Валентин Алень

РОНДО ПОЛИНА

"Плюнь," - сказал мент. Я плюнул и растер кулаком. "Ну, - он откинулся, полы шинели разъехались, - ты ж видишь, что-то есть там." Прислонился к шкафу теменем, фуражку положил на стол. "Упарился" - пояснил он. "Ну и посиди, - сказал я, - посиди тут." Я прикрыл за собой дверь.

От холода у меня даже заболело в висках. Было, впрочем, около нуля: мои ботинки оставляли на сантиметровом снегу черные как дыры пятна. "Куда я теперь, - думал я, - без денег, без шапки?" Обнял сам себя крепко, шею спрятал в куцый воротник куртки, иду так, думаю: "вернуться, что-ли?"

Слава богу, усатый стоит, как стоял. "А, это ты опять," - узнал он меня не оторвавшись от карбюратора. Через каждые пять минут он клал отвертку или ключ и дышал на пальцы. "Полезай в кабину-то, - буркнул он, - артист." В кабине было тепло, воняло бензином и меня сразу потянуло в сон.

Сколько-то времени я продремал там, головой на баранке: наружи заметно потемнело. Он разбудил меня, постучав ключом в стекло. "Покрути-ка," - сказал он и снова исчез под капотом. От слабости меня слегка мутило. Я повернул ключ. Неожиданно движок сразу завелся, я еще пару раз газанул и убрал подсос. Сергей грохнул капотом и, довольный, влез, грубовато меня подвинув, на свое место.

Допотопная махина вся тряслась, постреливала выхлопом. От Сергея уже слегка несло хмельком. Мы подали задом, чуть не своротив кузовом березку, выехали на асфальт, и он опять погнал, насвистывая, покуривая и пошучивая, шмыгая носом - уже вымазанным. На меня он поглядывал то и дело, но исподтишка, в зеркало. "И часто тебя так?" - спросил Сергей наконец. Я промолчал, потом снова задремал.

В квартире никого не было. Под софой в коньячной луже лежала бутылка. Я убрал совком розы с растоптанными головками и осколки вазы, вынул из машинки обрывок последней страницы, выбросил тоже в ведро. Машин плащ был на месте, тапочки валялись посреди комнаты еще теплые.

Она вошла. Только она вошла, меня опять начало трясти.

Она походила по комнате, что-то поделала на кухне. Наконец, она встала напротив меня (я сидел в кресле). "Н-ну, - сказала она, - в чем дело?" Я вдруг понял, что способен ее убить. Даже не то что убить: еще слово - и я бы задушил ее своими руками, как кошку. Кажется, и она это поняла. Отошла, во всяком случае, села на стул у телефона.

Я подошел сам. "Может ты надумала? А? Позвонить?" Она даже отодвинулась вместе со стулом. "Нет. Там никого нет." "А вдруг? Вдруг есть?" "Нет. Я не буду звонить." "Ты уверена?" Она кивнула. Рот перекосился. Ухмылка не удалась. "Хорошо, не звони, - сказал я, выдержав паузу и взгляд, - это все равно уже ничего не изменит."

И пошел к двери.

"Чего не изменит? О чем ты?" Я смотрел и думал: "неужели я ее сейчас убью, эту суку?"
"Да что это с тобой? Посмотри на себя! Что ты задумал еще?"
"Я задумал убить тебя," - вдруг признался я и успокоился, дрожь прошла, - сейчас я тебя убью".

Она опустилась обратно на стул с которого было вскочила.
"Ты что, что ты прячешь, в руке?" "Да-да, именно то, что ты думаешь, - я положил перед ней на столик, - я не прячу". "Это уже не смешно, Валентин, давай кончим это все. Я устала. У меня был тяжелый день." "А какой у меня был день, это - день так день, а какая ночь будет..." - подумал я.

Она закурила. "Что ты хочешь от меня?" "От тебя? Ничего. Когда-то, может, я чего-то и хотел. А сейчас нет. Я хочу только одного: чтобы тебя не было на Земле. И все." "Почему? Что я тебе сделала такого, за что меня надо так ненавидеть?"
"Я не могу тебе простить то, что ты заставила меня пережить. Страх." "Ах вот что. Так может ты это себе не можешь простить? Может тебе лучше себя убить?" "Обойдешься," - подумал я. "Может это и лучше, это - как кому, только я убью все-таки тебя, вот в чем дело. Очень хочется, понимаешь? Я так и вижу, как я это делаю!"
"И как же это ты делаешь?" Эта стерва совсем, похоже, успокоилась. Да и я, надо сказать, тоже. "Это будет мой маленький сюрприз. Но ты не сможешь его оценить." "Почему же?" "Я сделаю это ночью, когда ты уснешь." Она все же опрять немножко побледнела, сглотнула слюну. "Я и так вторую ночь из-за тебя не сплю, придурка." "Когда-нибудь-то заснешь, куда ты денешься."
"Сволочь ты!" Она встала, бросила сигарету в чашку, там зашипело. "Сволочь," - повторила она и, наконец, разревелась.

За всем этим я не заметил, как вошла Маша. Она молча, как будто ничего не происходит, посмотрела на ревущую на софе Олю, на свои на ней тапки и прошла, опять же ни слова не сказав, в свою комнату, где тут же заперлась.

"Я уйду," - сказала Ольга, хлюпая своим некрасивым носом. Я рассмеялся: "Куда это ты уйдешь? К отцу? К Олегу?"

Я включил ей телевизор, а сам оделся потеплей и вышел.

"Все. Поехали," - сказал я Сергею.

"Щас, - сказал он, - щас поедем". Он вынул изо рта бычок, из пачки - другую сигарету, прикурил от бычка, который затем, просунув в щель окна, щелчком отправил в снег. Двери парадного распахнулись от удара, на улицу в пальто, накинутом на халат, выскочила Маша. "Газку, газку, Серега," - поторопил я. Он отпустил сцепление, машина пошла. "С тобой не соскучишься," - подытожил он, катая во рту сигаретку.

Мы колесили долго, наверное час. Снег повалил валом. Свет фар упирался как в вату в мельтешащие без толку огромные мокрые хлопья. Мне уже не хотелось спать. Я отхлебнул порядком из серегиной фляги, мне было даже интересно, напряжение спало. Вообще, у меня поднялось настроение. У него же оно то ли от усталости, то ли от алкоголя равномерно ухудшалось.

"Может ты жалеешь, что ввязался?" - спросил я прямо. "Ну жалею. И что с того?" "Ну и разойдемся. будем считать, что ничего не случилось." "Давай, давай, вспоминай," - сказал Серега, мой новый рыжеусый друг.

Легко сказать. Во-первых - снег. Во-вторых - это было практически днем. В третьих, из кабины самосвала все видится как-то не так, как из легковушки.

Все-таки мы нашли этот двор. "Стой. Вот она!" Я показал ему на новенькую вишневую "девятку" у подъезда. "А точно это он? Может это не он?" Я выругался. "Да погоди ты. А если не она? Тебе-то что: обознался. Не в себе был. А я?" "Это мне-то - что? Что ты мелешь-то, а? И потом, ты на капот постмотри." Это его, кажется, убедило. Он уступил. На других машинах - их там стояло много у этого блатного дома - лежал уже приличный слой снега, а на этой - так, чуть-чуть, на капоте снег вообще не лежал: таял. Окна кое-где горели, но мало, а в соседних домах - вообще почти все спали. Там окна горели редкими столбцами: где лестницы, или где лифт.

Мы въехали на детскую площадку, затем Сергей открыл дверцу, чтоб лучше прицелитьтся, врубил задний и дал ему так, что аж отдалось в сиденье. Стекла, судя по звуку, осыпались. Пикнула раз сигнализация и все. В зеркало было видно, как зажглись в домах окна.

"Не гони так, - сказал я, - скользко."
"А может, все-таки, это не она?" "Иди ты в жопу!" - сказал я в сердцах.
"А он точно не заявит?" "Не заявит." "А кто он?"
"Я учился с ним в школе еще, сто лет назад. Спирт вместе пили в туалете. В институт друг за друга экзамены сдавали. Он теперь переводчик. Синхронист. В МИДе работал. А в школе был распиздяй из распиздяев." "Ну это бывает. А с чего он тебя так?" "Да я даже точно не знаю. Так, догадываюсь." Он не поверил. И правильно. "Да это давно началось, Серег. Там много всего было, столько, Серег, что и рассказывать не хочется, ты уж прости." "Хочешь, хлебни еще, не стесняйся." "Не." "Ну, я хлебну."

"А от души ты ему въебенил! Жаль он там не сидел. А то б сиденье обмочил, точно." "А может, сидел." "Значит - обмочил."

Мне, однако, стало слегка не по себе. "А вдруг они правда были там," - уже начал я прикидывать про себя, как всегда не сообразуясь со здравым смыслом. "Света в машине не было, но с другой стороны, если они действительно там были, зачем им свет?" "Через центр поедем?" - прервал мои размышления Сергей. "Давай через центр," - отвечал я машинально, продолжая раскручивать этот бред.

"Ну хорошо. А с какой бы стати он стал этим заниматься под его окнами? Нарочно? Да нет, чушь, чушь это! А почему? Ничего не чушь. "С какой стати." Какая тут нужна "стать"? Мало ли чего им могло в голову придти. Или вот: может, жены не было. А сын был. Нет, бред."

"Ты чо, ВалЈк?" - Сергей смотрел на меня удивленно. "Ничего, Серег, ехай, ехай." "Ладно, хорошо, а почему все-таки под окнами? А вот что еще: сирена пикнула, значит она на сигнализации стояла," - сообразил я. "Серый, а слышал, да, как сигнализация у ней пикнула?"

"Какая сигнализация? Контакты замкнуло, еб-ты. Удар-то какой был." "Серег! - вдруг вырвалось у меня, - поехали обратно!"

Сергей затормозил. "Ну ты чо, совсем? Не было там никого!" "А вдруг были?" "Кто они-то?" "Ну кто-кто. Они. Вдвоем." Он покрутил у виска. "Я туда не поеду," - добавил он.

Я открыл дверцу. "Ты чо, охуел, прости меня? Ты хоть знаешь, сколько время?" "Не могу, Серега, не могу, понимаешь." "Он не может! А я смог? Я-то, дурак! Ввязался опять, бар-ран! Видел ведь, что ненормальный." "Ты не помнишь, она носом влево стояла?" "Влево. Ты прости, ВалЈк, я все понимаю, но с меня хватит." Я сошел. "Будь здоров!" - крикнул он и укатил на своей громыхалке. "Если они там правда были, то, конечно, они разложили правое сиденье," - успокаивал я себя.

Снег поутих. Машин было не так уж мало. Они проносились мимо на бешеной скорости, а если останавливались, то запрашивали такие деньги, будто боялись: вдруг я соглашусь.

Да я особо и не надеялся. Еще сидя в машине, я сообразил, что уж до себя-то я доберусь. Так что я не поехал ни туда, ни на Маяковку, пошел к себе. Дошел до Народного Ополчения пешком, а оттуда меня еще и подвез вдруг милицейский газик.

Я спал крепко: как провалился в черную яму.

Проснулся я от звона. Телефон звонил и звонил. Я поразился их терпению. Поскольку брать трубку было нельзя, я пошел на кухню сварить кофе. Сварил. Выпил. Телефон все звонит. На том конце, видно, положили трубку рядом с аппаратом и тоже занялись своими делами. Надо было уходить.

За утро потеплело. Город, от снега ставший было чистым и аккуратным, линял на глазах. Редкие мужики, опустив головы, шли на работу. Скакали вороны. У закрытого магазина на ступеньках полулежали грязные собаки. Я пересчитал деньги. Мало. Надо было вернуться: я твердо решил уехать.

Телефон еще звонил, бедный. Я взял денег, глянул в зеркало (а то пути не будет). "Да был ли он когда, путь-то этот?" - думал я, спускаясь. События, так сказать, вчерашнего утра, вечера и ночи, а особенно - более ранние, эта мудацкая история с духовкой, например, совершенно меня выбили из колеи. В отличие от пути, колея точно была.

В метро я задремал. Стоя. Машинально я перешел на другую линию, и в результате вместо вокзала оказался на Тверской (бывшей Горьковской). "Может это так надо, - подумалось мне, - если уж в спине есть мозг, то в ногах - точно."

Вошел. В Олиной комнате было темно: окна зашторены без единой щелки. Она спала лицом к стене на животе. Наружу вылезли пятки; тонкая цепочка петлями лежала на шее. "Это ты?" - испугалась она. "Тихо," -сказал я. Разделся, лег к ней. "Какой ты холодный," - умилилась Оля, прижимая меня к себе. Из комнаты, как обычно в самый неподходящий момент, вышла Маша. Из озорства я откинул локтем одеяло, обнажив в меру волосатую задницу. "Вы бы хоть дверь прикрывали, что-ли," - сказала Маша уже из прихожей. Я встал и выполнил просьбу, продемонстрировав ей остальное. Маша, хихикая, ушла. "Иди ко мне скорей," - позвала Оля. Она была очень нежна со мной в это утро.

Кофе не было, чай я пить не стал. У подъезда стоял знакомый "Зилок". "Ты чего это, с утра пораньше?" "Садись," - ответил Серега.

Я долго не мог понять, куда он меня везет. Он отановился на каких-то задворках, рядом с помойкой и вылез. Я тоже. "Приехали что-ли?" Вместо ответа он ударил меня коленом по яйцам, я согнулся. Сергей стал бить меня по лицу.

Я сопротивлялся слабо. Он был сильней меня, ловчей, а главное - у меня не было уже ни ярости, ни даже обиды. Я сел на бордюрный камень, плюясь кровью в остатки снега под ногами. "Прости," - сказал Серега. Он присел рядом, завозился с сигареткой. "Давай, хоть обратно довезу." "Нет уж," - ответил я и поднялся.

"Чего я не уехал?" - думал я. В таком виде возвращаться не хотелось, я поехал к себе. Чтоб прийти в себя и, все-таки, уехать. Хоть до понедельника.

Если дадут.

Собаки у магазина потеснились, освободив проход для редких посетителей: немытые стекла скрывали от глаз зрелище пустых прилавков. В этом стекле я, тем не менее, увидел отражение выезжающей из моего двора машины и юркнул в дверь. Мимо, набирая скорось, проехали вишневые "жигули" с сильно помятой дверцей и полиэтиленовой пленкой вместо бокового стекла.

Ну-ну.

И вот я, наконец, в поезде. Не верится!

Ан, правда. Ура!

Вот я еду. Я погружен в дремоту. Я растворен. Меня нет. Не ищите меня. Меня вам не найти все равно. Сумка падает на пол. Вот я. Где-ж это я? А-а, я еду. Все хорошо.

Засыпаю опять. Просыпаюсь. Засыпаю. Просыпаюсь. Сжимаю, разжимаю затекшие пальцы. Где я? Мутное стекло обесцвечивает и так не богатые красками картины. Тоже погруженныей в дремоту, возвращающий в дремоту подмосковный пейзаж.

Вагон электрички слегка шарахает из стороны в сторону. Народу мало, середина дня. Кто играет в карты, кто читает, а больше - как я - дремлет: или висок прислонит к стеклу, или так, сидя, или разляжется не лавке, подожмет колени, снимет ботинки. Неужели я вырвался?

Вот ведь, черт. Бывает же. Как с цепи все сорвались, и я вслед за ними. То год ничего не происходит, а то - как в плохом кино - одно за другим, одно за другим, и одно другого нелепей. Нескладней. Ладно. Отосплюсь, потом разберусь, что делать и кто виноват. Может и не разберусь, но отосплюсь - точно.

Еду вот. Клюю носом. Стоит задремать - какие-то звонки, разборки. Или в электричке еду - но голый. Сны-то видеть человеческие разучился. Как затормозит - просыпаюсь. Значит не так уж и устал.

А что такого, если разобраться, произошло? Ну с духовкой - это да. Перл. Ну жигули Вадима. Дверь помяли. В конце концов - сам виноват. Ну в рожу дали ни с того, ни с сего. Впервой что ли? Да, еще эта полудетективная история с документами. Ха-ха. Не так уж мало. Но и не так уж много.

Отдохну. Приду в себя. Хотя в себя не хочется, лучше в кого-то другого. Или во что-то другое. В растение, например. Растет себе потихоньку. А что? Сколько Вы говорите ежиков? Одиннадцать с половиной? Как это, с половиной? Черт, опять, чтоль сплю? Катуар был?

Проехали Морозки, Икшу. Холмы какие-то стали серые. Снег только-только прикрыл грязь, не закрыл совсем. Со стороны канала доносятся звуки: чего-то строят опять. Давне-енько я здесь не был. Вроде ничего и не изменилось, а как-то все по-другому, не так. Не мое.

Ну да, ничего и не менялось тут, чего ему меняться? Это я изменился! И не в лучшую, надо признать, сторону. Злобный какой-то, мелкий. Что со мной?

Так я думал. Белесые, полустертые пейзажи за стеклом пейзажи. Средняя полоса. Что б не сказать средненькая. Ни величием они не поражали, ни даже размахом. И прелести - ни тайной, ни явной, в них найти у меня тогда не получалось. Что-то, однако, действовало. Может, просто ритмичное покачивание, постукивание о стыки. Может, нас гипнотизирует само мельканье столбов на фоне непостижимой медлительности, с которой разворачиваются против хода дальние планы. Все во мне становилось постепенно на свои места.

Мне повезло с автобусом. Я был в Стреково еще засветло. Как померла моя бабка, я стал бывать здесь редко, считаные разы за лето. На зиму я сдавал избу лыжникам. В их углу лежала пара "девятирублевых" раскладушек, шампуры в мешочке и свернутый бухтой трос от подъемника. Я запалил агэвэ, включил телевизор и растянулся на кровати.

Многое я передумал за этот день. В кокой-то момент я даже пожалел, что не взял с собой машинку или, хотя бы бумагу. Но это - Бог с ним. Я понял, точней почувствовал, что ничего не происходит. То есть что-то происходит, еще как происходит, но это "что-то" не существует, его нет. И когда что-то как бы меняется, меняется как раз то, чего нет, а то что есть - не меняется. Короче, чтобы выйти из круга, я должен измениться сам, стать хотя бы прежним Аленем.

Я объяснил неуклюже, но тогда я видел все это очень ясно, все было просто, настолько, что не нуждалось в словах для своего выражения. С этим я, наконец, лег. Но что-то не давало уснуть. Хочется верить, что это была совесть.

Бывает, вертится слово или обрывок мелодии, и пока целиком не вспомнишь - нет покоя. Я что-то увидел и о чем-то чуть не вспомнил. Мысленно я осматривал комнату: ничего такого. Потом плюнул, встал, зажег свет. Непонятно.

"Будь попроще, - сказал я себе, - не спиться - не спи. Завтра поспишь." Включил опять телевизор. Но там все кончилось. Я был уверен, что стоит мне отоспаться как следует, как все распутается само собой. И что ушел и от дедки, и от репки. Я вышел покурить в сени. Санки!

Так вот оно что. Полина. Вот почему я не вспомнил. Потому, что не хотел. Вот от кого я ушел на самом деле. Может вся эта остросюжетная дребедень и нужна была только чтоб начисто забыть о Полине? Надо было ехать обратно.

Как я мог? Кто я такой чтобы решать за нее? Кто я вообще, чтобы лезть в такие дела?

В субботу-воскресенье они вряд ли будут оперировать. Но до субботы надо еще дожить. Я посмотрел расписание. До ближайшей электрички - полтора часа. Метро закроется. Я представил, как то все будет.

Тут в дверь постучали.

Есть такой стук, такой звонок в дверь, такие шаги по коридору, их узнаешь из тысячи. И сразу скажешь: это - мент.

Это был Коля, участковый. "Я смотрю: свет горит. Надо, думаю, посмотреть. Что, медведь в лесу сдох?" "Я сдох, Коля. Надоело там все." "Плюнь, - сказал мент. Он сел, полы шинелишки разъехались, - холодно у тебя, Валентин." "Ага, - ответил я, направляясь к буфету, - агэвэ что-то никак не раскачегарится, зараза." "Тосол?" "Тосол. Ну что, налить тебе?" Зная ответ, я достал из буфета початую водку и два стакана. "Проплюешься так," - все еще думал я. Плеснул.

Мы посидели полчаса. Ему надо было идти. "Дела все, - уговаривал он сам себя, - тут машину у нас угнали, в Шуколове труп в ручье нашли. Бабу." "Да, дела, - согласился я охотно. Небо было черное, в звездах. К погоде. "Суетливые вы какие-то, городские, - пожаловался Николай на прощанье, - пожил бы недельку, может человеком стал."

"Очень даже может быть," - подумал я. Было хорошо. Чем черней небо, тем светлей от снега. Здесь он не таял.

Я допил водку и лег спать. "Хрен с ней, с Полиной," - решил я.

Спал я как убитый, но вскочил ни свет ни заря. Неумытый и голодный, я двинул на электричку.

В двенадцать я был уже у больницы. Я так боялся услышать ответ (который и услышал), что готов был повернуть обратно. Черт-те что. Мне даже кажется, что будь она человеком, я переживал бы меньше. Было прохладно, на мне была та же куртенка, и не мог понять, от холода или от нервов зуб на зуб не попадает.

Я бы чувствовал меньше ответственности, во всяком случае. Женщина может (хоть иногда) отвечать за свои поступки. А Полина? У собаки вообще не может, наверно, быть поступков. Только поступки хозяина. Слово-то какое!

"Вы по поводу Полины? - узнала меня дама из регистратуры, - ее как раз повезли в операционную. Буквально пять минут назад." "А где она? Операционная?" Дама поглядела удивленно. "Вас не пустят туда."

Я поднялся на второй этаж. Из операционной вышел ассистент, молодой бородатый паренек. "Ее уже оперируют," - сказал он. "Я хочу пройти туда." "Пройди," - просто сказал он и дал мне халат. Сам тоже зашел.

Я бы не узнал Полину. Весь живот ее, закрытый всегда бело-рыжей шикарной шерстью, был аккуратно выбрит до запрокинутой морды, он был розов, с рельефом двух рядов набухших сосочков. Ее, конечно, усыпили. Тонкие ее ноги, тоже со стороны живота выбритые, были прикреплены какими-то ремешками к креслу. Хирург - я видел его со спины, широченной спины в голубом халате - что-то бубнил сестре.

Мне буквально стало нехорошо. Ассистент, который стоял без дела рядом со мной, шепнул: "не видел никогда небось абортов-то? Думал это так, раз-раз и порядочек?" "Я не хотел..." - прошептал я. Видно, получилось достаточно громко, потому что хирург вдруг сказал не поворачиваясь: "как, не хотел? Через кассу оплатил? Оплатил. Еще и уговаривал наверно. Срок-то вон какой."

"Так я и пришел, чтоб сказать, что не надо. Да вот... опаздал."

"Да ладно, чо ты, - сказал он, - не ты первый, не ты последний. Щас вон поток идет. Соревнованья что ль опять?" "Да. Медали. Черт бы их побрал." "Да подойди, не бойся, посмотри, - сказал он.

Живот ее был уже закрыфт белоснежной простынкой. В то место была вставлена какая-то штука, очевидно - расширитель. Было видно что-то внутри - окровавленное, подсвеченное. Он уже орудовал каким-то жутким, блестящим инструментом у нее в матке.

Я не мог уже понять - где что. Да и не хотел. Я зажмурил глаза. "Не нравится," - констатировал хирург, - а ей, нравится, как ты думаешь?" Конечно, Полина не чувствовала ничего. Но когда он делал там что-то этой хромированной штукой, там у ней внутри, она дергалась вся. Я вышел из операционной.

Гардеробщица, посмотрев на меня, хотела что-то сказать было, да раздумала. Какое счастье иногда оказаться вовремя на свежем воздухе!

Этот рассказ отделяет от тех событий изрядный промежуток времени. Чего только не было с тех пор...

Теперь это - слова. Игра словами. Время отделило рассказ от событий, или рассказ отделил от событий время, и что он с ним, со временем, сделал... В прошедшем времени, заметьте, всякая двусмысленность исчезает.

Все обошлось в тот раз. Полинка быстро поправилась и получила, кстати, ту медаль. С этой операции все, собственно, и началось. Я занялся литературой всерьез и, надеюсь, надолго.

Тогда я не задумывался, отчего, как. Я писал и все. Дни и ночи (особенно ночи) напролет. Вот они и пролетели. Пришло оно, увы, - время задумываться и вспоминать.

Вот я и лежал как-то без сна и вспоминал. Мне вспомнилась Маша. И Алексей. И Полина. Много чего мне вспомнилось, и много такого, что лучше б и не вспоминать. Я взял бумагу со столика. Я решил, что должен записать все как было, слово в слово, пускай с непарламентскими их (да и своими) выраженьицами (которыми, впрочем, никого не удивишь теперь), описать достаточно натуралистично и не рассусоливая. И не мог написать ни строчки.

Я не мог начать. А правда, с чего же все началось? С Полины? Да. Но и с истории с духовкой и с сыном Вадима. А может быть со знакомства с усатым Серегой? Или с чужих документов? С чего еще?

Вопрос риторический. Как вопрос "о ком рассказ". О них, моих друзьях? Да, мне хотелось написать о них: может быть это единственный способ теперь собрать их вместе. Но, скорей, не о них, а обо мне. Хотя они, может быть, - бесконечно больше меня. Полина? То, что сука - героиня моего рассказа - в этом нет ничего такого. Так получилось. В известном смысле сука сделала меня писателем (каким, хорошим, или плохим - судить не мне). Но и не о ней тоже.

О чем-то. И все. Главное - начать.

Слово. Одно точное слово и все потянется, нанижется - думал я.

И я записал.

"Плюнь," - сказал мент. Я плюнул и растер кулаком. "Ну, - он откинулся, полы шинели разъехались, - ты ж видишь, ничего нет там." Взял со стола фуражку, надел на плоский затылок, снова зачем-то снял. "Хочешь откровенно?" Я промолчал. "Зря ты... - он глянул в бланк на столе, - зря ты, Валентин Василич, ввязался в это дело. Ох, зря. Сложно все тут. И нам сложностей добавил, и себе - это я тебе обещаю." "Спасибо," - сказал я. Мент посмотрел на меня пристально. "Оставайтесь..." - предложил он внезапно и глаза его на сколько могли потеплели. "Спасибо," - сказал опять я.

Уже похолодало. Я добежал, съежившись, до подъезда. Поскребся как надо в дверь. "Тиш-тиш-тиш, - зашептал Денис, - ботинки." "Да нет там никого," - сказал я, но ботинки снял - раз просят. Денис же и так ходил босяком.

"Надеюсь, Вы ему не скажете." Я его заверил, что нет. "Ты же знаешь, - сказал я проникновенным голосом, - что у нас с Вадимом сложные отношения. С некоторых пор, во всяком случае." "Да," - кивнул он. Раздался звонок в дверь. Не долгий, но и не короткий, потом большая пауза, потом еще звонок. Такой же. Так умеет звонить только мент.

Денис замер, только делал мне знаки не шевелиться. Через равные промежутки звонок повторялся. "Это надолго, - подумал я. Разгадав мою мысль, Денис сделал знак, и мы на цыпочках прошли в кухню. Он сразу поставил чайник.

"Не нравится это мне, Денис, совсем не нравится," - сказал я. "Мне, что-ли, нравится," - парировал юноша. Мы побеседовали в таком ключе полчасика. Потом пошли в комнату.

В комнате все окна тоже были занавешены, но было снаружи еще светло, судя по тому, что что-то еще здесь можно было разглядеть. Свет они второй день не зажигали. На полу на пуфиках кроме его девки сидела еще пара, тоже лет по восемнадцать. Мое присутствие ими, похоже, вообще не ощущалось.

Глаза мои уже привыкли к здешним сумеркам. Посреди комнаты стоял и молчал импортный магнитофон. На книжной полке, тоже, кстати, стоящей на полу, я разглядел английские машинки, "корги тоус" называются. "Волосы до яиц, - сказал я, а ты все в машинки играешь." Он промолчал. "Как вы теперь без музыки-то, бедные?" Денис залез в шевелюру к чернявой девице, той, что не его, вынул оттуда наушник и, убедившись, что до меня дошло, засунул обратно. Она зевнула и подогнула под зад другую ногу, а ту - распрямила. "Корина," - представил ее он, потом взял из шкатулочки на телевизоре косячок, согнул его и закурил. Девушки оторвались от экрана (звук был выключен), Вероника нехорошо посмотрела на Дениса. "Дядь-Валь - свой мужик, правда, дядь-Валь?" Я воздержался от комментария, но, не скрою, вспомнил, как в армии узбеки угощали нас "дурью".

"Ты матери хоть сказал?" - спросил я, уходя. "Ха! А кто по-Вашему ключи выкрал?" "Ну и ну" - подумал я.

"А не боишься? У тебя ведь прав нет." "Есть." "Юношеские что-ли? Из спортшколы?" Он сказал на это, что у него есть деньги.

Я вышел. Мент остановил меня у подъезда. "Из тридцать третьей?" - спросил он в утвердительной форме. "Что из тридцать третьей?" "Из тридцать третьей, говорю, квартиры?" "А-а. Нет. Нет. Я вообще не отсюда." "Хватит, значит, дурочку-то валять. Ты же оттуда вышел." "Нет, нет. Не оттуда. А что?" "А откуда, интересно." "Да так. Зашел в подъезд. Поссать - пояснил я шепотом. "Покажи." "Что?" - удивился я. "Место." Он был совсем молодой парень, только что из армии, может быть. Веснушчатый такой. "Знаешь, начальник, - я взял его за лацкан и посоветовал доверительным шепотом, - иди ты на хуй!" Он улыбнулся. "Протокольчик бы надо составить." "Составь," - сказал я и пошел на остановку.

Автобуса долго не было. "Забавные, - философствовал я, - все-таки у нас люди. Неплохие, в сущности. Вот взять Дениса. Хотя, с другой стороны: то, что он сделал с Яшей..." Автобус пришел набитый битком. Меня сплющили, в лицо мне перегаром и чесноком дышал какой-то добродушный крепыш. Видно, в наше голодное время где-то здесь еще продавали чебуреки. Кое-как я протиснулся к окну.

Глядеть здесь в окно - одно огорчение. Минут десять 699-й идет мимо сплошных свалок. Огромный, длинный овраг, на той его стороне постоянно работают бульдозера, сбрасывают вниз кучи мусора, которые подвозят к краю самосвалы. Щебень с консервными банками, со стеклом. Все это сползает вниз языками. Внизу ручеек, который от свалки отделяет жидкая растительность, она не дает этой дряни окончательно ручеек запрудить. Самое интересное, что овраг облюбовали горнолыжники: как только мусор засыпят глиной и снегом, они ставят там подъемник, даже соревнования устраивают, сам видел.

"Хуйли смотришь, еб-ты?" - спросил меня этот крепыш, пытаясь завязать разговор. Но мне говорить ни о чем не хотелось, и я промолчал. "Во, грязищу-то развели, а? Коммунисты, блядь." Я не понял, причем здесь коммунисты, но опять промолчал. Автобус, наконец, свернул на Потсдамскую улицу, свалки кончились, пошли розовые девятиэтажки. Хотя и здесь, надо сказать, грязи было невпроворот.

"Ты сам-то откуда?" - не унимался он, - москвич, или нет?" "Ты извини, - продолжил он, не дождавшись ответа, - я малешка принял сегодня, праздник у меня, понимаешь. Могу я иногда выпить, как ты считаешь?" "Чего ты привязался к человеку? Вишь, неохота яму с тобой разговаривать," - вступилась за меня бабушка рядом. "Молчи старая, - сказал он добродушно, - как это, неохота? Что я, блядь, не человек, что-ли?" "Я глухо-немой," - сказал я. "А-а, ты - юморист, - понял он, - я юмор понимаю, - благодушие его как рукой сняло, - давай посмеемся напару!" Он стал мне на ногу. Я пробовал высвободить ногу, но в нем было килограммов девяносто. "Давай, посмеемся, еб-ты. Ха-ха-ха. Ну, давай!" Люди рядом оборачивались, но не вмешивались. "Отстань ты от меня!" - взмолился я. Он опять засмеялся и отпустил ногу.

Больше он не лез ко мне. Он отодвинулся от меня, я заметил, что он прижался к толстой девке в синем пальто, думаю, десятикласснице.

У станции полавтобуса сошло. "Будь здоров!" - попрощался он со мной и тоже вышел. "Козел ты!" - крикнул я в закрывающуюся дверь и успел еще пнуть его ногой в зад. Я видел, как он раскорячился на остановке. Автобус тронулся.

"Везет мне на идиотов," - подумал я. Теперь было свободно. Только я развернул газету, как получил страшный удар в ухо. Началась драка, но тут уж нас разняли. Даже водитель, остановив автобус, вмешался. Тоже держал его за руки. Потом я сообразил, что когда закрылась задняя дверь, передняя еще была открыта, и он успел в нее обратно вскочить.

Парня вывели из автобуса. Как ни странно, я доехал до метро, и дальше, до Маяковки без приключений. И вид еще был не такой уж помятый. Ухо только сильно болело.

Я посмотрел на часы. Надо было поторапливаться.

В это время Оли не должно было быть, и ее не было. Машу я тоже не планировал встретить, но она была дома, и дверь ее была открыта.

Маша стояла завернувшись в плед и смотрела в окно. Я снял тапочки, в которые было влез, и стал медленно приближаться. Наверно, это было лишнее: она совершенно погрузилась в свои мысли и словно оцепенела от них. Там было, от чего цепенеть. Я приблизился на расстояние руки.

Мне удалось так схватить ее одной рукой за горло, а другой зажать рот, что она и не пискнула. Слегка ее придушив, я освободил рот. "Черт, - сказала она, - Валя?" Она не забыла мою старую-старую шутку. Плед свалился. Все произошло так быстро, что я как-то и не понял толком, что опять произошло.

Видно, в нас сработал инстинкт, верней рефлекс, приобретенный еще в то лохматое время. В общем, я начал что-то соображать уже когда Маша попросила дать ей мои трусы: по понятным причинам она не хотела оставлять пятен на простыне. Я прислушался и понял, почему она не хочет сходить в ванную. Я прикрыл дверь.

Маша опять набросила на плечи свой шерстяной, сетчатый, дымчатый плед. Она сидела над моими превращенными ей в тряпку трусами. "Ты что, - сказала она, - отвернись." Я не стал отворачиваться. "Тебе не противно?" Мне, правда, нравилось. Я лежал, а Маша сидела, подогнув ступни, на коленях, между мной и лампой на столе, с красноватым таким абажуром, отчего Машино слегка аскетичное тело как бы чуть светилось мягким светом изнутри. Рядом с моими глазами глянцево поблескивали пятки, я видел, как золотистая капля собирается и держится, цепляясь за курчавые, тоже в золоте, волоски. "Не противно," - ответил я уверенно. "Конечно. Это же там твое," - сказала она. Капля повисла, свалилась. Я оставил трусы на память, быстро оделся. Маша тут же заперла за мной дверь.

"Она стояла у окна и увидела, что я иду," - догадался я.

Бедная моя Ольга свернулась калачиком на софе и рыдала в голос. Я вышел. Мне нечего было ей сказать.

Я шел куда глаза глядят, ругая себя за то, за другое и за третье. Потом я понял, что метро давно уже не ходит, что я замерз, и что надо как-то выбираться отсюда. Я шел, конечно, в сторону дома, более или менее, но теперь надо было соображать, где ловить. Я бы мог прийти так к себе к рассвету. Никто не тормозил. Зато ходьба и свежий воздух, а точней, сырой и грязный, успокаивали кое-как нервишки, дрожь опять прошла.

Было не так уж холодно, но я был одет легкомысленно и потерял много нервной и прочей энергии. Быстрая ходьба кое-как грела. Прошагав сгоряча чуть ли не час, я почувствовал как-то вдруг, враз, как я устал за день. Ноги отказались идти. Я сел на скамейку на остановке автобуса. Я готов был дождаться его здесь. Я прислонился к стеклянной стенке, к неразбитой ее части. Потом просто лег.

Потом я услышал гудок и открыл глаза. Я увидел, что москвичок на той стороне, у подъезда, на вид такой необитаемый, однако сигналит мне фарами.

Я перешел улицу. "Поехали, командир, - сказал я, - я заплачу." Но он никуда ехать и не собирался. "Ты чо. Посмотри на меня: я - г-готов." Точно. Вот-вот вывалится из кресла. "Вижу, - сказал я, - а сигналил чего?" "А спички? Спички есть?" "Знаешь что? - предложил я, подумав, - а давай я поведу, а ты посидишь. У меня и права с собой." Он, конечно, вылупился на меня. "Ну ты чо? - сказал он, - уйди!" И захлопнул дверцу.

"Надо, однако идти," - подумал я и поплелся дальше.

Как заведенный. Как неживой. Я не думал о том как идти, куда: ноги опять вели меня. Так бывает, когда о чем-то задумаешься глубоко. Но я воообще ни о чем не думал.

Я не заметил и урчания его мотора. Он бибикнул. Я отскочил в сторону, но это было лишнее: он ехал со скоростью пешехода. На ходу он открыл, нагнувшись, дверцу, и я сел.

Мы немножко прибавили. Километров так до двадцати. И все же я чувствовал, что добром это не кончится.

Водила был помоложе меня и покрепче. Его уже немного продуло ветерком из окна и он вроде протрезвел, повеселел, стал отпускать шуточки, иногда довольно удачные. И поехал побыстрей.

На его горе, да и на мое, нам встретилась девушка. Она шла, быстро, вихляя задницей. Услышав нас, она обернулась и ринулась наперерез с протянутой, так сказать, рукой.

"Берем телку, а? - спросил тутже мой водитель и добавил что-то дежурное про два смычка. "Нет уж, - сказал я, - отвези меня как договаривались, а потом катайся как душе угодно." "Ну ладно тебе. Я только спички спрошу, - согласился он поспешно. "Телка" уже открывала дверь.

Довольно симпатичная, кстати. "Галушкина, - сказала она, - знаете? "Мебель" у лумумбовских общежитий?" "Конечно," - сказал он. Она шмыгнула на заднее сиденье. "Конечно, - подтвердил я, - только сначала заедем ко мне." "Он шутит, - успокоил ее он, - чего ты, Сашь, - он мне подмигнул, - не пугай девушку. Еще чего-нибудь о нас подумает."

"Ладно, - сказал я, - тогда я выхожу," - и открыл на ходу дверь.

Есть ли что сильней мужской дружбы? "Извини, - сказал он ей, - вылезай. Видишь, не получается." "Не вылезу!" Тут он повернулся и так посмотрел, что она пробкой выскочила из машины. "Сволочи!" - крикнула девушка, - надрались как свиньи!"

Мы посмеялись и поехали дальше.

Но уехали мы недалеко и смеялись не последними. Вскоре нас обогнали ментовские жигули с этой девкой на заднем сиденье. Она смеялась над нами и делала непристойные жесты.

Сержант такой-то представился нам. Молодой. Он тоже, естественно, был в преподнятом настроении. Он предложил подуть в трубочку. Тот просунул в узкую щель документы и посоветовал ему подуть самому. "Пристегнись," - сказал он мне вполголоса. "Неужели за это еще штрафуют?" - удивился я. Не успал я пристегнуться, как он, что называется притопил, и начались гонки.

"Ты с ума сошел, - пробурчал я, но это было как раз в жилу. Мне, очевидно, нужна была какая-то разрядка. К тому же это оказалось действительно интересно, даже захватывающе. Я наблюдал за его действиями. На первой он разогнался где-то до пятидесяти и сразу на третью, уже до ста с лишним. Мент тоже попался азартный. Да еще с бабой на заднем сиденьи!

Мы начали куролесить по переулкам. Я уже не понимал где мы, что мы. Финты его следовали все более залихватские. Перед поворотом он переключался с торможением, вводя сразу в занос, при этом правую ногу он как-то чудно разворачивал и давил сразу на тормоз и на газ. Он, как выяснилось позже, занимался всерьез гонками, но был изгнан. За какую-то аварию. Не знаю, где учился мент, но он был противником достойным.

Мы заложили пару виражей на грани фола, скрылись, наконец, из поля зрения преследователя, влетели через какую-то арку в какой-то двор, и тут он приказал: "бежим", и подал пример.

Мы миновали два дома и зашли в подъезд. Там он, оказывается жил. Мы выпили.

"А они не найдут машину?" - поинтересовался я. "Конечно." "И что они сделают?" "Как что? пригонят к себе, в ГАИ. Я даже им ключи в зажигании оставил." "А что дальше?" "Дальше - поеду и заберу." "И права?" "И права. У меня сосед - полковник милиции." "А тогда не проще ли было дунуть в трубку?" "Проще. Но дороже." Думаю, он лукавил. Ему просто захотелось погоняться с ментами.

Мы легли перед рассветом. Так вот мы познакомились с Серегой.

Мог ли я тогда предполагать, что он будет играть в моей жизни роль и не малую? Что я буду (точней: был бы) его свидетелем?

Мы допили водку, и Серега довез меня на своем грузовике, стоявшем под его окнами. Я лег, наконец. Ненадолго.

Меня разбудил звонок. Я не выдержал и взял трубку. Но там молчали.

Голова болела не так уж, но на душе было отвратительно.

Я лег обратно, но заснуть уже не мог.

Мысли как сорвались с цепи. С цепей. Носились, сшибали друг друга. Я заснул. Но мне приснилось, что меня самого посадили на цепь, и я проснулся.

Было часов шесть. Я понял, что ни за что сейчас не надо браться. Сначала привести себя в чувства.

А где их взять, чувства? Я сходил вниз за вчерашней "вечоркой".

Какая-то пианистка с еврейской фамилией должна была играть в Большом зале Консерватории.

"Только мне не хватает Рахманинова", - подумал я и стал поспешно одеваться.

Между прочем, я давно собирался сходить в консерваторию: последний раз я был там лет пять назад, не меньше, с дочерью.

С небольшой переплатой я купил билет. Зал был уже полон. Мне хотелось перекусить, но очередь в буфете была огромна. Я, к тому же, чувствовал себя стесненно рядом с разряженной вовсю публикой. По сравнению с моим последним визитом сюда многое изменилось. Самые шикарные девочки были теперь не в вечерних платьях, а в колготках кричащего цвета. Больше стало детей и вообще людей молодых.

Прозвучал первый звонок, потом второй, потом третий. Очередь в буфет начала неохотно рассасываться. Я купил програмку. Тут произошел первый конфуз. Оказалось, что ни Рахманинова, ни еврейки сегодня не ожидалось, я перепутал число. Играть должны Шостаковича. Это меня несколько сбило с настроя.

Дело в том, что у меня какое-то предубеждение против Шостаковича. Не то, чтобы мне не нравилась его музыка, но я вспоминаю невольно "Человека с ружьем" и мне становится все это смешно. Я не могу погрузиться в тот особый мир что-ли, в царство, как говорят, музыки, где все всерьез, торжественно, может быть даже свято. Еще признаюсь, что не в восторге Чайковского. Его значение, конечно, преувеличено. Я вот Рахманинова я люблю. Он моментально обрушивает на тебя гору звуков, и ты, хочешь-не хочешь, переносишься из нашей, мелочной жизни в мир... в мир, о котором я говорил. А мелодизм Рахманинова? Необыкновенная красота, но ты попробуй воспроизведи какую-нибудь мелодию. Одним словом, я был несколько сбит, раздосадован.

Но сама атмосфера! Я больше всего люблю те минуты, когда все рассаживаются, поскрипывая креслами, шепчутся, а оркестранты, тоже пока еще не в полном составе, еще может быть думая о постороннем, перебрасываясь шуточками, рассаживаются, настраивают инструменты в своей оркестровой яме, или, как сейчас, за сценой.

На сцене стояли четыре пюпитра и здоровенный торшер. Я поинтересовался у соседки, припудренной старурушонки, при чем здесь торшер. Она была в курсе. "Это, понимаете, последний квартет Дмитрий Дмитриевича. Сейчас погасят свет, а его зажгут, - объяснила она, - это как бы в память, понимаете?" Я кивнул. "Вы, должно быть, никогда раньше не слышали это произведение в их исполнении?" - она даже развернулась вся ко мне. Я понял, что скучать мне теперь не придется и, чтобы как-то умерить ее пыл, закрыл глаза, как бы состредотачиваясь. Она хмыкнула. Я помню. Дальше случился второй конфуз.

Если посчитать, сколько часов я спал за эти несколько суток, едва ли наберется десяток в сумме. Едва я закрыл глаза, меня сморило. Я заснул в кресле.

Ничего не помню. Ни как они вышли на сцену, ни как начали играть.

Мне снилось, что я еду куда-то. Или лечу. Какой-то звук вдалеке. Звук приближается. Жужжание. Рядом с моей головой проносится огненная стрела. А вдалеке уже жужжит, звенит другая. "З-з-з-з" - летит звук. Прямо в меня! Я вскрикнул и проснулся.

Действительно, в зале был полумрак. Музыканты сидели склонившись, над нотами, скупо освещенными розовым светом торшера. Один музыкант брал ноту, сначало тихо, потом звук усиливался, достигал максимума и вдруг обрывался. В этот момент другой инструмент подхватывал звук, но это уже была другая нота, все начиналось снова. Вот что я принял за летящие стрелы.

Необычная музыка, что говорить. Она завораживала. Я глянул на соседку. Она с готовностью заулыбалась: мол, устал человек, понимаю, все бывает. Музыканты, между тем, перестали пускать музыкальные стрелы и заиграли вместе. Музыка была сильной, мрачной, тоже понравилась мне, но запомнилась меньше, чем первая часть, со стрелами.

Нет, пожалуй не скажу, что эта музыка так уж мне нравилась. Я бы не назвал ее даже красивой. Тем более - гармоничной. Но что-то действовало на меня. Может быть та нездешняя неторопливость, с которой переворачивались как бы целые музыкальные глыбы, повисали в воздухе, начиненном напряжением, сдавленным покашливаением, полумраком. Было немного душно. Может быть замедленные движения рук, смычков гипнотезируют сами по себе. Кто знает... Все во мне как-то становилось на свои места, умиратворялось.

Все мои беды с каждой минутой отодвигались куда-то. Или я от них. Туда, откуда можно было видеть их, всех вместе, и как бы не участвовать. И было даже удивительно. Что, собственно, произошло? В ухо дали очередной раз? Сам, кстати, виноват. Изменил очередной раз Оле? Так она - тоже мне, хороша, Оля-то. Ну, Денис. Тут сложней. Но это в большей степени его, чем мои сложности: не маленький уже мальчик как-никак. А что до Яши... Я вспомнил Яшу в духовке и, как это ни стыдно, вместо возмущения на меня накатил смех. Но это же действительно было смешно! Я и тогда не мог сдержаться, а сейчас... Соседка глянула на меня изумленно и, уж конечно, неодобрительно. Люди стали оборачиваться: музыка, конечно, не располагала к такой реакции. Но я ничего не мог с собой поделать. С каждым, думаю, такое бывает хоть раз в жизни. Мне пришлось выйти из зала.

На улице было не слишком холодно, но сыро и грязно. Еще не выпадал снег. Еще я не сошелся близко с Серегой, и с Вадимом еще отношения не перешли в ту стадию, когда все идет вразнос. И сын его еще не отчебучил этого номера. Все было, короче, впереди. Я шел по центру города, по переулочкам, погруженный в мысли высокие и низкие - в свои мысли. А может, и не в свои. Шел куда глаза глядят, куда идут ноги.

Ноги всегда, кстати, знают, куда идут. Очень часто, я думаю, человек думает костным мозгом.

Незнакомых мест в этой части города даже в темноте, не оскверняемой нынче фонарями, не сыщешь. Но это место не просто было знакомо, оно о чем-то напоминало, подсказывало. Бередило.

На углу, у будки какого-то африканского представительства, прохаживался мент. "Здесь больницы какой-то нет рядом?" - стал припомянать я. "Ветеринарная вон там есть. Для животных всяких."

Ну еще бы! Вся моя было воцарившаяся внутри гармония рассыпалась в миг, как будто и не было ничего. И музыки тоже.

Была Полина.

Конечно, вот они. Эти серые с бурыми подтеками стены, клены лезут в окна. Из этой больницы я забирал ее в прошлом году, когда ей перед конкурсом подтягивали кожу на шее и на животе и делали коррекцию сосков, в чем, как позже выяснилось, не было ни малейшей необходимости.

Операция есть операция, пусть и относительно несложная. Под местным, кстати. Равно как больница есть больница, хорошая она или плохая. Хотя из моего теперешнего положения, в смысле из того, в котором я это пишу, когда небо - в крупную клетку, все видится несколько иначе. Как же? Это интересный вопрос. Во всяком случае, видится на расстоянии.

Не рискну сказать, что видится лучше, но пишется, да, лучше. А, пожалуй, и видится лучше. А еще лучше пишется в больнице, но там я еще не мог нормально писать физически, да и сосотояние мое моральное после всего было аховое. Сумбур. Эта жуткая смерть. Клубок. В этом даже что-то символическое. Проглотить клубок. Как разрубить Гордиев узел. Как я смог бы тогда об этом писать? Должно было пройти время.

Теперь оно прошло.

И вообще прошло, и мое время прошло, во всяком случае здесь оно почти не движется. Может быть поэтому прошедшее видится как бы все сразу. Я могу наблюдать причины и следствия одновременно и потому позволяю себе при изложении некоторые вольности, перескоки во времени. так что это - не дань моде, и я не литературные игры. Я работаю а не играю, и работаю всерьез, "взаправду", не потому что так надо, а потому, что я пишу прозу. Произведения, где "как написано" важней, чем "что написано" имеют право быть, и мне нравится многое, но я не называю это прозой. Это ближе к поэзии.

Я раньше писал, точней пописывал стихи. Так уж получилось. В известном смысле сделала меня прозаиком сука. Впрочем, об этом я говорил. Но, пожалуй, можно сказать больше, можно сказать, что сука сделала меня человеком. Хорошим ли, плохим - не мне судить. (Имея судимость, не судят - не удержусь от коломбура).

Поэтому для меня время действия этого рассказа - как другая эпоха. Дочеловеческая. Но и эпоха, когда еще жива была красота, та, которая, умирая, спасла не мир (стоит ли его спасать?), а меня. Следовательно, мой мир. Частный. Мирок, если угодно. Так получилось. Я не просил.

Теперь я возвращаю долг, благо у меня много времени. Столько его здесь, что задумываешься о том, что и так, казалось, ясно, и вспоминаешь, хоть и не хочется вспоминать.

А ведь, пожалуй, началось все именно со стихов. Был какой-то праздник или просто у меня собирались. Я проводил гостей и лег, но не уснул. Вот и лежал я без сна и считал до тысячи. Потом до второй. Потом оделся и вышел на улицу.

Я шел по облезлому нашему бульвару, была поздняя осень. Природа поувядала, поувядала и увяла окончательно. Но как-то так вышло, что я люблю этот безрадостный промежуток перед зимой.

Это был тот редкий случай, когда хочется сочинять стихи. "Тата татата та тата," - уже заработал в голове мотор, в такт быстрому шагу - было как-никак прохладно.

И стихи начали всплывать, укрупняться, собираться в строчки. Сами, как будто и не я их автор. Странное, надо сказать, получилось четверостишие.

"Когда наследственной болезнью
болеет тело и душа,
старик бредет по мелколесью,
в карманах мелочью шурша."

Смысл мне самому был неясен, но так бывает. Мне не хотелось менять ни единого слова. Даже "мелочь" мне было жалко. Я дошагал почти до окружной железной дороги, но обрывки так и остались обрывками, дальше старика на этот раз дело не пошло, я только промерз до кости.

Помню, оставалось еще изрядно водки. Я тяпнул, отогрелся и пришел в отличное расположение духа. В глупом четверостишии было, согласитесь, какое-то очарование, тайна. С этим чувством я, наконец, заснул.

Я забыл о нем напрочь. Но главное всегда начать. Слово. Одно точное слово и все потянется, нанижется, куда оно денется.

У меня был тогда приятель, поэт Илья Цырлин. Когда-то мы занимались в одном лито, у Пинуса. Я потом бросил лито, а он, наоборот, работу, пошел в сторожа, в лифтеры и т.д.. Мы виделись редко. Он много пил, имел богемную внешность, во всяком случае огромную нечесанную шевелюру, по праздникам нацеплял на шею бабочку.

Я поздравил его с днем рождения. Илья обрадовался моему звонку и тутже пригласил к себе. В трубку было слышно, что там пир горой.

Я слыхал краем уха, что дела его пошли в гору, что у него новая жена - англичанка, что его где-то печатают. Чтож, он, конечно, был талантлив. И честолюбив.

В их новую, огромную кваритиру, набилось человек полсотни. Одна комната вся была выделена под пальто и куртки гостей. В остальных дымовую завесу не мог пробить даже сквозняк, периодически устраиваемый женой. Все были пьяные.

Илья обнял меня и расцеловал. "Давай, давай, Валентин Василич, - кричал он, подталкивая к столу, - налейте ему скорей! Лада! (это была его дочь от первого брака) Положи Вальке огурец, он любит огурец". Она положила. Терпеть не могу маринованых огурцов. Он ушел к своему месту на противоположном конце стола и забыл обо мне начисто.

Из происходящего я понял, что Илья вернулся только что из Швейцарии, из Локарно, где проходила международная конференция по "новой русской литературе".

Веселились вовсю. Но волнами: то пели матерные частушки, то вдруг начинали обсуждать Дереду. Чтобы отвязаться от долговязой Лады, я вышел в прихожую. Из сортира доносились звуки поцелуев, стоны, в ванной блевали. Я никому здесь не был нужен. Я никого не знал здесь кроме хозяина, никто не знал меня, и никто не считал нужным поддерживать со мной разговор хоть из элементарного приличия, не говоря о том, что этой выдре-англичанке я так и не был представлен. Я откопал пальто и ушел не прощаясь, по-английски.

И вот я вышел на улицу, и вдруг как-то всплыл тот старик, с мелочью, и сами собой стали складываться стихи.

Я ходил вокруг дома кругами и подбирал рифмы.

Моего возвращения, как впрочем и ухода, никто не заметил. Я пробрался к своему месту, плеснул в рюмку остатки пшеничной и встал. "У меня есть тост, " - сказал я громко.

"Тихо !" - крикнул кто-то. "Кто это, кто это?" - спрашивали голоса. Именинник уже был пьян. Он с трудом ворочал языком. Подняв на меня осовелые глаза, он сказал, наконец: "А-а. Это Алень, поэт. Мы с ним когда-то... в общем, давай, говори, Валь..."

"Стихами, - заорал кто-то, - раз поэт, давай стихами."

"Конечно," - согласился я и прочитал только что сочиненное посвящение.

Я не буду приводить его целиком. Концовка была такая:

"Ты был поэт не слишком мглистый,
но ты бессмысленностью взял,
и скоро лавр остролистый
уж вкруг главы ты повязал.
Вот, окруженный грубой лестью,
бредешь, валютою шурша.
Увы, наследственной болезнью
больны и тело, и душа.
Ты позабыл хорей и дактиль,
ты слово на куски разъял.
Не круто ли ты взял, приятель?
Мне кажется, ты круто взял.
Ты без труда перемещаешь
такие тяжкие пласты,
словно во сне чревовещаешь.

Я думаю, сопьешься ты."

По мере чтения все, даже самые пьяные примолкли. С последней же фразой воцарилась тишина.

Потому что многие думали то же, что и я.

Илья побагровел. Глядя на меня, все еще стоящего, он тоже встал и поднял бокал.

"Я пью, - сказал он, - за неслияние города и деревни." И выпил. Один.

Хотя он намекал на одному ему здесь известный факт, что я родился и вырос в селе "Стреково", недалеко, впрочем, от Москвы, все, кажется, поняли. Я вновь вышел из-за стола. Никто меня не удерживал.

"Не обращайте внимания, - успокоил всех и ничего не понявшую супругу именинник, - это, господа, - зависть. Ординарная, совковая наша зависть. И все. Продолжаем, господа!"

"Да я плюю на тебя, клоп," - ответил я, надевая пальто.

Как-то в одно многновенье он оказался около меня. "Ну, - сказал он, придвинув свою рожу ко мне вплотную. "Плюнь! - сказал он.

Я не смог тогда.

Потом было уже поздно.

С этого, что-ли, все началось?

Похоже, что так. Хотя к тому времени я успел влезть не в одну историю. Я уже не раз звонил Федотову, полковнику, Машиному шурину, или деверю, короче, своему дядьке, просил помочь. Он с этим не торопился. Да и то сказать: как можно помочь человеку, который сам себе помочь не хочет?

"Как он прав, - терзался я, - как он прав, этот проклятый сноб. Быдло я. Какое же я быдло!"

"Нет. Я хуже чем быдло: быдло хоть плюнуть умеет. В рожу." Так я думал. Аккуратненькие два мидовских дома возвышались надо мной.

Один - Цырлина, другой - Вадимов. От выпитого ли, от обиды на себя и на всех, я решился тогда на самый бессмысленный, дикий из моих поступков.

Я пытался успокоится. От нечего делать я попробовал вычислить окна Вадима.

Машины у подъезда не было, а свет у него горел. Я поднялся. Сын Вадима открыл мне на пароль "дядя-Валь". "Папы нет. Они уехали," - сказал он. "Я подожду их." Он скрылся в своей комнате, но запищал телефон и он вернулся. "Их нет, - подтвердил он, - это Вы, дядя Наум?" Я прислушался. "Они не сказали ничего, дядя Наум... А Вы меня спросите, я Вым скажу... Нет, Вы что, дядя Наум, наоборот: так - овца, а так - корабль... А это Вы правильно помните: женский, женский... Ага, лучше папы. Передам." Он бросил трубку. Я заметил, что он еще подрос и почти не картавит. Я также заметил, что ему как-то не сидится. "Ты, может, хочешь в туалет, Антон?" "Нет, дядя Валь, мне надо туда, в комнату."

Я пошел за ним. Там творилось что-то страшное. Пешие и конные дивизии были расставлены по всему полу, но солдатики взобрались и на кресло, и на шкаф, и на заваленный рукописями стол Вадима. "А уроки?" "Нам пока не задают еще," - ответил он, передвигая пятерней целый отряд, отрезая путь танкам. Я опустился на корточки.

"Кто воюет-то?" - не понял я странных опознавательных знаков. "Зайцы с евреями." Действительно, у одних к каскам прилеплены были пластелиновые уши, их противников отличали пластилиновые же носы. "Наши уже штаб взяли". Это и так было видно. На столе, рядом с машинкой лежали вповалку связанные ниткой носатые, их охранял рослый индеец с ушами. К ключику, торчащему из ящика была приделана пластелином бечевка, на которой раскачивался привязанный за голову носатый всадник с красным знаменем, судя по всему - главный. Я понял, что не нужен здесь и занялся своим делом.

В коридоре я сдвинул чуть трубку с рычага, чтобы было занято. Пианино стояло в большой комнате, на почетном месте. Я не сразу понял, как оно открывается, начал с глупости: стал переставлять безделушки, которые были на него поставлены. Мне казалось оно должно открываться сверху или сзади. Но сверху никакой щели не было видно, а если бы оно действительно открывалось сзади, пришлось бы его отодвигать от стены. Об этом, разумеется и речи не могло быть, хотя Антон и был занят плотно: из-за стенки доносились воинственные возгласы и что-то вроде фырканья, означающее, очевидно, канонаду. Я сообразил, что если б дело обстояло так, то Маша, женщина разумная, предупредила бы меня о предстоящих сложностях. Оказывается, крышка была спереди, снизу, надо было только надавить чуть, чтобы сдвинулся фиксатор. Там было довольно много пространства, стояла, почему-то, трехлитровая банка с водой, а сбоку, в пылище, - искомая коробка. Я переложил содержимое в пиджак, а коробку положил на место, чтоб все снова заросло пылью.

Я вернулся к Антону - пора было сваливать. "А Вы Хрюшу видели?" - спросил он, водя по воздуху пластмассовым самолетом. "Это свинья что-ли?" "Да нет, - засмеялся Антон над моей глупостью, - свинья же большая, как она здесь может жить. Это - Хрюша. В моей комнате." "Ну покажи, - смирился я. "Да Вы зайдите и увидете сразу." Самолет завыл, вошел в пике и начал метать воображаемые бомбы. В его комнате в углу действительно стояла здоровенная клетка, на которую нельзя было не обратить внимания хотя бы из-за вони. Обвалянный весь в пшене и дерьме, там сидел жирный хомяк или что-то в этом роде. Я сделал Хрюше "козу", но ему было наплевать. В этот момент я услышал, как дверь комнаты захлопывается и ключ поворачивается в скважине. У них все комнаты запираются.

"Э-э! - крикнул я, - Антон! Я так не играю."

Но он ушел в отцову комнату, к своим войскам.

Мне было над чем поразмыслить. Сама по себе встреча с Вадимом меня не слишком беспокоила. Но неожиданность моего визита может навести его на мысль, и он на всякий случай проверит. Хотя он врядли знает, что я знаю. И тут уж разговор будет другой, и непонятно еще, чем все обернется. "Антон! Антон, черт тебя побрал!" - заорал я, одновременно барабаня пяткой в дверь.

Он подошел. "Дядь-Валь, - сказал он, - я кончу сейчас и подойду к Вам. "Антон, - закричал я, - какого хуя ты меня здесь запер?!" "А папа сказал." "Что? Что ты несешь, Антон?" "А он, когда уходил, сказал: если вдруг, мало ли чего, дядь-Валь придет, ты его впусти и задержи как-нибудь, мне поговорить с ним надо. Так он сказал." При этом он опять явно сделал несколько шагов в направлении к арене боевых действий. "Антон, заорал я опять в отчаянии, - но он же не говорил запирать меня здесь!" "Не, дядь-Валь, - он опять подошел, - он говорил поговори с ним, марки покажи. Я щас кончу и покажу."

"Идиот! - кричал я, - открой, идиот, или я здесь все вверх дном переверну!" Он уже не слушал. В паузах между своими криками я только слышал пфыкание, бвыканье и рычание танковых моторов.

Делать было нечего. Я сел, закурил и посмотрел с сочувствием на ни в чем не повинного Хрюшу. Он был беспокоен, возился в углу клетки.

Я извлек его оттуда, подошел с ним к двери и ткнул слегка окурком в нежное брюхо.

Раздался дикий звук! Дикий! Я даже затрудняюсь сказать, что это было. Крик? Писк? Вопль? Я даже выронил его на пол. Запахло палепной кожей. Впрочем, мне, может, и показалось.

Антон подбежал тутже. "Хрюша! Хрюша! - закричал он, и захлебнулся рыданиями. "Открвывай давай, или я не знаю, что я с ним сделаю." Он побежал за ключом. Хрюша, бедный, забился в угол под кресло. Я сам чуть не плакал. Но что я мог поделать?

Он долго не мог открыть, потом бросился на меня, но я прошел в прихожую, надел куртку и вышел.

Удалившись от места достаточно, я зашел в подъезд и достал сверточек. Развернул. Я плюнул и растер кулаком. Ничего не проявлялось.

Ночевал я на вокзале.

Ехать к себе не было ни денег, ни желания.

То есть вообще никаких желаний. Жить не было желания.

Вокзал был недалеко оттуда, в получасе.

Там было холодно и грязно. И спать было практически негде. Я пристроился кое-как на широком подоконнике, подстелив ворох валявшихся рядом газет. Сильно дуло.

Новобранцы, щитинноголовые, нелепые, неруские, гужевались в дальней от меня половине зала. Они имели вымотанный вид, побаивались пока своих сержантов и, вообще, будущего - они как раз производили мало шума. Кто спал, кто - кивер чистил весь избитый.

Граждане дрыхли по большей части вповалку, поставив рядом с собой ботинки. В таком виде даже люди даже явно цивилизованные производят впечатление нищих. Пьяный храп перемежался детским плачем. Не обошлось здесь и без цыган. Заснуть было невозможно.

Но я заснул. Так я устал.

Спал я, к счастью, недолго (к счастью потому, что меня б продуло так, что я не разогнул поясницу). Меня легонько похлопывали по плечу. Это был мент. "Здесь нельзя спать," - объяснил он. "Где же еще спать? Все занято." Один раскинулся даже прям посреди прохода, на каменном полу. "Не знаю," - просто ответил мент и, чуть подвинув лежащего сапогом с середины, пошел дальше.

Я сел, продрал глаза. Рядом стоял и смотрел на меня парень.

"Черт. Ты, что ль, Денис? Вот не ждал тебя здесь увидеть."

"А уж я как не ждал!" - резонно ответил он.

Опять из дома сбежал - понял я.

"У тебя закурить-то есть?" - пытался я воспользоваться случаем. "Не курю я, дядь-Валь. Вы путаете." Спящий в проходе застонал, повернулся на бок, потом сделал еще оборот, откатившись ровно на середину. Денис сел ко мне на подоконник.

"Когда Ваш поезд?" "Мой поезд давно ушел," - сказал я. Он на меня посмотрел, ничего не сказав. Говорить нам обоим было нечего.

"Когда наследственной болезнью
страдают тело и душа," - вдруг начал я. Ни с того ни с сего, как мне казалось. Про старика, который давно не давал мне покоя, бродя как неприкаянный по мелколесью.

"Не душа," - сказал Денис.

"Не душа?" "Не душа." "Почему?" "Потому."

"Что, он помнит эти стихи, что ли? - соображал я, - когда ж я ему читал их?" Тут до меня начало доходить. "Ты помнишь это стихотворение, Денис?" - спросил я дипломатично. "Не-а." "Вспомни, я тебя прошу!" Он задумался.

"Тата и клейких листьев запах,
тата татата очертя,
что очертя? Голову, наверно. Нет, голова не подходит.
Татата выдуманы наспех,
Но ты страдаешь нешутя.
Окстись, кишечною болезнью
болеет тело. Не душа.
Пойди, укройся в мелколесье,
присядь, бумажкою шурша.
Коль не дано освободиться
ни от того... ни от сего... нет, не помню."

"Когда же ты читал мне их?" Он не ответил. Предоставил мне право вспомнить самому. "Ты сочинил их когда она вышла за него замуж?" "Да."

"Стихи-то слабые," - добавил он.

Я вспомнил. Они лежали тогда на столе.

"Денис, прости за мой вопрос. А ты..." "Говорите, говорите, ничего." "Тогда, первый раз, ты надеялся на что-то? В глубине? Я имею в виду не жизнь вечную, а что придут и откачают?" Он задумался.

"Раньше мне казалось, что нет. А теперь я и сам не уверен. Но было страшно, это я помню."

"Может, - продолжил он, - это была своеобразная месть им, шантаж такой. Черт знает. А потом ничего, дядь-Валь, даже привык. Когда от армии." Он засучил рукав. Все запястье было испещрено белыми шрамиками.

"А что бы ты мне посоветовал? Как специалист?" - спросил я полушутя, полувсерьез. "А что, совсем хреново?" "Да, Денис." "Да я вижу."

"Вот что, - сказал он, взвесив, - пойдем в... в среду к отцу Константину."

"А ведь он прав," - понял я. Мне хотелось тогда пойти туда немедленно, хотя бы в тот же день. Если б я пошел в тот день!

"Вы ж крещеный?" "Конечно." "Подходите к храму к восьми. Исповедуетесь. Он поможет." "Он?" "Отец Константин."

Но я не пришел ни в среду, ни через неделю, ни через месяц.

Но пришел-таки. Меня затащил в церковь Серега. В другую, конечно. Он обязательно хотел венчаться в церкви.

Детина влюбился в эту лохудру. С первого взгляда!

Это факт. То, что с первого взгляда. Он мне потом все рассказал.

Нет, чудно. А ведь он был уебище то еще. А может в этом и нет противоречия. А может просто я плохой психолог. Ведь я всегда считал, что Денис недолюбливает мою Ольгу. Другой вопрос - может ли быть плохой психолог писателем? Нет. Если он считает себя обязанным следовать догматам реализма, который, по правде сказать, всем осточертел, даже без "соц". На западе вообще многие считают, что психологическая проза должна отмереть, как и сюжетная. Мы отстаем здесь.

Факт тот, что Серый отыскал этот дом на Галушкина и подъезжал туда, не каждый день, но время от времени, на своем грузовике. Он нашел ее в конце концов, встретил ту раскрашенную девку, что выдала нас тогда ментам.

Она тогда была еще ничего. Она жила с мамой и с ребенком. С мальчиком. Звали ее Тоша, от Виктории. После свадьбы Тоша перестала следить за своим видом. Они навещали меня в больнице. Страх божий, а не баба!

Короче, Серега хотел, чтоб я был у него свидетелем. Кроме того, он хотел, значит, венчаться.

Он подъехал ко мне. У него была бутылка французского коньяка "Камус". "Доставай стаканы,"- приказал он с порога. Мне надо было заехать на Маяковку. "А бабы твои там будут?" "Будут, будут." "Обеи?" "О чем речь." "Поехали, - он сказал и махнул рукой. Бутылку положил обратно в карман.

А их не оказалось. Оли не было. Машина комната была закрыта.

"Помер Максим, ну и хуй с ним," - сказал на это Серега и открутил крышечку. Удивительный запах распространился по комнате. Я убрал все со столика и достал из серванта рюмки. "За холостяцкую жись, канувшую в прошлое!" - провозгласил он. Мы пили прям так, без закуски.

Мы почти прикончили бутылку этой амброзии, так сказать, когда зазвонил телефон. Он звонил и звонил себе. Я не подходил. Серегу это заметно нервировало. "Все у тебя как-то не слава богу. Через жопу, короче." Терпение звонившего было, похоже, неистощимо. На каком-нибудь пятнадцатом звонке дверь Маши резко распахнулась, Маша в развевающемся халате устремилась к аппарату. Сергей прищелкнул языком. За ней из ее комнаты вышла Оля. "Алло," - сказала Маша, потом посмотрела в мою сторону. Я замахал руками. "Да, здесь, зравствуй. Сейчас дам его," - она положила трубку на столик и села напротив, многозначительно на меня глядя. Что она ждала от этого разговора?

"Это ты? - спросил Вадим, словно не верил в успех, - "Ну здравствуй." "Ну, здравствуй." "Ну что, так и будем с тобой в партизан играть? Может поговорим как люди?" "О чем?" Он вздохнул. "Тебе, значит, нечего мне сказать? Хорошо. Хочешь, я тебе сам расскажу, как все произошло, а ты скажешь, да или нет." "А что-то произошло?" Меня интересовало только одно: знает, или нет.

"Так вот, этот остолоп конечно разбил машину. Что меня ничуть не удивляет. Это не картины малевать. Абстрактные. Чтобы машину водить нужно же мозги в голове иметь! Он ее раскалашматил, этот идиот, а вы решили его прикрыть. Он пригнал ее на место и смылся, как всегда, впрочем. А вы ее тут и долбанули. Вроде как она была целая и парень не при чем. Идите за страховкой. Так?" "Так." Я поразился лишний раз буйной фантазии друга.

"Нам надо поговорить," - повторил он еще раз, более уверенно. "О чем?" Он бросил трубку.

"С другой стороны, - подумал я, - если он готов напридумывать такую херню только чтобы придать моим действиям оттенок своеобразного благородства, так что же еще надо? Хорошо!"

Да ничего хорошего, впрочем.

Маша смотрела на меня вопросительно. Оля - на Машу. Сергей переводил взгляд с одной на другую, потом перевел на часы и сказал: "пора, Валь. Пошли." Он поражал меня последнее время. Перерождался на глазах.

Ничего-то он не заметил, Вадимчик. Это было ясно. Я плеснул остатки себе. Маше не стоит, Оле - тем более, жениху, я решил, достаточно. А то опять не доедем.

Но он молча прошел мимо машины. Мы шли пешком.

От холода у меня даже заболело в висках. Было, впрочем, около нуля: ботинки оставляли на сантиметровом снегу черные как дыры пятна. "Изрядно я наследил в этой жизни," - подумалось мне.

"Вот, в церковь иду," - мне думалось.

Нам, собственно, нужно-то было узнать у попа про венчание, что, как.

Вышло же: где стол был яств - там гроб стоит.

Я давно не был на отпевании. То есть вообще, во время службы.

Раз я ходил слушать литургию Рахманинова во Всех Скорбящих, у Новокузнецкой. Пел консерваторский хор. Все было замечательно. Но больше походило на концерт.

Здесь вообще не было хора. Пели, кажется, человека четыре. Молодые голоса. Народищу было много, протиснуться невозможно. Какого-нибудь их шишку отпевают - решили мы с Серегой. Серега сказал, что подождет там, и вышел. Но меня - меня захватило это все.

Не то чтобы мне так уж нравилось их пение, дело вовсе не в пении. Но и в пении тоже. Хорошие голоса, чистые, но безыскусные какие-то. Да и мелодии. В каждом звуке я чувствовал подлинность, вот в чем дело.

Но главное - все вместе: поблескивание золота в полумраке, колеблемом, составленном из множества крохотных дражащих пламеней невидимых мне отсюда свечей, шерохи и шепот стоящих, и запах (это

тоже очень важно), и голос батюшки над гробом, ровный, спокойный. И еще когда все нагибают головы и крестятся. Я не знаю, что это, оно это или нет, может это гипноз, но не думаю. Я тоже начал креститься.

Неужели я нашел, наконец, то, что искал? Я-то чувствовал, что да. Я как будто был теперь у себя, я как будто вернулся.

И я стал осваиваться в своем доме. Вспоминать как и что. Осматриваться, но не как любопытствующий, посторонний. Как долго отсутствовавший. Угомонившийся. Я припоминал. Я стал различать слова. Вот читают Евангелие. Вот - заупокойная молитва. Упокой, Господи, душу раба Твоего Цирлина Ильи. "О, Господи!" - вырвалось у меня.

Может быть мне послышалось? Я знал, что нет, но не хотел верить. Мимо меня протискивался не без труда молодой священник. Или, скорее, певчий, или служка. "Простите," - шепнул я, - кого отпевают, я не расслышал." "Пойдемте," - шепнул он в ответ.

Мы пробрались к дверям. "Идите, идите," - он легонько выталкивал меня вон. "Что Вы делаете," - удивился я, на самом деле начиная догадываться.

"Имейте же совесть, - сказал он, - и я пью по праздникам, это не запрещено. Но от Вас, простите, несет за пять метров."

"Вы правы, конечно. Как всегда, наверно. Вы молодой и все наверно знаете, и не в чем еще не сомневаетесь, может быть. Пока. А я, червяк, я может в церкви год не был, да. Но когда я был, я это помню, я не чувствовал так, как сейчас, клянусь! Я не чувствовал... Его. Вы можете это понять?"

"Уходите," - повторил он.

И я ушел.

И все кончилось опять, не начавшись.

"Пошли, Серега," - сказал я.
"О кей," - сказал Серега.

Мы шли понурясь.

"Неудачно," - сказал Серега.
"Что? Ах да. В следующий раз."
"Ты видел его?" - спросил он через некоторое время.
"Кого?" "Кого-кого. Покойника."
"Это мой приятель."
"Вот-те на... А что с ним?"
"Спился, вот что! Отстань!" - сказал я.

Он отстал. Иногда у него это получалось. А у меня ничего не получалось. Точней, что-то получалось, но не получалось главное - жизнь.

Мы молча дошли до дому, верней до его грузовика. "Погоди," - сказал он и открыл дверцу. "Залазь." "Зачем?" "Разговор есть."

В кабине еще сохранилось какое-то тепло. Уютно попахивало бензином и еще чем-то. Серега достал откуда-то из-под сиденья портвейн.

Теперь я знаю, что пить не следовало. Тогда я не знал, но догадовался.

Конечно, мы не вошли с Серегой, а ввалились, и это не могло произвести хорошее впечатление. На Олю и на... Дениса. Денис поприветствовал меня сдержано, Серегу же как бы не заметил. Того, впрочем, такой прием ничуть не обескуражил, он молча и по-хозяйски устроился в кресле и через минуту мы уже могли слышать его тихое посапывание. В комнате было тепло.

Что касается Олиньки, то с нашим приходом она заметно оживилась и даже пересела поближе к Денису на софу. Последняя была аккуратно прибрана, а на столике лежало как бы брошенное вязание и клубок ниток с иголками. Из всего этого я сделал заключение о запланированности визита Дениса. Несмотря на обилие выпитого и какой-то постоянный шум в голове, я неплохо соображал и больше играл пьяного, чем был им. Впрочем, это всегда вещь тонкая.

"Что-то ты много стал пить последнее время. Впрочем, мне плевать," - добавила она. "Нет, не надо так, Оль. ты наговариваешь на себя. Тебе не все равно - раз. И я это вижу - два. И это единственное, кстати, что еще позволяет мне сохранять человеческий облик." "Я вовсе не уверена, что тебе это удается, но это мне, - еще раз повторила она, - наплевать. Есть у тебя какой-то там облик, или нет его - это меня не касается."

"Оля, прекрати сейчас же!" - взмолился я. Как это все было не к месту!

Денис опрокинулся на софу, руки положил под голову, взор свой устремил в потолок.

"Оленька!"

"Ну, что еще?" "Да погоди ты, выслушай. Я допускаю, что я заслужил подобное обращение, что я мерзавец. Но я не могу без тебя, Оль, понимаешь? Ни черта ты не понимаешь! Я становлюсь страшен сам себе. Страшен! Ты можешь себе это представить?" Верил ли я в то, что говорил? Не помню. "Спаси меня! - закричал я вдруг.

"Кончай, Валентин, я сыта этим по горло. Оставь меня в покое, ради бога. Нас!" Последнее было уж полным идиотизмом, выдавшем ее растерянность - отметил я про себя и потому продолжил: "Я причинил тебе много зла, Оля, да, но разве то, что я был рядом с тобой, что я, в конце концов, просто существую - это разве пустяк, Оля?"

"Отстаньте от нее, - встрял вдруг Денис, - вон, поспите как Ваш товарищ." "Помолчи, Денис. Так вот, что я говорил? Постараемся забыть, да? Давай забудем кое-что. Но не все, черт возьми!" Я нес околесицу, конечно, я говорил первое, что взбредет в голову, но ведь в такие моменты это совершенно не важно, что говоришь, надо только, чтобы звучал голос. Оля начала, начала уже размякать, она готова была заплакать, но тут опять влез этот выблядок:

"А еще лучше, - продолжил он свою прерванную мысль, о которой все забыли, - шли бы Вы со своим обликом домой, баиньки!" Оля расхохоталась. Не бог весть какая шутка, но это же тоже не важно, главное, что вовремя. "Дай я тебя поцелую," - сказала она и поцеловала парня в губы. Несмотря на младые свои годы, Денис явно был не новичок в этом деле. Поцелуй неожиданно затянулся.

"Я уже не так молод, Олинька, - сказал я, - чтобы такие вот твои выкрутасы производили на меня впечатление. А ты вот это с ним проделываешь зря. Зря, я тебе говорю. Потому что парень распустит слюни. А это, Олинька, плохо обычно кончается." (Будущее блестяще доказало мою правоту.) "А что хорошо кончается? Наши с тобой... твои... то есть мои..." ("Сейчас все-таки заплачет," - подумал я) "Собственно не кончается, а уже кончилось," - взяла она себя в руки.

"Будь добр, Денис, выйди, нам надо поговорить, ты же видишь," - я хотел придвинуть стул ближе, но стул подо мной упал: видно, все-таки я был здорово пьян.

"Лежи, Денис, - приказала она, как собаке: она заметила, что он сделал движение, - о чем это нам говорить? Я с тобой наговорилась, благодарю покорно. Вот я лучше с Денисом поговорю, да, Денис?" Тот хоть промолчал.

"Ты, блядь, довыебываешься, - вырвалось вдруг у меня, - то есть подожди, я не то хотел сказать. Я же... Ты уйдешь отсюда, или нет?!"

"Если она скажет, я уйду, - сказал он спокойно - вибрирующим от волнения голосом. Я посмотрел на Олю. "Оставь нас в покое, - сказала, наконец, Олинька и просунула для убедительности ладонь в щель его рубашки. Это уж был перебор. Я расхохотался от души. Даже встал, опять уронив стул.

"Что ты тут увидел смешного?" - спросила она, убрав, однако, руку. Дав мне досмеяться. "Это не твое, Оля, ты не по этому делу. Посмотри на парня, он сам над тобой смеется (он настолько не смеялся, что даже позеленел). Оля! Ты же... ты же... Тебя на панель-то не пустят, чтоб клиенты со смеху не подохли. Ой, блядь, не могу. Щас умру. Денис, скажи хоть ты ей!" "Если ты щас не заткнешься, я тебя убью," - прошипел Денис.

"Сиди ты, - отмахнулся я. Оля, Ольчик, послушай меня, лапа, кончай бодягу. Денис - отличный парень, кто спорит, ты - тоже баба что надо, но дура, а я - не так уж я плох, ей-богу, а? Будем людьми!"

"Знаешь что? - продолжил вдруг я, - а поехали ко мне?"

Ей-богу, она б поехала! А может и нет. Я схватил ее за руку и потянул на себя.

И переусердствовал спьяну. "Ой!" - вскрикнула она, и тутже я почувствовал боль в руке, даже сквозь алкогольную анастезию. Он как-то хитро ударил мне локтем под дых, я согнулся, он схватил меня за волосы (или за уши?), и я еще почувствовал как коленка врезается мне в зубы. Раз, два, три. И целый фейрверк в глазах. Дальше я уже ничего не чувствовал.

Очнулся я на полу. В голове - гул. Разливается по голове тепло. Боли нет почти. Может я уже умер - даже подумал я. Но не похоже. Вижу: Оля моя ревет, Денис рядом, тоже лицо закрыл руками. Хочу встать - не могу шевельнуться даже. Хочу крикнуть - язык не ворочается. "Пиздец, ВалЈк, - думаю, - отвоевался ты."

Лежу так, слушаю всхлипы. "Надо бы хоть поднять его, - говорит, наконец, Оля. Берет за руку меня. Но где ей. Смотрит на Дениса. "Проспится, сам подымется," - говорит он, не меняя позы.

"Я не знала, - говорит она, что ты можешь быть жестоким: я о том как ты бил его." "Не надо было?" "Нет, я этого не говорила. Но так... об коленку..." "Ну иди, пожалей. Правда боюсь, что он сейчас не оценит. Твоего порыва."

"Ты же знаешь, он почти не пил раньше. Последнее время только, когда посыпались неприятности. И к тебе он хорошо относился." "Ага. Поэтому продал с потрохами."

"Денис, - сказала она, - надо уметь прощать. Помоги мне, - она предприняла вторую попытку. Как можно было не заметить, что что-то во мне не так? Хотя бы. Воистину: пьяный проспится, а дурак - никогда. "Ну давай, вставай, Денис. Дениска." Потянула его за руку.

Он руку отдернул. "Я, пожалуй, пойду, - сказал этот гордый юноша, - поднимай его, роняй, укладывай с собой в постельку, делай что хочешь. Подтирай за ним блевотину. Причем здесь я?" Где это он увидел блевотину, ублюдок? Встал. Надел джинсовую свою куртку. Я понимаю: старался, и выступил достойно, а награда где?

"Ты не прав Денис. Не совсем прав. Человек все-таки."

"Где? - повернулся он, - где человек? Вот это, что-ли, человек? Да ты, - заорал он вдруг, - да ты разуй, наконец, глаза! Оля! Это же - скот! - он пнул меня ногой в ботинок, - это... это - мр-р-разь! Мразь!" Он даже плюнул в пол, а потом еще и прямо в меня!

"Может быть. Но я люблю его, - сказала вдруг Оля тихо, но внятно.

Ну, тут началось! Он просто взбесился! "Что! - заорал он и дал петуха, - что ты любишь? Вот это? Это свинячье сало? - подонок рванул на мне рубаху, - эти бабьи сиськи? Вот это?" - он сгреб в кулак складку на боку. Справа я совсем ничего не чувствовал. "А-а-а! - захохотал он дико, - вот что ты в нем любишь!" Он рванул пояс штанов. Пуговицы отлетели к чертовой матери. Он дернул штаны на себя так, что материя затерещала. Я пытался кричать, но получалось только мычание. И все.

Оля вышла, наконец, из оцепенения и дала ему по харе. Истерика сразу кончилась.

Все пришли понемногу в себя и обнаружили, что Маша давно наблюдает все это. В своем шикарном халате.

"Браво!" - сказала она и похлопала в ладоши. По замедленности ее речи я сразу понял, что с ней. Появившаяся было надежда, что вызовут, наконец, врача, тут же лопнула. "Ваше поведение достойно всяческих похвал. Поздравляю тебя, Денис: наконец ты вел себя как мужчина. Настоящий мужчина! Рыцарь! Молодец!"

"Колес что-ли наелась опять?" - вяло возразил он. Силы его, похоже кончились.

"Но ты, Денис, еще молод," - она попыталась погладить его по головке, он увернулся. "Ты наверно еще не знаешь, что любят не за что-то. Ты не читал об этом? А сам-то? А? За что вот ты любишь эту рвань?" Оля дернулась. "Посмотри, посмотри на нее. Она же на десять лет меня моложе, эта сука. За что же ты полюбил ее? За отвислую жопу? А? Или может ты нашел у ней талию? Ха-ха-ха! (Еще б у ней быть талии на четвертом месяце). Или за бюст? Великолепный быст, ха-ха. Покажи ему, Оль, не стесняйся, мы все здесь свои! Попроси, попроси ее, Денис!"

"Иди отсюда," - ответил Денис. Оля помалкивала.

"Вот. Вот так ты разговариваешь с матерью, Денис. А лучше бы ты разговаривал так с этой дрянью. Оля! Оля! Не слышишь, что-ли? Покажись-ка, говорю, во всей красе, не строй из себя, ну, мы тебя просим, или ты уже ему все показала? Ха-ха. А, Денис? Нет, не думаю. Ну, давай, давай! А? Она стесняется. И есть чего, главное. А я не стесняюсь. Смотри!"

Маша распахнула халат. Под ним, разумеется, ничего не было.

"Больная," - сказала Оля и отвернулась. Бедная моя Маша! Конечно у ней была прекрасная фигура, миниатюрная такая, легкая, точеная, как говорят. Ольга всегда казалась рядом с ней грузной, нескладной. Но Маша... Под аккуратной грудью ее проступали тренированные в бесконечных гимнастических упражнениях грудные мышцы, вдоль паха вздулись жилки - по той же причине. И на икрах. А кожа? Маша так ухаживала за ней всегда. Мазала. Кожа-то уже была дрябловата. Зато волосы на лобке изысканно подстрижены. Э-эх, Господи. Прости их всех, баб. И нас заодно. "Все?" - спросил Денис.

Маша запахнула халат. "Скоты, - сказала она, - зверье. Они еще смеют произносить слово любовь." Она склонилась ко мне. Она вытерла платочком свисавший с моего рукава денисов плевок и поцеловала в губы. "Маша!" - закричал я, но опять - только мычанье какое-то, да слезы полились из глаз. "Милый, милый, - причитала она, прикрывая мою наготу собой и огромным своим малиновым халатом. "Что ж ты так, что ж ты так, а?" - бормотала Маша, незаметно, как ей казалось, пристраиваясь. Е-мое! У ней уже все там было мокрое от похоти!

Ольга и этот придурок машин совсем видно одурели от всего происходящего и поэтому просто сидели как изваяния, не в силах ни уйти, ни остановить этот шабаш. Маша попробовала было ручкой направить мой член куда надо, но сразу у ней не получилось и она оставила эту попытку, решив, видно, что ее действия могут быть не так, то есть именно так истолкованы. Она сильно преувеличивала возможности своего великолепного, спору нет, халата. Вскоре, впрочем, она потеряла всякий контроль, елозя по моему члену окончательно липкой промежностью. За что, интересно, она принимала мои стоны и мычанье? Ее движения попкой становились все размашистей, она начала вслух постанывать, ей уже было плевать на Дениса, на всех. Она, наконец, привстала и откровенно вставила себе член. Я смотрел на Олю. Колени Оли как-то естественно разъехались, и также естественно тонкая кисть Дениса скользнула туда, между ляжек. "Вакханалия, - подумал я, - начинается форменная вакханалия!"

И оказался неправ! Все вдруг замерли и повернули головы. Это вошел Вадим. Все это, выходит, творилось еще и при открытых дверях.

"Что здесь происходит?" - гаркнул Вадим своим баритоном начальника. Маша отползла, кутаясь в халат, куда-то в угол. Вадим посмотрел на нее недобрым взглядом, на парочку на софе, на Серегу, все еще посапывающего в кресле, и, наконец, на меня: растерзанного, с торчащим, простите, из штанов хуем. "Что с ним?" И тут, мне кажется, до всех, а не только до него, дошло. "Вы с ума сошли!" - сказал он - и сразу к телефону.

Он набрал ноль три и продиктовал адрес. "И побыстрей, прошу вас," - добавил он.

"Надо положить его. Денис!" Денис без слов поднялся, подошел. "Нет, погоди, - сказал Вадим, - надо постелить. Оля кинулась стелить. "Когда это произошло?" Никто не решался ответить. "Час? Два?" А кто это знал? Кто засекал время? Когда что-то происходит, оно бежит скачками. "Ладно," - сказал он. "Прибрались бы что-ли. Все-таки люди придут."

Он присел подле меня. Пощупал пульс. "Ты узнаешь меня, Валь?" Я кивнул. Одними веками. То есть мигнул. "Ты воспринимаешь все происходящее?" Я мигнул. Он опять взял мою правую руку, потом отпустил. Рука упала со стуком. "Сдохнешь тридцать раз, пока их дождешься," - сказала Оля, хотя могла бы и промолчать.

На улице гуднул автомобиль. Вадим дернулся к окну, но сообразил, что это ему сигналят. "Подождут, - сказал он, - ничего." "Неужели он уйдет?" - подумал я. Посигналили еще пару раз.

"А это что еще тут?" - кивнул он на Серегу. "Надо убрать его. В машину комнату."

Он похлопал Серегу по щеке. Ноль эффекта. Нажал ему пальцем за ухом. Серега зашевелился и замычал что-то. "Это его дружок, - сказала Оля, - он с ним пришел." Он взял дружка под руку и попытался поднять. Серега не давался. После невнятного мычанья, он ясно произнес два раза: "уди!" Но ему еще предстояло сказать свое главное за этот вечер слово.

"Я постелила, - сказала Оля, - надо раздеть его." "Щас врач уже придет. Я подумал, не надо его трогать сейчас." Все сочли это разумным. "Давай пока этого, Денис."

"Уди, с-сука, - прохрипел Серый уже вполне отчетливо. Они взяли его с двух сторон. "Руки!" - гавакнул Серега и заехал Вадиму в бровь. Парень он крепкий. С улицы опять посигналили. Оля подошла к окну. "Врежь ему, Денис, - подала вдруг голос Маша.

"Уйди, ма, ради бога." "Правда, Маш, иди в свою комнату," - присоединился Вадим. Какой там. Она присутствовала до самого конца этой бесконечной сцены. "За тобой идут, Вадим," - сказала Оля. Слышно было даже как хлопнула дверца. "Черт, сказал Вадим, - только их здесь еще не хватало. Давай, Денис. Раз, два, три!"

Они выдернули его из кресла. И тутже что-то произошло. Я не понял сначала что.

Только бабий визг и Вадимово: "у-у-у, у-у-у". Потом резь в глазах. У Сереги был с собой его баллончик с газом.

Представьте себе картину: я - все еще на полу, визг, вой. Все трут глаза, Вадим корчится один, закрыв лицо руками. И тут врываются его жена и Антон.

"Папа! Папа!" - кричит Антон. И бросается на меня. "Гад! Гад! - кричит он, - это ты убил папу!" И бьеьт, бьет ботиночком в мою мошонку! И слезы прям брызжут из глаз!

И вошла она.

И вошла она, и все замерли. Заткнулись. Прекратили орать, метаться. И Антон оставил мои яйца в покое.

Стало вдруг так тихо, что слышен был легкий цокот ее ножек по паркету. Боже мой, как же она была красива! Глаза на изможденном лице казались еще огромней. Умные такие, грустные. Она так похудела там!

Полина пересекла комнату, перешагнула через меня, потом через Серегу и взобралась в кресло. Видно было, что каждое движение стоит ей усилий. Она дышала часто, тяжело, дыхание ее было слышно всем. Такое громкое, и так притихли все. Все уставились на нее, на ее выпирающие лопатки, на красный язык. Только Вадим тихо подвывал скрючившись. "Откройте окно," - сказала Полина.

Оля открыла фрамугу. Воздух ворвался. Стало полегче. Мы смотрели на живот Полины, на ее еще не опавшие, идеальной формы, выбритые в больнице сосцы, на стройные ее ноги: несмотря ни на что, она была еще так хороша, что трудно было оторваться. А в глаза не хотелось смотреть. Стоило заглянуть в глаза, как становилось ясно до чего ж ей плохо.

"Вы, - сказала Полина, - перешли, мне кажется, тот предел, за которым человек уже не может называться человеком. Предел, за которым он уже не в состоянии остановить себя. Его можно только остановить насильно. Или я опять преувеличиваю? Скажите, что это не так." Никто не посмел, конечно. "Скажите тогда: для чего вы? Вы задумывались над этим? Для чего? Чтобы гадить? Для ненависти? Для страха? Для страстей, которые уже не приносят ни радости, ни даже успокоения? Для чего вы?"

"Давайте спокойно подумаем, взвесим. Может вы - лишние на земле? Может лучше бы вас не было? Вам не приходило такое в голову? Да, вы способны, я знаю, совершить добрый, как вам кажется, поступок, иногда, даже помочь друг другу, но с тем, чтобы тотчас еще больше навредить, надругаться. Не так ли, Валентин?" Я моргнул в ответ. "Он понял меня. Хотя бы. Вы как? Понимаете, то что я говорю, или, может, такие понятия, как "совесть", "добро" уже исчезли из вашего словаря, может они устарели? Или, чтобы понять это, почувствовать сердцем, надо пройти то, что он, может быть худший из вас, прошел? И через что еще проходит сейчас?" Полина опять посмотрела на меня своими смоляными, еврейскими глазами. "Я плохо говорою, я это знаю. Мои слова не доходят до вас. Я слишком устала за эти дни." Она замолчала, высунув огромный вздрагивающий язык.

Никто не решался перебить ее, пока, но это уже была не та тишина, как когда она начала говорить, когда одно появление ее, ослепительной и такой измученной, заставило всех угомониться и прикусить поганые языки. Было слышно хрипловатое торопливое дыхание Полины. Но и дыхание уснувшего на коврике у ее ног Сереги. И перемежающиеся матерщиной стоны его жертвы. Жена прикладывала к его глазам смоченный водой его платок, в то время как Антон уже пристроился на коленках у Маши и бубнил ей что-то про лазерную ракету и пещеру призраков. "Уже сорок минут как вызвали," - сказала Оля, - может еще раз позвонить?"

"Я понимаю, - сказала Полина, - конечно. То, что я говорю, вам неинтересно. Но я же не могу не сказать это вам! Хотя... хотя почему? Я могу и не говорить, если это никому не нужно." "Да нет, говорите, - сказал Денис, развалясь на софе, - я, например, Вас слушаю с большим интересом." "Скоты, конечно, настоящие скоты, - думал я, глядя на Полину, - зря она, эх, зря!" Но она продолжала.

"Говорят, что правда глаза колет. Похоже, что ничего она не колет, правда. Она не мешает даже. Она просто не нужна. Не-нуж-на. И все. Как не нужны добро, как... как не нужна красота." Она задумалась на мгновенье. "Да послушайте же, - встрепенулась снова Полина, - да послушайте же вы! Минуту! Вы... вы ведь слышите меня в последний раз!"

Все-таки все повернули головы. Даже Вадим. "Что с Вами, Полина?" - спросила его жена, - вам плохо?" "Мне плохо? Вы спрашиваете, плохо ли мне? Я не хочу жить! Не хочу жить среди вас. Я хочу умереть. Да. Я хочу умереть. И я надеюсь, что моя смерть здесь, сейчас, хотя бы моя смерть сделает то, что не смогли и не могли, наверно, сделать мои слова, потому что они слова, только слова и все. И, может статься, вы еще помяните меня, суку, добрым словом!"

"Полина!" - закричал я. Но язык, язык же не слушался меня. Ни движения я не мог сделать, ничего. Чтобы остановить ее. Я только видел, как она схватила зубами этот дурацкий клубок, весь утыканный иголками и, зажмурив глаза, проглотила.




Э П И Л О Г

В больнице я провалялся не так уж долго. Вскоре я уже был в состоянии давать показания следователю.

Что я говорил ему? Да все. Собственно то же, что и в этой короткой повести или длинном рассказе. Немного подробней, естественно, о документах Федорова и о доверенности. Несколько менее подробоно о Денисовых приключениях, о моих отношениях с отцом, с Машей и с Олей, что тоже естественно. Я говорил ему о том, о чем ему хотелось услышать и многое сверх того. Он был молод, но не любопытен, этот мент. Что точно, так это то, что он хотел мне помочь. Как он мне мог помочь? Воскресить Полину?

Он мог помочь мне. И, в конце концов, помог. Защитил меня от людей. Вы видели когда-нибудь, как спускается подводник к акулам? В клетке. Я хотел в клетку.

Я объяснил это ему и наплел еще про пистолет. Он понял, а про мои дела с криминальным оттенком сказал, что "ерунда это все". "Как ерунда?" - не понял я. "Ерунда, - сказал мент, - ерунда." "Может быть. Точней я абсолютно согласен. Абсолютно! Но из-за всей этой ерунды все и вышло!" "Да. Ну и что?" "То! То, что я преступник и мое место за решеткой."

"Все мы преступники," - сказал он и снял, наконец, пиджак. Я налил чаю.

"Что ты расчитываешь найти там, в тюрьме? Одиночество? Там его нет. Покой? Или наоборот - впречатления?"

"Да или нет?" - спросил я прямо. "Нет состава преступления." "То есть я совершил недостаточно, чтобы попасть туда? Хорошо. Что я должен для этого сделать?" "Ерунда это, - повторил он, - к тому же нет тюрьмы более совершенной, чем наше собственное тело."

"Конечно. Я это вполне испытал, когда у меня был инсульт. Я не хотел бы попробовать еще раз, но мне не нужно новое испытание свободой, пусть липовой. Увольте меня. Я не-хо-чу."

"Бывает и домашний арест. Там, кстати, не будет машинки," - он кивнул на листы на писменном столе. Листы пошевеливал сквозняк. "Бывает и домашний. Но это - не мой дом. У меня нет дома."
"У писателя нет дома. В этом смысле?"
"У меня. У меня вообще теперь ничего нет."
"У тебя есть талант," - он опять кивнул в сторону стола.
"Нет. У меня есть правда и умение не растерять ее при весьма трудной операции перенесения ее на бумагу. Может еще чаю?"
"Пожалуй," - сказал мент.
Мы поговорили о его собачьей работе, о политике, конечно, о детях, которых у него было трое: две девочки и мальчик.
"Не темни," - сказал я. "Говори, что я должен сделать?"
Он вздохнул. "Решиться, Валентин. Ты должен, наконец, решиться."
"Ну?"
"Плюнь," - сказал мент.
Я не мог.
Нет. Этого я не мог сделать.
"Плюнь," - сказал он и придвинул свое лицо вплотную. Он глядел в упор. И его синие глаза не мигали.

Я прокашлялся и плюнул.

Он вытер глаза и нос платком. "Ну, видишь, - сказал мент, - вот и все." Он заулыбался. Да и я тоже. Из портфеля он достал уже заполненные бланки. ""При исполнении", - мурлыкал он, - распишись вот тут, где галка. Идите, идите сюда," - позвал он Олю с Машей, молча наблюдавших всю сцену. Они расписались. Бланки были возвращены на место в папку и далее в портфель. Оля пошла собирать вещи, Маша - на кухню - сделать пару бутербродов. Следователь мой вышел вымыть руки, а может - по нужде.

Я остался один в комнате на какое-то время. Я подошел к Полине. Полина стояла в углу, на комодике, чтобы не привлекать лишнего внимания. Я обнял ее, в последний может быть раз, терся щекой о холодную шерсть. Но я уже не плакал.

Да и не Полина это была уже. Зря я разыскивал через Машиных родственников Константина Глебовича - лучшего чучельника Москвы, зря я платил бешеные деньги. Она была прекрасна. Она была вылитая Полина. Но она не была Полиной! И капсула с прахом здесь же, на комоде - это тоже не было Полиной. "Я готов идти!" - крикнул я ему.

Был хороший зимний день. Мороз.

"Зима..." - сказал мент.


Ну, и что вы об этом думаете?