшей ручкой. Бренчал на гитаре Серега Костоедов. Остальные о чем-то негромко переговаривались. Нине вдруг показалось, что все это в ее жизни уже было – и пляшущие языки костра, и лица друзей, то выступающие, то пропадающие в темноте, и неуверенный перебор гитары, и тихое шипение закипающего чайника. Она протянула поближе к огню свои ладони и подумала о том, что все они, сидящие вокруг костра, странным образом составляют единое целое. Конечно, у всех были разные характеры и способности, кто-то казался лучше, кто-то – хуже, но сейчас различия отошли на второй план, и они все были по-настоящему вместе. При этом «вместе» вовсе не означало отказа от каких-то особенностей, каждый из участников экспедиции по-прежнему оставался отдельной самостоятельной личностью в кругу таких же личностей, но это ничуть не мешало их единению. К костру подошел Данила Плотников и молча присел с краю на бревно.
- Спой что-нибудь хорошее, Данила, – попросила Светка.
То ли на Данилу подействовало очарование вечера, то ли переживаний на сегодняшний день ему уже хватило, но он не стал ломаться и отнекиваться, а просто взял у Сереги гитару и, пробежав пальцами по струнам, негромко запел: Призрачно все в этом мире бушующем, Есть только миг, за него и держись. Есть только миг между прошлым и будущим, Именно он называется жизнь.
«Да-да, как это верно! – подумала Нина. – Только миг. И ничего больше у нас нет…».
Фирюза Ахметовна открыла дверь и строго посмотрела на свою запоздавшую гостью:
- Ну, здравствуй, здравствуй… Проходи. Тебя Света послала? Хорошо. Расскажи мне сначала, как вы там поживаете, что уже сделали, что нашли…
Она провела Антошку в узкую вытянутую комнату, с одной стороны которой стоял жесткий диван, с другой – шкафы, забитые книгами, бумагами и картонными коробками. Антошка покосилась на окно, за которым быстро темнело, вздохнула и начала рассказывать. Фирюза Ахметовна задавала ей короткие и точные вопросы. Особенно ее заинтересовало найденное в 88-м кургане ожерелье.
- Это очень, очень любопытный материал, – заметила она. – Жаль, что Лиза Панова ко мне не заехала. Об этом стоило бы поговорить. Ладно, с этим я разберусь потом… Тебе же завтра нужно сделать следующее.
Антошка кивала головой и записывала на бумажку имена, адреса и телефоны. Напоследок Фирюза Ахметовна дала ей денег и велела на обратном пути купить цветов ко дню рождения Светы Соболевой, который должен был состояться через два дня. Ребята в лагере тоже собрали денег и попросили Антошку купить что-нибудь Светке в подарок. Что именно, она от них так и не добилась, и теперь этот вопрос ее несколько беспокоил.
Фирюза Ахметовна закончила свои наставления в половине двенадцатого. Антошка вышла на улицу, держа под мышкой папку с бумагами. Было уже совсем темно. «Неужели мне придется идти пешком до самого дома?» – с неудовольствием подумала Антошка, которая жила на противоположном конце города. Но ей повезло – только она подошла к конечной остановке, как подъехал трамвай, на котором стояла табличка с надписью «В парк». Парк находился примерно в трех четвертях пути к Антошкиному дому. Трамвай был старым, он звенел стеклами и дребезжал каждым винтиком, но Антошка этого даже не замечала. Всю дорогу она прикидывала, как ей лучше выстроить завтрашний день, чтобы собрать все нужные подписи и успеть съездить в Москву. Тогда послезавтра рано утром она могла бы уже вернуться в Избрижье. Доехав до парка, дальше Антошка отправилась пешком. Быстрым шагом идти до дома было минут сорок. Время уже перевалило за полночь, на улицах никого не было, но Антошку это ни капли не смущало. «Если кто ко мне пристанет, пусть пеняет на себя!» – мысленно повторяла она в такт шагам. Но до самого дома ей так никто и не встретился, хотя во дворах, мимо которых она проходила, и мелькали иногда какие-то подозрительные тени. Вся Антошкина семья видела уже десятые сны. Никто даже не проснулся, хотя она долго ковыряла ключом в замке, а потом вообще уронила всю связку на пол в коридоре. Это Антошку почему-то очень обидело. «Вот, понимаешь, человек домой вернулся, а всем – плевать! – бормотала она, исследуя содержимое холодильника. – Можно сказать, целый месяц не виделись, а они – дрыхнут, как ни в чем не бывало! Им, видите ли, все равно, что я делаю и жива ли я вообще…». В отместку за бесчувствие она съела все найденные в холодильнике помидоры и, несколько успокоившись, приняла душ и улеглась спать.
Утром Антошка принялась названивать человеку, который должен был дать Светке рекомендацию. К телефону никто не подходил. Тогда она решила отправиться прямо в археологическую организацию, которой руководил этот человек. Организация носила громкое название «Центра», но располагалась в какой-то заштатной гостинице, где два номера были завалены рулонами чертежей, толстенными альбомами и коробками с керамикой. Вокруг гостиницы все было разрыто – там собирались что-то строить. Антошка еле пробралась к входу, поднялась на второй этаж и узнала, что нужный ей человек уехал в область на наблюдения и будет только завтра. Поездка в Москву откладывалась. Опечаленной Антошке пришлось вернуться домой. И хотя дома ей все были очень рады, не знали, куда усадить и чем накормить, вечер для нее оказался необыкновенно длинным и грустным. Антошка сидела у окна, смотрела на закат и думала о том, что сейчас происходит в Избрижье. Ей до дрожи в кончиках пальцев хотелось обратно – посидеть у костра, прогуляться по берегу Волги или по пыльной проселочной дороге, выпить с друзьями по пять капель какой-нибудь ядовитой алкогольной гадости и спеть пару-тройку любимых песен.
Зато весь следующий день был заполнен беготней и хлопотами. С утра Антошка получила нужную бумагу, съездила еще раз к Фирюзе Ахметовне и в половине двенадцатого была на вокзале. Там выяснилось, что электричку на 12-30 отменили, а на 11-05 она опоздала. Следующая электричка шла только около двух, но тогда Антошка не успевала в Институт археологии до конца рабочего дня. Получалось, что ей придется остаться в городе еще на одни сутки. Антошка помчалась к расписанию проходящих поездов и с невероятным облегчением обнаружила, что как раз в начале первого есть подходящий поезд из Питера. Зажав в трясущихся пальцах купленный билет, она прогуливалась взад-вперед по платформе, время от времени бросая взгляд на большие круглые часы, стрелки которых, казалось, прилипли к циферблату. Успокоилась Антошка только тогда, когда проводник впустил ее в вагон, поезд тронулся, и за окном поехали назад здание вокзала и стоявшая на запасном пути электричка с плотно закрытыми дверями.
В Москве было жарко, шумно и многолюдно. Но даже если бы было холодно, тихо и пустынно, полностью сосредоточившаяся на цели своего путешествия Антошка не обратила бы на это никакого внимания. Пару раз она уже бывала в Институте археологии, и потому, доехав до станции «Академической», выскочила на поверхность и побежала между домами по знакомой дорожке. Ей нужно было просто отдать бумаги в Отдел полевых исследований, однако ее попросили присесть и подождать, пока освободится Валентин Васильевич Седов. Антошка села на край большого неудобного дивана, обитого вытертой кожей, и стала рассматривать висевшие по стенам картинки. В этом помещении коробок с находками не было, зато оно было забито отчетами и прилагавшимися к ним толстыми альбомами с фотографиями, чертежами и иллюстрациями. Они лежали везде – в шкафу со стеклянными дверками, на подоконнике, на стульях, на полу и даже на диване. Стол, за которым сидела сотрудница, был завален бумагами, из-под которых едва высовывался бледно-желтый телефон. Наконец, Антошку позвали к Седову, который долго расспрашивал ее про Фирюзу Ахметовну и про нынешнюю экспедицию. На прощание он пожелал им успехов и пожал Антошкину маленькую мозолистую ладошку. «Ни фига себе! – подумала она, оказавшись за дверью кабинета. – Со светилом пообщалась! Теперь хоть руку два дня не мой…». Но дольше размышлять обо всем этом было некогда – ей нужно было еще купить подарок для Светки и успеть на электричку.
За подарком Антошка поехала в «Детский мир» – она решила выбрать для Светки какую-нибудь мягкую игрушку. В магазине было очень много народу. Протолкавшись к прилавку, Антошка стала разглядывать усаженных в ряд слоников, медведей, зайцев и прочую плюшевую живность. Из всего ассортимента ей понравился только зеленый кот в полосатой майке, у которого были косые глаза и необыкновенно довольный вид. Кот чем-то напомнил Антошке дух экспедиции. Его она и купила. По дороге обратно на вокзал Антошка также приобрела три ярко-красных розы: электричка в город приходила поздно, а уехать в Избрижье она планировала рано утром. Но здесь ей не повезло – железную дорогу ремонтировали, электричка из-за этого еле тащилась, подолгу стояла на каждом полустанке, в ней было очень жарко и душно, и потому из трех роз одна по дороге завяла. На огорчение у Антошки уже не было сил. Она доползла до дома, упала на кровать и, проваливаясь в сон, едва успела подумать: «Не может быть, чтобы в окрестностях Андреевского ни у кого не было роз. Пошлем кого-нибудь – пусть купят одну или так украдут…».
Когда следующим утром Антошка открыла глаза, на часах было ровно 6-59. Автобус отправлялся в 6-00, катер – в 7-00. Антошке показалось, что внутри нее что-то разорвалось. Конечно, с вечера она завела будильник, но от усталости выключила его прямо во сне или же вообще не услышала. Антошка подскочила на кровати и начала, стеная, бегать из комнаты в комнату. Потом оделась и поехала в город в тайной надежде найти какой-нибудь случайный транспорт. Но, как известно, чудес не бывает, и потому ей пришлось, купив цветы и билет на дневной автобус, вернуться домой. Автобус отходил в 14-50. Чтобы скоротать время и как-то развеяться, Ант