Кара

Молодой писатель Р. отдыхает от писательства. Он сидит на лужайке в Ботаническом Саду, подстелив ненужный свитер: припекает. Свитер трачен молью. Рядом валяется велосипед, крупный рубчик шин в весенней грязи. Народу никого.

Р. не совсем писатель. Он работает в артели. Р. специализацилизируется на убийствах и прочих способах умерщвления. Еще в артели работают мастер по любовным сценам и девушка писателя Р. Она обычно пишет канву и собирает воедино заготовки. Еще она выполняет менеджерские функции, через нее приходит большая часть заказов.

Иногда к ней обращаются за помощью сценаристы или авторы детективов и хорроров.

Убивать людей в кино или в книгах в некотором смысле сложней, чем в реальности. В жизни никто не скажет тебе, подавив зевок: так уже убивали сто раз. Р. работает дома, обменивается файлами по интернету, он посещает видиотеки, где набирает себе сумки видеокассет и DVD. По улице ходит с электронной записной книжкой на случай, если случайный прохожий своим обликом или жестом подскажет ему новый способ, деталь, реплику умирающего или убийцы.

Но сейчас Р. отдыхает. Он достает из кармана телефон, убеждается, что можно еще часок поваляться на травке. Раскинувшись морской звездой, Р. закрывает веки. Веки изнутри красные - солнечные лучи пронизывают их.

Незаметно он засыпает. Ему сниться, что он плавает в море на огромном надувном матрасе, штиль. Кто-то окликает его. Приподняв голову, он видит, что на морской поверхности плавает множество других матрасов всех расцветок и размеров - самые большие с теннисный корт или автостоянку. Люди на них кажутся букашками. Это очень красивое зрелище. Он видит их как бы с птичьего полета, хоть всего-лишь приподнялся на локте.

А вот он на шоссе. Едет на своем велосипеде в потоке машин, но это совсем не напрягает, потому что и автомашины, и другие велосипедисты, и мотоциклисты едут с одной скоростью, как будто их просто несет течением этой реки-шоссе. Так ездят в Хельсинки, куда он недавно выезжал на фестиваль рекламы, но это точно не Финляндия, потому что за обочинами шоссе тропическая растительность. К нему приближается группа из нескольких велосипедистов. Они иностранцы. Самый бойкий спрашивает, не возражает ли Р. против импровизированного интервью. Р. не возражает. Он уже раздал сотни воображаемых интервью.

Р. сидит за квадратным столом, интервьюер расположился напротив, сбоку женщина с рыжей шевелюрой и острыми чертами лица, по левую от нее руку парень в футболке с шрамом на раздувшемся бицепсе. При этом они все еще едут на своих велосипедах по рассекающем тропики шоссе. Это не удивляет Р. - во сне и не такое бывает. Он не умеет сказать себе во сне "это же сон", как некоторые. Зато, проснувшись, Р. с профессиональной цепкостью извлекает из сна нужное. Вылавливает как есть, не пытаясь разобраться в том, как сон устроен. Кто ж знает, что там в тине сна было, мы-то, смертные, имеем дело с уже извлеченным на поверхность.

- Возможно, вам нередко задают этот вопрос. Сколько персонажей вы лишили жизни за свою карьеру? - улыбается интервьюер.

- Вы правы, это первый вопрос, который мне задают. Я не знаю. Много. Очень много, тысячи и тысячи. Если захоронить их по-христианскому обряду, кладбища заняли бы гектары. Но виртуальный пепел развеет ветер.

Интревьюер улыбается. Р. тоже.

- Не боитесь ли вы, что при таком массовом производстве все сюжеты об убийстве будут, наконец, исчерпаны?

- Я бы мог сказать Вам, что все мелодии, сочиненные человечеством, состоят из двадцати восьми с половиной нот (напоминаем, что это сон). Но у меня есть для вас другое объяснение: появляются новые технологии, новые реалии. Да и люди меняются. Не меняется только потребность наблюдать величайшую загадку жизни - смерть.

Рыжая и атлет довольно переглядываются. Р. достает из подседельной сумки пепси, отпивает, не переставая крутить педали.

- Не приходилось ли Вам задумываться о том, не умножает ли Ваше творчество жестокость этого мира, и так, кстати, жесткого?

- Я нередко думаю об этом. Сказать честно?

- Да, пожалуйста.

- Я не знаю ответа на Ваш вопрос. Может быть, вид крови и насилия распаляет воображения зрителя, читателя. А может быть, виртуальная жестокость действует как прививке: в человеке вырабатываются антитела для борьбы с жестокостью, чей ослабленный вирус, введенный через масскультуру, убивается. Появляется иммунитет. Я подозреваю, что работает и то, и другое. Кто знает... А Вы сами как думаете?

Они переглядываются, Р. даже кажется, что качок в футболке делает какие-то движения-знаки ногой под столом.

- Окей. Я отвечу Вам. Позже.

Он, кстати, говорит на незнакомом языке, но язык понятен.

- Ваша профессия не мешает Вашей личной жизни? Не примеряете ли вы невольно свои сюжеты к Вашим близким?

- Ну... когда вас обсчитывает официант в кафе, вы мысленно говорите "чтоб ты издохла, стерва". Вряд ли Вы действительно мечтаете о ее гибели. По природе я мягкий человек. Вы знаете, я ни разу не ударил ни женжину, ни животное.

- Ты сам - животное - внезапно вырывается у Рыжей. Интервьюер быстро оборачивается и женщина отворачивается, как будто и не говорила ничего. Может она и правда молчала все время.

- А вот такой вопрос. Вам приходилось убивать детей? И вообще, часто ли вашими жертвами становятся ни в чем не повинные люди?

- Я понимаю, куда вы клоните. Я работаю в основном в массовых жанрах. Законы боевика и фильма ужасов требуют выверенного баланса невинно погубленных и уничноженных "за дело". Это соотношение обычно колеблется в районе 1:3. Да, я убивал детей. Это... Неприятно. Но это ничтожный процент.

- Рудольф, отдай его мне, - говорит качок в футболке. Давно уже понявший, к чему идет дело, Р. пытается оторваться от преследователей, привстает на педалях, велосипед вихляется из стороны в сторону, но не прибавляет в скорости. Всех просто несет как щепки прозрачный и плотный поток шоссе-реки. И скорость потока растет.

- Может быть у Вас есть еще вопросы? - пытается выглядеть невозмутимым Р.

- Да, есть.

- Что ж, задавайте. А то поток, кажется, убыстряется. Что же Вы молчите? Хорошо, давайте я задам вапрос. Кто вы?

- Ты догадлив, червячок. Мы не журналисты. - интервьюер сминает диктафон в кулаке. Это был не диктафон, а всего лишь коробочка из-под детской машинки.

- Окей, червячок. Я задам тебе вопрос. Тебе, червячок, наверное приходила в голову такая мысль: а каким способом смерть поимеет тебя самого? Ты изобрел себе свою собственную смерть? Обидно было б доверить такую родную, интимную смерть коллеге-щелкоперу? А, червячок?

Р. ничего не отвечает. Поток убыстряется, это видно по несущимся по обочинам пальмам и баобабам. Они мелькают как в окне поезда. Река льется под уклон, это уже видно глазом. Автомобили и мотоциклисты в сотне метров впереди видны до половины, по пояс; в вдухстах - не видны совсем.

- Что замолчал, червячок? - заглядывает ему в глаза интервьюер. - Не придумал еще? Да не может быть. Окей, тогда у меня для тебя есть кое-что.

Пот капает со лба Р на свитер. Он все еще пытается крутить педали, хотя скорость и так чудовищна. Поверхность потока неправдоподобно наклонна. От скорости велосипед мотает из стороны сторону так, что Р. с трудом держится в седле. Там водопад?

Внезапно тропический поток вливается в одну из московских площадей. Р. в своем траченом молью свитере на велике с грязным рубчиком толстых шин вертит головой в потоке машин. Но это уже обычный поток, родной, с лезущими внаглую девятками, с гудящими сараями-внедорожниками. Кроме него на площади велосипедистов нет, никто не преследует. Р. Выруливая одной рукой, он вытирает рукавом свитера пот со лба. Надо, однако, выбираться из гущи, пока не раздавили.

И тут ворот свитера начинает наползать на подбородок. Неотвратимо. На рот, на глаза. Ничего не видно. На брови. На бровях ворот останавливается. Автомобили истерично гудят слева и справа.

Наконец, он просыпается. Солнце в зените. Небо без единого облачка наискось пересекает стриж. Уф, - неуклюже встает Р. и вытирает запястьем капли пота. - Заснул, однако. Сколько ж я спал, интересно, - думает Р. Ищет глазами велосипед.

Напрасно. Велосипеда уже нет.