Закат смешон

Сегодняшний закат смешон. Я смеялся в голос. Красное-красное солнце навалилось брюхом на черные пики елового леса. Облака ползали по небу как оставленные без присмотра кучерявые младенцы. Кто влево, кто вправо, налетая на дымы из труб комбината. Да и те хороши - ввысь по кривой, как пьяные. Умора.

Пытался представить, что не солнце закатывается, а выпуклая земная поверхность подставляет, вращаясь, новые территории неподвижному солнцу.

Представить это не-воз-мож-но.

Я нервничаю. Смех мой нервный.

Когда-то я был отчаянным. Помню, мы ездили в Крым на моих «жигулях», только что купленных. Рулили по очереди: один спит на заднем сидении, другой рулит. Представьте себе: пустая дорога, едем по осевой. Навстречу такой же, тоже по осевой. Дуэль, кто первый струсит, свернет на свою полосу. Дураки были.

Да вот только взрослеешь, обрастаешь теми, за кого отвечаешь. И свобода куда-то девается. Какая уж там свобода. Да вроде и не нужна она. И собой рисковать - чудно, не до того.

Сначала Татьяна мне нервы мотала. Не то, чтобы стерва она; эмоциональная. Я, в общем, это люблю. Рыдания, ревность на пустом месте, уходы из дому, примирения на следующий день – опять со слезами, натурально. Не соскучишься. С этого все и начиналось, постепенно.

Так, ничего особенного. Все через это проходят в совместной-то жизни.
- Все, я ухожу
- Иди
- И не вернусь
- Вернешься

Возвращается. Все возвращаются. Но страшно. А что делать?

А сын родился - еще страшней. А вырос – та же история. Всё, я ухожу. Всё, я не вернусь. И уходил. Но не надолго. Свободы хочется. А как же! Танька допекла его раз, то не смей, это не смей. Вспорол вены себе, мудило. Не очень старался, к счастью. Надеялся, что спасут. Спасли, разумеется, но кровищи много было. Таню на неотложке увезли. Тоже все обошлось. У парня шрамы на всю жизнь и белый билет - нет худа без добра.

Лиха беда начало. Купил себе мотоцикл. Это посерьезней, чем вены пилить. «Харлей-дэвидсон», до 300 км/ч по прямой. Где деньги взял, говорю. Веб-сайт кому-то там сделал. Врет, наверное. Может дурь продает? Шприцы как-то находил. Уж лучше шприцы, чем этот зверюга полуторалитровый.

Однако, стоит у меня в гараже. Мать не в курсе. Бабка не в курсе. Наша тайна. А как иначе? Отобрал ключи от зажигания. Сказал: верну, когда купишь шлем и защитный костюм. Купил. Запретить ничего нельзя. Запретить-то запретишь, дурное дело не хитрое, а чем наше слово отзовется? Чем? Или кем.

Слышу высокое вжужжжж его «харлея», и сердце мое падает как в колодец. Звук затихает, теряясь в улочках нашего спального района. Сердце полежит-полежит на дне, всплывает.

А при чем здесь сердце? Кусок мяса, бицепс. В XX веке живем, да и тот вот-вот закончится, оглянуться не успеем. И что же? Мозг что ли в колодец падает? Смешно.

В 87-м мама моя вышла замуж и уехала в Саратов к Дяде Саше, насовсем. Дай бог ей здоровья. Изводит теперь меня на расстоянии. Год назад такая вот приключилась история с маманей нашей. Все звонила-звонила, навестишь-то когда, старую? Так и умру, не повидав сыночку сваво. В общем, как-то так оно вышло, что не видел ее года два подряд. Или три. Семья, то сё. Нет, я всё понимаю, мать, но не склалось, как говориться. Приходит, короче, телеграмма (это в наше-то время). Соседка: «нина конст вчера умерла приезжай зина».

Прилетаю, самолетом. Матерь родная на пороге стоит, жива-здорова, руки тянет обниматься. Не могла, говорит, иначе заманить тебя, сыночка моя. Хотел развернуться с порога и обратно улететь. Остался на неделю в Саратове. Щи да картошечка домашняя, с лучком. Хоть город посмотрел. Ничего себе город. Не хуже других. Таких же.

Может, правду говорят, все причины надо в детстве искать. Ищу, ищу. Не то, чтобы оно было неблагополучным. Но травма. Травма – да, была.

Мой отец умер в 22, мне еще не было и года. Мать воспитывала меня одна, потом стал приходить Дядя Саша. Не хочу об этом. Да и умер он уже.

Отец погиб спасая ребенка. Гордиться есть чем. А вот хвастаться - не получится. Обстоятельства. Было это в стройотряде на Оке, в колхозе под Рузой. Ночью. Папа вышел по нужде. В бараке, где они жили, был нужник, но пользоваться им не хотелось, подробности опускаю. Вышел, значит. Ни зги не видно, небо тучами заволокло. Фонари все разбили по пьяни. Вдруг слышит вроде крик. Ребенок кричит.

Бежит на крик, в сторону коровника. И вдруг проваливается. Там, как потом рассказывали, было что-то вроде бассейна, заполненного навозом. Навоз зачерствел и сверху покрылся толстой коркой, в темноте как асфальт. Туда мой отец и провалился. И ребенок тот. Ребенка он спас, его нашли на островке - там козлы столярные были, возвышались. А отец захлебнулся и утонул. Как, почему - темная история. Написали – сердце. Какое сердце в 22 года? Алкоголь нашли в крови, само собой, но не настолько много, чтоб причиной быть.

В общем, отец мой утонул в говне, спасая чужого ребенка.

Ну и кому это расскажешь? Можно, конечно, приврать, мол в озере. Но зачем тогда рассказывать, если все это лажа? То есть главное-то правда, герой он. А все вместе получится фуфло, враки. Я и не рассказывал никому.

Один раз не выдержал. Был у меня друг, Арсений. Хороший парень, хоть и непутевый. С хиппи одно время тусовал, фенечками весь обмотанный ходил. Система. Рассказал ему все как есть. Он обнял меня. И так сказал:
- Если б Миссия сошел к нам сегодня, его бы не распяли. Его бы утопили в нужнике. Смерть на кресте была не только мучительной. В то время она считалась позорной.

При чем тут? Мой папа - не миссия. Он погиб по-человечески, спасая ребенка, никакой мистики. Иногда я думаю: ребенка чужого спас, а своего без папы оставил. Но это – слабость. Все нормально.

Вот только я заметил, что Арсений с тех пор ко мне изменился. Как увидит меня, так судорога какая-то по скулам пробегает, как будто хочет заржать, но сверхчеловеческим усилием воли позыв подавляет.

Первый и последний раз это было. С тех пор - молчок.

Но повлияло. Конечно, повлияло. Не могло не повлиять.

И тем не менее. Другое стало причиной моего «поворота», доставившего столько неприятностей. Совсем другое событие. Да какое событие. Так, сон. Глупый сон. Но помню его ясно, как вчера приснился.

Вроде я в Швейцарии, в международном физическом центре. На экскурсии, показывают нам этот их коллайдер, строящийся.

Сначала возят по туннелям каким-то бесконечным. Как в фильме Солярис Тарковского. Потом фуршет в Казино Протон.

В общем, в казино я. В Протоне этом гребанном. И, почему-то, один. Я и крупье. У крупье рожа знакомая, но не могу вспомнить кто. Рассказывает. На французском. Но все понятно. Сон же.

Рулетка у них тематическая. Круг разрисован схемками того самого коллайдерного кольца. Там, где «зеро» – инжектор. Где цифра «99» (чего только во сне не бывает!) - мишени и машинный зал где суперкомпьютеры результаты обрабатывают. Делайте ваши ставки, улыбается крупье, подвигает ко мне пластмассовые фишки, на них элементарные частицы выгравированы. Присмотрелся я, а там где красные поля – сердца нарисованы, где черные – гробики.

Что это, говорю. Красное - жизнь, улыбается Крупье. Черное - смерть, все просто.

Может и просто, но вы уж мне подскажите, я в первый раз в такую рулетку играю. Звать вас как?
Не извольте беспокоиться, говорит он. А зовут меня Роже. Я здесь работаю по специальному приглашению Международного Научного Центра. Я вам подскажу. У вас, кажется, проблемы с матерью?
- Ну да, говорю. Не знаю, что с ней. Жива ли?
- Прекрасно. Смело ставьте на смерть все фишки. Если проиграете… вы же хотите проиграть, не так ли? – вам будет не жалко проигрыша. А выиграете… Утешение слабое, но все-таки. Я только рот раскрыл, а он уже мои фишки на смерть передвинул лопаткой и рулетку крутит.

Шарик на черном останавливается – на гробике. И крик слышен, высокий, кошачий как будто.

Он фишки мои удваивает, ко мне подвигает. Я стою бледный, руки трясутся. Значит, она умерла?

Нет, смеется крупье. Жива ваша матушка, не волнуйтесь. Проживет до ста лет. Не все так просто. Я уж за вас сыграл, помог на первый раз.
- А что за крик?
- Это крик младенца родившегося. Новая душа на свет появилась. А на жизнь поставили бы, было б вот что.
Он крутнул колесо, шарик останавливается на красном. Через динамики слышен как будто вздох.
- Это вздох предсмертный, душа мир покинула. Смотрите.
Он нажимает на какую-то кнопку и стол с колесом рулетки откидывается. Под ним люк и прозрачный потолок машинного зала. Там пульсирует гигантский, во всю комнату мозг, тоже прозрачный, видно как по его извилинам циркулируют цветные информационные потоки.

Крупье, он в белом, стильном халате, вновь нажимает на кнопку, снова стол казино, будто ничего и не было.

Лицо мне ваше знакомо, говорю. Только не могу вспомнить, где я вас видел. - А так? - он достает из кармана халата шерстяную ленточку и перетягивает ей шевелюру. Я вижу, что это Роджер Федерер, мировой теннисный чемпион.

Делайте ваши ставки! Делайте ваши ставки, господа! – кричит Федерер в пространство. И я, как завороженный, ставлю опять на смерть. И выпадает мне смерть опять. Раздается чей-то хрип предсмертный. Как же так, спрашиваю.

Улыбается Федерер. Все не так просто, говорит, но я уже не успеваю узнать, что же не просто на этот раз, звонит будильник.

И вот этот его крик «делайте ваши ставки» он во мне все как бы перевернул. Как будто кто стукнул обухом, как в этих притчах про мудрецов буддистских, и от удара вдруг родилось новое измерение, и я из этого измерения увидел себя и весь мир. Ведь мы же всю жизнь и делаем ставки, осенило меня. Только стыдливо прячемся от себя самих. Держу пари, что она вернется, держу пари, что он не прыгнет с моста в реку. Держу пари, что все будет хорошо.

Вот пару часов назад к моему обормоту заявился его новый дружок Сева. – Куда на этот раз? - На блядки, папа, на блядки. Тебя не приглашаем, фейсконтроль. Не взыщи, старик.

Как же. Я наводил справки. Этот сопляк Сева - опасный анархист. Втягивает моего дурня в какие-то свои партийные делишки. Прошлый раз мой Леха вернулся под утро с синяками на боках - пиздили сапогами в ментовке.

- Не ссы, папа, все будет чики-пуки, - бросает мне Леха кость в захлопывающуюся дверь. На акцию какую-нибудь собрались, похоже.

Не сходи с ума, - сказал я себе, - ставлю сто, что все обойдется! Или не обойдется. А сто чего? А это не важно. Или двадцать на «не обойдется». Вся жизнь игра, все бабы бляди. Делайте ставки, господа, иначе мы все сойдем с ума.

Но это так, риторика. И бабы не все бляди. И книга моя не об этом. Поясню: делая внутри себя ставки, мы невольно заставляем свой разум включаться в тот момент, когда хозяйничают эмоции. И более трезво оценивать ситуацию. Степень риска. Точней, реальность риска. Сколько поставить на «не обойдется» – броситься за ним, за ней, запереть в комнате? Об этом книга.

Книга раскупается на ура, переводчики выстроились в очередь. На сайте, который мы с Лехой смастерили, творится страшное. Я для них как Салман Рушди с его сатанинскими стихами. Быдло спит и видит меня растерзать, порвать на куски. Письма с угрозами приходят на мой компьютер десять штук на день, если б по электронке можно было выслать отравленное письмо, вашего покорного слуги уже давно б с вами не было. Но есть и последователи, интернет-сообщества даже. В них, между нами, безумцев еще больше.

Жизнь тебе не игра, чтоб ты сдох, равнодушная тварь! - кричат одни.

Караул, Ноосферу засоряют! - кликушествуют другие.

Я так считаю: у каждого в обществе выгорожен свой уголок. И делай там что душе угодно. У кого метр на метр, у кого несколько соток. Много-то ни у кого нет, ни у Миллиардера, ни у Императора.

Какие бури бушуют внутри моей головы – никому дела нет. Внешнему миру это не ведомо, да и мне самому – не всегда. А какие страдания душу мою терзают - им и не снились такие! Ставка больше, чем жизнь, ведь это же жизнь самых твоих близких на карте! Ну и адреналину сколько выплескивается. Адреналин-то и не могут мне простить, фарисеи. Так ведь у всех так, человек так устроен. Только им, ханжам, проще свой адреналин страданием назвать. Или еще как.

В среде оппонентов, надо признать, и более здравые мысли высказываются. Андрей, например, мой брат двоюродный, кузен то бишь:
Как это нет дела?
Как это не влияет ни на что, что за черный ящик такой? Именно, что черный. Черные мысли чернят Душу. Душу чернят-чернят, и Душа твоя мутирует. А потом и действия тоже мутируют. Все связано.

В логике не откажешь. Но я ему не верю. Говорят, он собаку соседскую толченым стеклом уморил, чтоб по ночам спать не мешала лаем своим.

* * *

Иссяк, похоже. Степан выкручивает последний лист из пишущей машинки. Компьютер-то есть, собирает пыль в углу. Степан компьютером не пользуется, боится, что тот убьет вдохновение. Надо все-таки освоить интернет, напоминает себе Стапан. Это уже ритуальная фраза.

Встает, подходит к окну. Смотрит, не видя, думает о своем. Окна выходят во двор.

Ни леса, ни заката, ни сына, ни мамы в Саратове.

Только угрозы реальны. Регулярно, 1-2 раза в неделю.

Степан вздыхает, идет на кухню. Берет пластиковое мусорное ведро. Его не выносили три дня.

Крышка мусоропровода открывается с невыносимым скрипом. Степан вытряхивает ведро в железный карман мусоропровода. В кадре сутулая спина Степана. Со спины человек всегда выглядит беззащитным. Камера показывает содержимое ведра. Ничего особенного. Пакеты из-под кефира, картофельная кожура, черные шкурки бананов, смятые листки машинописи. Все это вытряхивается постепенно (ведро переполнено) и проблем пока не возникает. Баночка из-под кофе «якобс», пустые облатки от баралгина. Перегоревшая лампочка. Ближе к концу, к дну, задача усложняется. Многодневные наслоения гнили не желают добровольно отделяться от пластика. Степан постукивает краем ведра о железо. Сгусток дынных семечек покидает убежище. Заплесневелые остатки варенья. Яичная скорлупа. Последней не желает сдаваться луковая шелуха. Оставить до следующего раза? Но запах очень неприятный.

Степан все же решается: помогает ей пальцем отправиться к своим подгнившим дружкам. Захлопывает с силой (и скрипом) железную крышку мусоропровода. Слышно, как побочные продукты его существования с грохотом несутся по трубе вниз.