Таков вот конец этой истории. Мне надо бы добавить несколько слов в
заключение, и я сделаю это, хотя мне трудно: я очень устал. Эта повесть не
велика по объему, но забрала у меня уйму сил, ведь мне пришлось вновь пережить
все. Мне казалось интересным сейчас, в последней четверти двадцатого века,
воспроизвести отрезок своей жизни так как есть, не приукрашивая ни ее, жизнь, ни
себя, ни тебя, мой читатель.
Я знаю, что ты ждешь от меня последнего всплеска поношений, как некогда ждал
рифмы "роза", и чего определенно не ждешь, так это объяснений, да они и не
требуются - скажешь ты - история эта и так достаточно скучна и заурядна - и
будешь не прав. И не только, точнее не столько потому, что ты ничего не смыслишь
в литературе, о которой - ты полагаешь - может судить каждый, сколько потому,
что ты - я в этом почти уверен - читал эти страницы н е т а к . Ведь это тонкое
дело! Стоит лишь на миг дать овладеть тобой твоему же чудовищному честолюбию,
свойственному личностям мелким и завистливым, как ты уже мнишь, что с тобой
разговаривают, что хоть одна строка этой повести, немного смешной, немного
грустной, написана тебя ради.
Не столько смешной или грустной, сколько скучной - настаиваешь ты. Так ты ж
не понял в ней ничего! Ну что ты опять набычился? Я не имел и в мыслях обидеть
тебя. Я объясню. Будь ты семи пядей во лбу, ты не смог бы понять и сотой доли
этой повести. Потому что это - правда, а правда внятна немногим. Кому же? Тем,
кто знает меня, разумеется.
Я продолжаю. Допустим, я написал фразу: "физик Саня Чуйков в вопросах чего-то
там собаку съел". Это смешно или грустно? Это безумно смешно ! Курносову смешно,
Диме Соболеву, мягкому в бедрах смешно, а тебе не смешно, потому что ты не
знаешь ни Чуйкова, ни Курносова, и потому что ты не знаешь меня. Чем же я могу
помочь? Я не могу позволить себе тратить по десять страниц на то, чтоб
познакомить тебя с каждым своим героем.
Но ты уже отвернулся от меня. "Да мне - по хую!" - замечаешь ты без нажима,
походя, кичась ультрасовременностью своей читательской позиции. Позволь мне
ответить цитатой из современного североамериканского поэта Фореста Гендера: "я
ссал на тебя, Сатана!" (перевод Нины Искренко). Читай своего Лимонова, козел, не
трогай эту книгу зассаными руками. Тебе, видите ли не нравится. А Гене, я
уверен, понравится. И Игорю, и Илюше. И Норману Мейлеру, с которым я уже лет
десять состою в переписке (если, разумеется, перевод не будет того же качества,
что французский перевод моего "Жира".
Есть, однако, еще одно обстоятельство, осложняющее правильное чтение повести.
Будучи человеком, связанным с обществом определенными обязательствами, я менял
некоторые непринципиальные признаки моих персонажей: фамилии, внешность, пол,
опять же, иногда даже биологический вид. Если я, все же, нарушил чей-то
психологический комфорт, я, пользуясь случаем, приношу извинения, в особенности
Дмитрию Дмитриевичу Ковнеру, Наталье Переломовой и маленькой Лизе.
Разумеется, некоторые события деформированы или трансформированы в угоду
сюжету, то есть в угоду читателю. О, я прекрасно знаю своего читателя, или, не
столь патетически, читателей. Их двое. (Провинциальный актер сделал бы в этом
месте паузу). Когда Александра Блока спросили, сколько женщин у него было, он
именно так и ответил: две. Люба (Менделеева-Блок) и все остальные. Да, эта
повесть написана для одного читателя, в той почти степени, в какой "Алиса"
написана для племянницы математика Доджсона (Льюиса Керрола), она написана для
тебя, я обращаюсь теперь к тебе только. Ты знаешь, кто ты.
Было бы, согласись, идиотством с моей стороны указывать: мой читатель Иван
Иванович Петров, более того: тебя может быть и шокировало бы такое тыканье
пальцем - ведь здесь рассыпано столько подробностей из твоей жизни, в том числе
интимной. Важно, чтобы ты понял все многочисленные намеки, они предназначены
лично тебе. Ты и только ты переживешь, верней только что пережил со мной
финальную сцену с Бруно во всей ее полноте, понял ее истинный смысл. Может быть
ты уже догадался, что это последнее отступление, немного дурашливое, ироничное,
оно - единственно ради тебя, чтобы сбить, смазать и скомкать этот эффект, ей
произведенный. Вот как я забочусь о тебе. Преступив законы композиции. А ты? Ты,
извини меня, - говно. Ты знаешь, о чем речь. Ты знаешь, что ты - похотливая
сука, и гордишься этим. Но я же ничего не имею против. Так или иначе я считал бы
цель достигнутой, если, прочитав повесть, ты позвонил мне. Мой телефон
по-прежнему 176-40-18.
Но вернемся к Бруно.
Злоключения Бруно, увы, не кончились.
Итак, наваждение прошло. Передо мной лежала мертвая собака, серый пятнистый
дог, огромный, достаточно тяжелый, несмотря на худобу. Мне, как и ему, было
теперь не до смеха. Надо было, что называется, предать тело земле.
До сих пор мне кажется, что, несмотря на страшную физическую и эмоциональную
усталость, придавившею меня как только схлынул этот поток горячечного бреда, я
принял единственно правильное решение. Отвезти его за город, подальше от Москвы,
захоронить как положено в каком-нибудь незнакомом месте, и забыть это место,
забыть напрочь этот кошмарный день, а еще лучше - всю эту историю. Я залез на
полати и достал оттуда огромный полиэтиленовый мешок из-под автомобильной
палатки и самый большой свой чемодан, с которым я ездил за границу. Я подогнул к
животу его начинающие костенеть ноги, прижал как мог морду к груди и после
пятнадцати минут работы, труп Бруно был упакован. Я присел перед чемоданом. Пот
тек с меня ручьями.
А предстояла еще нелегкая работа. Машина была как всегда в ремонте. Я
завернул во что-то лопатку и отправился на Белорусский вокзал. Я купил билет до
пятой или шестой зоны, не решив и не собираясь до последнего момента решать
куда, собственно, я еду. Было воскресенье. Толпы праздных горожан устремлялись к
платформам, к кассам, голос искаженный советским динамиком, объявлял
отправление, понять ничего было невозможно. Уже вовлеченный в этот людской
водоворот, я вдруг вспомнил, что не выключил газ под кастрюлей. Газ полыхал там
на полную мощность. Надо было возвращаться.
Ехать назад с чемоданом было бы безумием, оставить Бруно здесь, без присмотра
было бы безумием в квадрате. Я опустил монетку и втиснул чемодан в узкую ячейку
автоматической камеры. Где я умудрился оставить лопату до сих пор не знаю.
Не стоит, видимо рассказывать о том, сколько я ловил такси. Время шло.
Подъезжая, я ловил ухом вой сирены, а ноздрями - запах гари. Измученный, я
думал: "Гори оно все огнем. К ебеньей матери!" Я видел языки пламени из окон и
говорил себе: "вот достойный финал! Вот точка! Я уезжаю. Уезжаю из этого города
навсегда. Я исчезаю. Меня нет больше!"
Я готов был уже сказать шефу: "поворачивай оглобли, я передумал", но взял
себя в руки. Довольно безумств. На мой век довольно.
Мы подъехали. Судьба не раз уберегала меня (а значит и моих читателей - ведь
я никогда не придумываю; и не потому, что соревнование с самой жизнью
безнравственно, а потому лишь, что оно бессмысленно) от пошлых финалов. Щедро
расплатившись с водителем, я взбежал по лестнице (лифт как всегда не работал) и
открыл дверь. Я не почувствовал никакого запаха, кроме запаха разлитого по полу
коньяка. Вода из кастрюли почти вся выкипела, на потолке появилось метровое
пятно конденсированной влаги. Я выключил газ.
Жуткий бардак был в моей комнате. Книги и рукописи вперемешку с бутылками
валялись на полу, ошейник лежал на обеденном столе, на принтере лежали почему-то
мои кальсоны. Я лег на одеяло и попытался сосредоточиться. Нет. Я не мог
вспомнить ни одной цифры. Похоже, что набирая впопыхах код ячейки, я не
потрудился хоть как-то зафиксировать его в своей дырявой памяти. А еще
вероятней, что это был абсолютно случайный набор цифр. И я остался дома.
Что еще сказать мне? Я не знаю, когда они обнаружили Бруно. Конечно, они
вскрывают ячейки в экстренных случаях. Я, как видите, не решился просить об
этом. Да и номера ячейки я тоже не запомнил. Бруно, думаю, мог пролежать там
довольно долго: в камере холодно.
Осень эта вообще выдалась холодной. А уже в ноябре лег снег. Такого уж давно не бывало. Я решил заняться собой. У меня теперь дома относительный порядок, я делаю зарядку по утрам с гантелями, не пью почти. А главное, я купил лыжи, неплохие мукачевские беговушки, пластик. Каждый день я стараюсь обязательно выкроить время и пробежаться по парку. Слушаю тишину, как говорится. Сбиваю палкой снег с еловой ветки. Не думаю ни о чем.